Все записи
14:11  /  17.04.17

1136просмотров

Узлы на простыне. 5

+T -
Поделиться:

ГЛАВА 17

Утро бледно упало на подушку. Все было как всегда. Я проснулась и первое, что увидела, — холодные краски осеннего рассвета. Октябрь. Этот месяц по московским понятиям, иной раз, вполне мог уже быть зимним. Как ни странно, живя в городе, я каждое утро могла наблюдать восход у самого горизонта. Дом стоял на холме, том самом, подумалось мне, где когда-то стоял лагерь тушинского вора. Вот тут, на этом самом месте, на самой горке, стоял шатер, иль что там у них было, избу, наверное, построили. И тут жила Марина Мнишек. И точно так же смотрела, как встает солнце.

Перед моими окнами открывалась далекая перспектива на восток. Завод, со всеми своими цехами и трубами, простирался на большом пространстве, мешая застройкам, новым захватам жадных до московской земли строителям и хапугам.

Связь времен четко прослеживалась осенью и весной, когда приходилось ходить прямо через пустырь, где не было ни асфальта, ни плит, ничего, что могло бы сохранить обувь чистой, и если повезет, сухой. То, что по плану архитекторов должно было служить связью с большим миром и вести из закоулков Комсомолки к метро, которое было не так уж и далеко, было узкой тропинкой тротуара и слишком близко соседствовало с лужами проезжей части, которые нещадно разбрызгивали проносившиеся машины, стремившиеся выскочить отсюда, из этой западни, на шоссе, и влиться в поток таких же, подобных им существ, занимающих несоответственно большое место на дороге.

Я стряхнула с себя странные размышления о машинах. Наверное это Ариадна вчера завела меня. Все это глупости. Главное теперь, выяснить, что это за шов.

Я ни на минуту не сомневалась, что все, что говорила вчера Дна, было пустой, не значащей ничего болтовней. Ну мало ли что послышалось человеку. Я три года пролежала в больнице, и неделю в сознании, но ни слова не было сказано, куда и как делось содержание моего живота. Но срок же был небольшой. Скорее всего произошел выкидыш. При таких травмах это совершенно нормально. Мне даже в голову не пришло спросить, что стало со всем этим.

Почистила зубы. Напротив меня во всю стену было зеркало. Подняв рубашку, я увидела этот шрам. Ну разве так режут? Ясно же, что это, наверняка травма. Откачивали кровь. Внутреннее кровоизлияние. Главное — не надеяться. Да на что надеяться-то? Что за бред. Я три года в коме, а мой ребенок жив и его, никого не спросив, отдали куда-то.

— А кого они могли спросить-то? Дома лежала мертвая бабушка.

Я передернула плечами. Если бы мне кто-то рассказал такое, я бы подумала, ну что за триллер, напридумывают же фантастических ужасов.

Накинув халат, потихонечку поплелась на кухню. Александр ушел, но его записка лежала на столе, прикрывая банку кофе.

— Скоро вернусь. Никуда не уходи. Я отвезу тебя к врачам.

Итак, я осталась одна. Последнюю неделю я постоянно находилась в обществе неизвестно откуда возникших незнакомцев. Конечно, это все были хорошие люди.

Я оказалось выдернутой из привычной среды, без бабушки, без любимого, без подруг, без института. Исчезли надежды на будущее, да и настоящее было странно и казалось туманным сном, где все происходит помимо моей воли и желания. Хотя все и посмеивались над моей головой, но я все же помнила, что случилось ночью между мной и Сашей. Не могу сказать, что я сознательно шла на этот шаг, тут не было осознанной воли и стремления к близости. Наверное и для боксера это было порывом, обычное дело, когда мужчина и женщина оказываются в непосредственной близости и… желание близости… Нет, не так. Вот голова… В непосредственном контакте, и желание стать еще ближе… Да звучит все это значительно более нелепее, чем происходит… В свете последних событий, последних для меня… Наверное это все так обычно и банально, раз Дмитрий считает это взрослой жизнью.

Но для меня это был шаг к жизни. Я улыбнулась, вспомнив сильные руки великана, покачивающие мое тело, как на волнах. Одна рука прижимала меня к себе, другая… Да, было хорошо. Очень хорошо.

Я пошла в ванну, и встала под горячий душ. Закаляться я не собиралась, и, хотя движения давались мне с трудом, ощущения, чувственность, ароматы и запахи, желания и сознание возвращались ко мне в полном объеме. Обтеревшись пушистым полотенцем, я вдруг почувствовала дикий голод.

Никуда не уходи, ну конечно, никуда не уходи. А кушать? Или он думает, я буду духом святым питаться. Медленно, но решительно я оделась и открыла дверь. Я уже закрывала ее за собой, когда вспомнила, что в магазины ходят с деньгами. По-другому там ничего не дают.

Этот вопрос, как-то не приходил мне раньше в голову. Вот! Все-таки неплохие ребята со мной цацкаються, раз я до сих пор не вспомнила о деньгах!

Я вернулась в квартиру и открыла шкаф. Отлично помня, что бабушка всегда копила деньги в сберегательной банке, я залезла в самую глубину стенного шкафа. Под платьями и пальто, кофточками и блузочками, под бабушкиными отрезами и обрезками, стояла сберегательная банка домашнего разлива. Вот они — свернутые в трубочку и стянутые резиночкой деньги.

Хорошо, что за эти три года не было денежной реформы, подумала я и вытянула купюру. Денег было не много, я не стала пересчитывать, отлично зная бабушкины возможности. Но первое время с голоду я не умру. А там… пойду работать. Я же еще могу что-то делать, пусть даже в магазин. Я грамотная, умею считать и обращаться с компьютером.

Я тихо шла. Моя деревянная палка успокаивающе постукивала, считая мои шаги. Суставы болели. Колени разучились сгибаться и разгибаться.

Впереди я увидела дом Дмитрия. Его подъезд возник вдруг, прямо на моем пути. На мгновение глаза проделали со мной великолепный трюк. Я четко и в красках увидела, что Митька идет мне навстречу. Да, вот, дверь подъезда открывается, и он выходит; выходит, видит меня и радостно спешит ко мне, обнимает за талию и шепчет мне на ухо что-то нежное и тихое, что так возбуждало меня всегда. Иллюзия была такой осязаемой, я так четко видела и Митьку и ощущала его руки, и слышала его слова, что в какой-то момент воздух перестал проходить в легкие. Я просто перестала дышать. В голове, не в сердце, в голове началась пульсация, кровь решила хлынуть прямо сюда, вся, что была. Я почувствовала, что сознание уходит от меня. Вместе с реальностью воображаемой картинки и ощущения близости стала надвигаться темнота, кровавая темень. Я покачнулась. Мгновенный страх, что я снова потеряю реал, и… уже не смогу вернуться, смешался с возбуждением. Я падала, и ничто не могло меня удержать. И тут я почувствовала чьи-то руки. Они подхватили меня, вцепились в меня, сделав мне больно, и тем самым, зацепили мое сознание на поверхности реала. Я медленно опустилась на землю, чуть припорошенную выпавшим за ночь снегом.

— Стоять!

Я оглянулась.

— Куда это ты красавица отправилась? А?

Я услышала голос Ариадны и удивилась. Передо мной появилось ее круглое лицо и рыжие волосы.

— Ты собралась далеко? Уж не к любимому ли? Ну, вставай потихонечку. Вставай.

Я оперлась на ее здоровое плечо и медленно поднялась, палка, опять же, тоже пригодилась.

— Ну, — требовательно смотрела мне в глаза толстушка.

— Да в магазин я пошла. Покушать, ты знаешь.

— Еще как знаю! Я как раз к тебе и ехала, подумала, что люди, вышедшие из комы, обычно лопают за двоих. Пошли. Я оставила сумку у тебя в квартире. Ты знаешь, дверь неплохо было бы и запирать иногда.

— А я не закрыла?

— Нет, представь себе, нет! И о чем, дорогуша, думаешь?

Я оглянулась на окно Митьки. Все было как тогда, в тот вечер, когда этой же дорогой я шла к нему на свидание, тоже мимо окон его квартиры. Только тогда они были темные, а теперь уже утро, и было непонятно, есть ли там кто-то.

— Ну конечно есть. Даже если он ушел на работу, там его жена, и ребенок, — напомнила мне ситуацию Дна.

— Об этом я не забываю.

Странно, даже физическое удовлетворение, которое я получила сегодня ночью, не заглушило тоску и боль. Мне даже показалось, что то удовольствие, которое я испытала с Александром, сейчас усилило мои ощущения почти физических страданий от так осязаемо возникших воспоминаний.

Мы потихонечку вернулись домой. Чайник быстро застрекотал, на сковородке плевалась маслом яичница с колбасой.

— На вот, понюхай, — Днуха протянула мне тонко отрезанный кусок сырокопченой колбасы.

— Ешь, и ни о чем не думай. Тебе поправляться надо, на ноги вставать. Ты посмотри. Ты же одна осталась.

Она суетилась на кухне, уютно чувствуя себя тут, в этом заброшенном, запыленном жилище. Казалось, что была война, и все ушли на фронт, и некому и незачем было объявлять об этом. Все выглядело нежилым и брошенным.

Но Ариадну это не смущало. Она нарезала колбасу, мыла помидоры и яблоки. Открывала банку красной икры.

— Красную тебе купила. Черную нельзя есть, это зародыши.

— А красная что — не зародыши что ль?

— Зародыши, но рыба глупая это, за зародыши не считается.

Я сидела на кухне, и чувствовала, что земля уходит у меня из под ног. Значит, это иллюзия была вчера, когда я на минуту забыла о Митьке. Впрочем, и не забыла, просто перестала думать вообще.

— Три года разлуки это срок, — посмотрела на меня итальянка. — В общем-то, он ничем тебе не обязан. Все правильно, никто не виноват.

Небольшая пауза заполнилась щелчком вскипевшего чайника и звяканьем чашек.

— Ты к нему что ль шла?

— Да нет же, я в магазин шла.

— А думала о нем?

— Да.

— Ну понятно, я понимаю, ты не думай.

— Знаешь, это пройдет когда-нибудь? А?

— Что?

— Ну, знаешь… когда земля из под ног уходит от тоски и бессилия что-либо изменить.

— Не знаю. У меня такого не было. Я слава богу, не влюблялась. Не думай об этом. Забей. На вот, ешь. Петька сегодня пошел на работу. Так что должен узнать что-нибудь о детях твоих.

— Не верится мне в это все.

— Тебе надо учиться вышивать крестиком. На тех окнах надо поставить крест.

Дверь в коридоре распахнулась, и все его пространство занял Александр.

— Ну, как вкусно пахнет. Я тоже лопать принес. А тут Днуха. Вовремя.

— Ты что же это, не закупил сюда еду вчера?

— А ты знаешь, сколько было времени вчера? Я вот проснулся и сразу пошёл за едой.

— Долго же ты ходил… за едой.

— Ладно, поехали в больницу, потом поедем в Новоиерусалим. Разведать, что там вообще и где.

— Ну я с вами, не против? Буду присматривать за коматознцией.

— И в больницу пойдешь?

— Нет, к этим жуликам не пойду, в машине вас подожду.

— В какой машине? Ты что купила уже?

— Мальчик, если я вам скажу, что я нищая, у меня нет машины, я невоспитанная и ругаюсь матом, шизофреничка, неврастеничка, астматичка, ковыряюсь в носу, у меня перхоть, мандавошки, глисты, триппер, что я замужем, у меня восемь человек детей, я постоянно ношу грязные трусы, не мою шею, хожу в свитере с грязными рукавами, и дырявых ботинках, имею судимость, у меня различные тики, эпилептические припадки, лунатизм, я пью, пускаю слюни, плюю повсюду, нюхаю клей, бензин, пятновыводитель, храплю…

— Ничего себе, ну и тирада…

— Скриплю зубами, ковыряюсь ногтями в зубах, мне не нравится Достоевский, ненавижу музыку, терпеть не могу танцевать, пишу с ошибками, у меня потные руки, постоянно течет из носа

— Да ладно.

— Я хочу, чтобы началась война, и тогда я стану предателем, я лентяйка, воришка, зоофилка, у меня воняет изо рта, у меня темные мысли и садистские наклонности, я рассказываю друзьям подробности своих интимных отношений.

— Да все рассказывают.

— Вы согласитесь, молодой человек, со мной ехать в Новоиерусалим?

— Днуха, ну уже спросить ничего нельзя…

— Так ты посадишь меня в свою машину?

— Ладно, ребята, по коням, день сегодня…

— А что с днем?

— Я думаю, мы сегодня найдем то, что ищем.

— Надежды, чувства, эмоции и прочее.

Я села рядом с Дной на заднее сидение.

— Все это напрасное… и лишнее.

— А что?

— Единственное для нас спасение, кстати, ты не боишься, что со мной придется делиться кладом?

— Мы сейчас еще одного кладоискателя возьмем. Он за приборчиком побежал. Команду соберем.

— Это правильно, единственное для нас спасение, — Днуша тряхнула рыжими волосами. — Это существовать по образу и подобию китайцев, ибо они прогрессируют именно так, как должны… — она поправила мне воротник куртки. Шарфик плотно обтягивал мою шею. — Они не существуют как личности, а только служат на благо общей системы.

— И когда ты это поняла? — Александр оглянулся и подмигнул мне.

— Да я многое поняла, когда месяц назад нажралась водки, как, например, то, что мы все никчемны и являемся экспериментом инопланетян, и скоро всех нас не станет, ибо мы не выполняем обязанности, назначенные нам, подаваясь в веру, религию. Вы никогда не задумывались над некими феноменами, которые полностью опровергают объяснения эволюции, но их умалчивают, чтобы не вызывать панику.

— Ты сегодня что, Говорухиным работаешь?

— Да нет, я просто подумала, ты знаешь. Когда я увидела, что наша коматозница падает, я подумала, вот так упадет, и опять в кому, что делать будем? Я лучше поболтаю. Думаю, ей нужно как можно больше внешних раздражителей.

— Да сегодня будут вам раздражители. Гарантирую.

Больница встретила меня пустотой коридоров. Кабинет глав врача тоже был пуст. Невольно я вспомнила о похождениях Ариадны. Но ждать и искать мне не пришлось.

— А, уже ходишь одна, без сопровождения?

Алик Витальевич появился внезапно, как привидение. Хотя, я никогда не видела, как появляются привидения, может этому предшествуют какие-нибудь звуки, шипение, пар, туман, холод. Тут ничего этого не было. Просто тихий голос за спиной, заставивший меня вздрогнуть.

— Ты чего пришла? Что-то не так? Хочешь еще в этой палате полежать? Так мы тебя не гнали. Сама ушла.

Да, встреча была явно не дружественной.

— Алик Витальевич дело в том, я хочу узнать, что это за шрам?

Без всякого стеснения, как человек давно и тяжело больной я расстегнула джинсы и опустила их на животе, показывая доктору нужное место.

— Спрашиваешь? А сама что? Забыла?

Я с удивлением посмотрела на врача. Странно все-таки он разговаривает. Почему он думает, что я должна помнить откуда мой шрам.

— Так получилось док, я была в коме. На случай, если вы тоже чего-то не помните.

— Тебя вроде машина сбила, или поезд переехал?

Мне вдруг пришло в голову, что врач мог смениться, и тот, кто меня оперировал, или лечил, давно уже мог перебраться в другое место, или даже в мир иной. А этот, новенький с иголочки, и знать ничего не знает, откуда я взялась и зачем тут так долго лежала.

— А дайте мне историю болезни, — я вдруг вспомнила, что раз была болезнь, наверняка есть и история.

— Это вряд ли. Мы такие вещи не раздаем направо и налево.

— Но, док, мне нужно, я хочу пойти в клинку платную, чтобы там пройти курс реабилитации, и полного выздоровления. Что же я приду, и на пальцах буду докторам объяснять, что со мной было и как?

— Послушайте, дорогуша, вы уже вполне реабилитированы. Вы даже врать научились сходу. Сбегать без выписки, врать без необходимости. То к вам ни одна живая душа не приходит за три года, то вы пойдете в платную клинику? Где, как говорится, деньги, Зин?

— Мне дает любимый, — снова соврала я, ну ничего не могла с собой поделать.

— После комы организм обезвоживается, и, как минимум, необходимо 2 месяца реабилитации. Надо учиться заново ходить, а не то что трахаться. А вы сбежали. Что теперь вы от меня хотите?

Чего-то я не понимала. Наверное, мне правда с головой что-то делать надо.

— Тогда объясните, откуда у меня этот шрам?

— У вас было внутреннее кровоизлияние в брюшную полость. Вас это устраивает? Кровь нужно было… да что я вам объясняю.

— Да ничего хорошего, док. Выписку мне дайте из моей карты. Это ведь можно седлать?

— Хорошо, я подумаю в этом направлении, приходите завтра.

— Док, а я не родила у вас тут близ… — я запнулась, мне вдруг показалось, что звучит все это дико глупо, и фантастично. Мысль, что меня отсюда прямым ходом увезут в сумасшедший дом, заставила меня замолчать.

— Док, я у вас никого не родила?

Я договорила эту фразу, хотя и было очень стыдно озвучивать это. Да, какая разница, как я буду выглядеть. Что мне этот доктор? Мне почему-то пришел на ум детектив Пуаро, смело обвинявший любых подозреваемых в любых преступлениях. Ведь это так сложно в лицо сказать, что вы мразь украл, или убил и должен вот сейчас, немедленно признаться во всем! Реальный Пуаро наверняка имел бы толпу врагов и слыл бы сумасшедшим.

А вдруг, у меня где-то ходит малыш, без мамы, сидит в отказниках, или в доме ребенка, или, что у нас сейчас существует для сирот.

— Девушка, вам и правда нужно все-таки курс, хоть какой никакой.

— Но, док, — он повернулся к двери своего кабинета, и я буквально схватила его за хлястик халата. — Док, но ведь я была в коме. Вы могли его куда-то, кому-то отдать. Кому? Скажите, док. Я же мать, это лучше, чем чужие люди.

— Вы думаете? А ваша мать где? Я ни разу не видел ее за все время вашего тут пребывания.

— Моя бабушка умерла.

— Какое совпадение!

— Док, кому вы отдали моего ребенка?

— Мне вызвать охрану? Приходите завтра, и сюда не поднимайтесь. Я все оставлю для вас внизу, в приемном отделении. До свиданья, и лечите голову.

Он хлопнул дверью перед моим носом.

— Ну что? — Дна ждала меня у машины.

— Ничего. Даже историю болезни не дал.

— А про шрам?

— От травмы. Оперировали брюшную полсть. Но завтра обещал выписку дать.

Дна уже манипулировала с мобильником.

— «Хирург», выйди-ка, мальчик. Мы тут у входа, немного отъедем к воротам, чтоб тебе не светиться перед камерами охраны.

— Тихо в лесу, — запела она, усаживаясь в машину. — Только не спит барсук. Уши свои он повесил на сук и тихо танцует вокруг.

— На кого, говоришь, повесил? — хохотнул Александр.

— Да на сук… но это не главное… главное, что ухи… Нужно было мне с тобой пойти, и чего я не пошла. Подумала, что тебе они лучше скажут, а я-то уже успела тут поругаться.

— Может мне нужно было пойти?

Машина отъехала от центральных ворот больницы и свернула в переулок, в тень одной из аллей разбитого тут парка.

Петька выбежал к нам без халата, в свитере и крутке нараспашку. Быстро нырнув в машину, он махнул рукой.

— Ну что?

— Ничего, голубчик, без взлетов. Ничего ей не сказали, придерживаясь официальной версии шрамирования во время аварии. Ты отпросился?

— То есть дырку от бублика вам подсунули?

— Ну не совсем бублика, завтра все же выписку из медкарты обещали. Скорее сушку.

— Сушка тоже бублик, только семимесячный.

— А если ребенок был семимесячный и умер? И они не хотят ее растравить?

— Думай о человеке самое худшее и ты никогда не ошибешься.

— А вы что, за кладом?

— Да, едем за кладом, или развлекаться, не важно.

— А тебе что удалось узнать?

— Нет, девочки, после такого вазелина, вам уже не светит что-либо узнать тут, или утащить. Они, похоже, сами тащатся.

— Ну и жаргон у тебя, медик.

— Давай, боксер, ты ему пояснишь, откуда берется грамотность, а я научу материться. У меня второе лучше получается.

— А откуда она берется?

— У меня тройка по русскому была, — мотнул головой Саша.

— Понятия не имею. Ты ж у нас тут красноречив, как Цицерон. Если б я знала, я сама б и рассказала.

— Давай лучше сразу научим его материться?

— Так сказать — с места в карьер…

— С корабля на бал…

— С возу…

— Все-таки непонятен мне женский мозг…. Ну чего ты, Ариадна, видишь криминал там, где его и быть не может.

Пауза, которая возникла в этой перепалке вовсе не говорила, что Днушке нечего было ответить. Она расстегивала свою новую, черную куртку и разматывала шарфик. В теплой одежде и шарфе она казалась почти колобком.

— А вот тут ты не прав, — «хирург» достал из кармана листы, свернутые в четыре раза. — Вот ваши листочки. Вы знаете, что я нашел?

— Что?

— Что, что! Все они мертвы! Весь список!

— Ну и что? Это же больница. И вообще, человек смертен.

— Смертен, но это были практически здоровые люди. Максимум, что они могли провести в нашей больнице — день-два. А застряли тут, в морге навсегда. Все они или лежали в морге, или еще лежат.

— Неслабо подлечились.

— Тогда, если у меня правда был ребенок, может он тоже умер?

— Да успокойся ты, давай не будем торопиться. Нужно все разведать как следует!

Мы выехали на Волоколамку. Как и предполагалась, к нам присоединился Макс. Я не знала этого парня. Александр представил его как своего старого друга, школьного.

— Учились вместе. Будет клад шуровать металлоискателем.

Небольшой, лысоватый, со светлыми волосами и длинным, почти до губ носом, он смешно разговаривал, шевеля усами, полностью прикрывавшими верхнюю губу.

Они закинули мешки и сумки назад, в багажник.

Петька пересел к нам. Учитывая мой и его ничтожный вес, мы вполне сходили за одного человека.

Разговор завис, вопросов было много, ответ пока только один — мертвый. Вернее, — мертвецы. Я молчала, берегла силы, да и Ариадна вполне ориентировалась. Кажется, она не могла упустить ни единого варианта развития, или возможного развития событий.

— Пока она была в коме, ее могли использовать как суррогатную мать для биологических экспериментов с геномодифицированными детьми.

Громкий хохот «хирурга» вызвал резкое движение толстушки. Она шлепнула его по худому колену.

— Нечего ржать. Ты вообще ничего не поминаешь!

— Скорее всего просто продали ребенка, — внезапно прозвучавший голос Александра заставил меня вздрогнуть. Было сюрпризом, что он все-таки допускал возможность, что у меня был ребенок. Версия Дны обрастала мясом размышлений.

— Может это вообще был не ребенок этого, что к нам приходил, — Петр так сроднился со мной, что выразился именно так, и я это заметила. Теплое чувство, что я не одна, заставило меня улыбнуться.

— Ты еще скажи, что ее тело сдавали для секс услуг. А главврач — это этот, как его, сутенер. А Сонька была любимой шлюхой клиентов. «Убить Билла» — хороший фильм. Но неубедительный.

— А что, почему нет?

— О чем речь? — Макс обернулся к нам. Видно было, что мысли его где-то далеко от этой машины и нас, ее пассажиров.

— Тебе нужно делать что-то с релевантностью и ингибированием пуберантных стремлений.

— Черт возьми, а это что такое?

— Половое созревание. У Соньки на животе шрам.

— И что у нее с животом? Я не понял.

— То же, что и с головой. Выращивание клеща.

— Послушай, а может они кесарили, потому что, ну, ребенок пострадал при аварии, и они его вытаскивали? — Саша даже обернулся.

— При маленьких сроках не кесарят. Кесарят только взрослого младенца. Которого другим путем не вытащить. И кроме того, он был живой, потому что мертвых бы вытащили по кускам, через другое отверстие.

— Ну и жуть. Какие жуткие вещи вы говорите.

— Ей память стерли, перепрограммировали электрошоком, синтетический наркотик, гипноз, а подсознание работает. Идут воспоминания о докомовом периоде.

— Ага, ускорение регенерации, повышение иммунитета.

— Программа стирания памяти не полностью сработала.

— Я вижу, вы развлекаетесь вовсю.

— А ты черный археолог? С металлоискателем?

— Ну не моя основная работа.

— Петька, ты несерьезен. Тут правда что-то происходит. Ты же сам говорил, сам только что сказал, что весь список мертвый. И умереть они сами от своих ран не могли.

— А может это пересадка органов? А в ее случае, при зародышевом развитии у младенца определенные органы модифицируют, ну там чтоб печень и почки помощней были, типа, чтоб наркоту перерабатывали вчистую, без рецидивов.

— Давай, все-таки, Петь, у тебя что в голове, то и на языке. А в голове у тебя пусто.

— Зря ты так Дна. Органы может купить кто угодно. Кто имеет связи и с криминалом, и с медициной, и со спецслужбами. Их вообще могли продавать на вывоз из страны.

— Да как бы они их вывезли?

— Спецслужбы имеют свой коридор, воспользовались служебным положением.

— Да что вы спорите. Органы могут купить наркоманы из шоу бизнеса, посадившие свои на наркоте.

— А кто там наркоман?

— Ты как дите малое и неразумное… попала в мир сказок. Человек тебе реальные вещи толкует, а ты как в подвале жила. Да тот же Бобров, и Фарисеев. Им что, им проще один раз в 10 лет поменять печень.

— Да перестаньте вы… такие… я не знаю. Врачи у нас наблюдающие. Я точно знаю. Что они могут заменить? Ничего. Это вообще все теоретики, которые знают как лечить, но сами не пробовали.

— Ладно археолог. Ты сказал свое слово.

— Его слово еще впереди.

— А стволовые клетки? Забыли?

— Мы что, решили все перебрать?

— Нет, мы должны хоть как-то представить себе фронт работ. Нам же нужно разобраться. Или ты хочешь наплевать?

— Может зря я оттуда убежала? Узнала бы все.

— Ага, или трупом еще одним лежала бы уже.

— Если так, у них была возможность это сделать сто раз. И подозрений не было бы.

— Идиотка все ж. Или кома так действует. Тебе Петька что сказал? Что это здоровые практически люди в морге. А у тебя мозг в отрубе. Мозг в отрубе, — повторила Дна и замолчала. — Мозг в отключке был!

— А что — со стволовыми клетками — отличная гипотеза, — все-таки Петр не мог воспринимать все это серьезно. Он хихикал и его настрой передавался остальным, кроме Днушки, которую, казалось, ничто не могло сбить с пути подозрений.

— Но стволовые клетки берут у абортируемого материала.

— А тут целый младенец. Его могли целиком на стволовые клетки пустить.

За окном проносились деревни. Голые деревья, успокоенная и мертвая природа никак не участвовала в этом разговоре. Все это в пору было услышать в каком-то триллере.

— Все это слова. Кто-нибудь из вас обладает достаточной подготовкой, чтобы пойти разобраться в том, что происходит в больнице?

— Послушайте, отвези меня, Саш, к акушерке. Я не хочу с вами ехать.

— Да ладно тебе, Сонька, успокойся. Завтра он тебе даст выписку из истории, и уже с ней пойдем к акушеру. В гинекологию. Всем, кому сможем, покажем твой шов. Это уже будет улика. Ты понимаешь? Их ложь, это улика. А что ты знаешь о стволовых клетках?

— А ты не знаешь?

— Ребята, это те клетки, которые подкалывают Ющенко, чтоб он так выглядел?

— А что Ющенко? Он теперь может пить молдавское вино сколько пузо вместит. И не думать о коже лица. Хуже-то не будет. А будет — никто не заметит.

Все дружно рассмеялись.

За окном открывался вид, который даже без чьих-либо комментариев привлекал общее внимание.

— Вот! Смотрите! — Александр вдруг заговорил как-то по другому. — Я из детства помню. Моя бабка все время говорила про этот Новоиерусалим. Она описывала это место, как самое красивое в своей жизни, захватывающе красивое.

— Ну да, горка.

— Да, точно, горка, она говорила, и внезапно, вдруг… такой золотой купол. Такая красота.

— Видно, что описывать красоты не в ее круге профессиональной деятельности.

— Да, и не в моем тоже.

Машина бодро въехала в ответвление дороги к храму. Монастырь не выглядел оживленным. Ворота были закрыты. На площадке перед монастырской стеной стояла пара автобусов, ожидавших своих туристов, скорее всего детей.

— Пошли, разведывать будем.

— Да погоди ты. Дай нам, что там у вас было-то? Расскажи хоть, или рисунок дай. Сонька, ты можешь толком сказать, что вы нашли?

— Значит, мы с Сашей думаем, что там под куполом церкви Воскресенского храма…

— Так, готовые выводы нам не надо. Что там на плите?

— Владимир святой, крестивший Русь, герб Марины Мнишек, схема Новоиерусалимского монастыря, и надпись. «Здесь вода останавливается». На латыни.

— Так, ясно… И никакой схемы проезда…

— А на схеме, вы все толком рассмотрели? Там нет отметки, крестика, галочки, хоть что-нибудь?

— Ничего. С лупой все рассмотрели. И фольгу золотую сняли. И с обратной стороны фольгу рассмотрели.

— Мда. И вы решили, что прямо по центру купола главного храма?

— Да.

— А вода тут при чем?

— Ну… — замялась я. — Обтекает маковку купола…

— Ясно… пошли.

Небольшая дверь в центральных воротах пропускала тех немногочисленных посетителей, что приехали сюда в такую погоду. Киоск с книгами и альбомами музея, или монастыря, я даже не знаю, как точнее сказать, — не работал.

Внутри вообще все было пусто. Подземная церковь Елены и Константана показывала свои купола из околостенного рва. Вход в нее был отдельно, справа. Недоуменно оглядываясь, мы спустились в подземную церковь. Все было отштукатурено, побелено. Ничего лишнего, никаких рычагов и выступов, которые бы могли быть повернуты, или что-то такое.

— Куда же они все спрятали?

— Туда, где можно найти, но нельзя раскопать.

Мы поднялись наверх. Воскресенский собор и подземная церковь не сообщались, двери между ними была закрыты.

— Да черт возьми, все же закрыто. Тут ничего не поймешь.

Вход в Воскресенский собор был с другой стороны. Вот никогда не думала, что внешний вид может быть так обманчив. Роскошный купол, золотой громадиной протыкающий небо — внутри выглядел голо и заброшено. Все было перегорожено, храм практически был закрыт. Не было речи пройти внутрь и встать под купол в центре. Металлические решетки строго хранили не восстановленные развалины. И лишь в уголке, при входе, справа, у стеночки работала лавчонка, в которой продавались свечки, иконки и прочая мелочь в виде печатной продукции.

— Мда, что сказать.

— Не надо говорить.

— Мне кажется, для клада подземная церковь выглядит более привлекательной.

— Бабуль, — Дна хоть и не была итальянкой по крови, но всегда была готова собрать народ, или взойти на трибуну. На этот раз источником информации она выбрала стоящую за прилавком бабушку. — А что, бабуль, храм в 41 что ль разрушен был?

— А вы в музей сходите. Там все фотки увидите. Ну вот этот Воскресенский соброр — да… без купола остался. Колокольню — тоже разрушили. Ее даже поднимать не стали. Вон там, с другой стороны увидите. А подземная церковь, бог сохранил, вроде как. — Она перекрестилась. А что, уникальное строение, это же… копия истинного храма в Иерусалиме. Столько лет после войны прошло, а все никак не восстановят.

— А что, ба, вот скажи, тут подземных ходов много нашли?

— Безбожная вы молодежь. Вам бы все только клады искать, да крыс пугать.

— Да ладно тебе, не поверю, что в такой махине подземных ходов не нашли.

— Ну, директор музея говорит, что да мол, есть ходы, но кто ж туда пойдет-то? Да и как войти туда? Тут наземное-то восстановить не могут, а то, что построено для ради безопасности, — это слово особенно забавно прозвучало у бабушки в соседстве с «для» и «ради». Хотя она была права.

— А что для безопасности раньше было сделано, так это же для историков, а не для веры.

— Что же тут даже входа в подвал нету? Неужели не знаете, как в подвал войти?

— Эка, родимые. Вам прежде, чем изыскания свои проводить, надо было литературу почитать. Вон, хоть, при входе, купите альбомчик, и храму помощь, и вам знание.

Мы переглянулись. А ведь верно. Надо было хотя бы в Интернете посмотреть.

— Не мудри, бабушка. Не мог подвал взорваться, а стены остаться.

— А я не мудрю. Белорусы намудрили. Они же строили тогда, если вы знаете.

— Ну и что они намудрили?

— Подклети нет.

— Что значит — подклети нет?

— Да то, милые дети, подклети нет — подвала нет.

— А разве так можно?

— Вот, смотрите сами.

Она махнула рукой в сторону решетки, отделявшей храм от этого закутка. Действительно, там рядами лежали кирпичи, прямо на земле, — приготовленные, видимо, для складывания пола.

— Спасибо, бабуль. Продай хоть нам пяток свечек. Поставим за твое здоровье.

Мы снова оказались на улице.

— Что, — разгадчики шарад, начитались кода да Винчи, теперь что? Купол есть, середина есть, — подвала нет. Копать что ль надо?

— Облоооом, — протянул Саша и с сомнением посмотрел на меня, я пожала плечами. — Ну давайте сначала все проверим. Новоиерусалим — это сомнений не вызывает?

— Нет, раз тут схема, план, значит это здесь, — Макс вступил в игру, и я с надеждой посмотрела на него, понимая, что он должен лучше понимать такие вопросы.

— Дальше герб Марины Мнишек. Владимир — князь, который, — боксер снова кинул на меня выразительный взгляд. — И надпись.

— Так — еще раз надпись нам прочти.

— Здесь вода останавливается.

— Здесь вода останавливается. Мда… Вода, речка. Истра. Может нужно идти к реке?

— Тут еще источник есть святой воды, на задворках где-то — может там? У домика Никона?

— Надо же, хоть кто-то посмотрел схему музея. Так, ребята, кашу не сваришь.

Мы стояли на улице, около подземной церкви Елены и Константина. Узкий мостик перехода через ров постепенно заполнялся детьми. Они выходили из низкой двери, для чего сгибались, хотя очевидно было, что дверь пропустит их и так.

— Вода останавливается. Ров, — я ткнула рукой в стену Воскресенского собора.

— Что?

— Ров, он же не всегда пустой, как сейчас. Он весной, возможно, водой наполнен. Ров. Вот посмотрите — ров.

Все дружно посмотрели. Но не туда, куда призывала я посмотреть, активно махая руками, а посмотрели на меня.

— Сонь, да успокойся ты.

— Да вот же ров. Ты посмотри что тут, — я схватила Сашу за рукав и потащила к краю рва. — Ты видишь? Тут все цело. Смотри, камнями выложен.

— Ну если из этих соображений.

— Соединение старого и нового. Подземной церкви и собора. И ров. Вот тут вода останавливается. Вот тут, — я показала на стенку рва закруглявшуюся у начала Воскресенского собора.

— Ну хорошо. Но почему именно тут?

— Смотрите, тут есть более новые камни, они белее.

— Я согласна с Сонькой. Если что-то есть, то искать надо тут во рве, вокруг копии древней церкви. По логике вещей, — поддержала меня неожиданно Дна.

— Интересно девки пляшут. Логика у них своя.

«Хирург» стоял, облокотившись на одну из тумб оградки вокруг старого рва.

— Я чегой-то не понял, нет, ну компания хорошая, а как проверять-то будем?

— Я все взял. Надо ночи ждать. Залезем сюда, и все проверим.

— А что ты взял?

— Шапочки маски, фонарики, спички, лопату, металлоискатель. На пять человек.

— А шапочки, это какие? Как у бандитов?

— Да.

— Вот всегда хотел узнать, ну правда, любопытно просто. Откуда эти шапочки бандиты берут?

— Дома вяжут. — Дна рассмеялась. — А сейчас-то куда? И как мы сюда попадем?

— Попадем просто. У меня отмычка есть от таких вот ворот, не волнуйтесь, открою. А вот сейчас куда?

— Да это не проблема. Поехали в Истру. Досидим до вечера.

— Где?

— Я знаю там отличное кафе. Называется «Маэстро». Кормят там суперно, а денег берут, как в обычном кафе.

Я с сомнением посмотрела на ребят.

— Да не сомневайся ты. Проверить-то эту версию нужно по-любому. К тому же… Других версий нет.

— К тому же… — даже если бы были — война не оставила альтернативы.

— Ну почему, есть еще эта подземная церковь.

— Давайте подземную оставим на следующий этап. Туда и попасть сложно, и отштукатурена она заново. Если там и есть что-то — то это надо будет ломать зубилом, отбойным молотком, или что-то в этом духе. В древней постройке ходы скрывали обычным мурованием.

— Ладно, Макс, ты дока. Ладно, поехали в Истру.

Кафе оказалось совсем рядом, два поворота по улицам, пять минут езды от объекта наших вожделений. Оно и правда называлось «Маэстро». Само здание стояло в глубине небольшой площади, в центре которой, прямо у дороги, лицом к проезжающим машинам белела статуя — полуголая баба, вылезающая из ракушки.

— Ничего себе, — Дна аж высунулась из окна. — Юмористы эти истринцы. Они что, себя римлянами вообразили? При чем здесь Венера Боттичелли?

— Ну как же, Истра же.

— Истра? И что?

— Да у них вон там и вовсе Леонардо стоит, с картиной.

— Где, — итальянка завертела головой.

— Да ерунда все это. Я вчера в метро знаете какую рекламу видел? Купите фен, который не сушит», — «хирург» уже выбирался из машины и деловито оглядывался. — Жрать хочется, а вы все о Риме. Гуси где?

Предстояло томительное ожидание. Кафе оказалось пустым помещением со столиками и стойкой в нижней части двухэтажного здания общественного досуга. У кого тут был досуг, заметно не было. Метнувшийся в сторону медик не смог найти даже туалет.

— Ладно, давайте жрачку закажем, а потом пойду пошукаю, может где на улице.

— Что на улице? — не поняла его порыва Дна.

— Не важно.

Ждать пришлось недолго. Скоро наш стол украсили салаты и жареная картошка в виде колобков, котлеты и отбивные, миска с истринской сметаной и соленые огурчики. Порции были такие большие, что вернувшийся Петька ахнул.

— Блин, на ночь?! Пируем Днуха? А ты потолстеть не боишься?

— Не боись, — Дна откусила большой ломоть от мягкой булки. — потолстеть мне только в кайф.

— Хорошо, будем откармливать салом в шоколаде.

— Это что — истринский деликатес?

— Раз такое дело, может водочки возьмем?

— Коматознице?

— Может ей как раз полезно будет? Например — красное вино — оно кроветворное.

— Медик, повесить таких медиков на яйцах. Вино, как и всякий алкоголь действует на сосуды. Что у нее с головой-то будет?

— Хуже не будет.

— Ладно, ждать нам долго. Возьму.

Александр отошел к стойке и вернулся с бутылкой красного вина и стаканами. К моему удивлению стаканы дали настоящие, стеклянные, хотя тут вполне можно было ожидать и пластиковые. Вообще, было все очень вкусно и по-домашнему. Красивые тарелки, красное вино, светящееся на фоне витринного окна, позволявшего разглядывать неторопливых истринцев.

— А вы вообще не боитесь, что мы и правда ваш клад найдем? — Дна глотнула вина и закусила его китайской морковкой. — Первый раз закусываю красное вино китайской морковкой, — она макнула картофельный колобок в кетчуп, потом в майонез.

— А ты находил уже клады? — Петька раскраснелся.

— Сам нет, но почти во всех экспедициях был. Вообще, это наверное мечта каждого, найти клад. Я знаю, что тут, по Волоколамке, мы сегодня проезжали церковь — там в столбе привходном был клад купеческий.

— Да ладно тебе. У нас будет не купеческий клад!

— Я недавно встречался с мужиком по делу, он мне такую историю рассказал, жуткую. Это правда все было, только в советские времена.

— Ну не томи…

— Днуха, а ты когда собираешься машину покупать? Мы все в этой Сашкиной таратайке не помещаемся.

— А что можно взять после Феррари?

— Да бери Хонду, чего уж тут.

— Хонда будет стоить 17 штук, я не хочу бросать тут такую машину.

— Гы, а ты подари ее потом мне.

— Мне тут отец не даст столько денег.

— Твои проблемы.

— Это уже не мои проблемы. Я видите ли наркоманка и алкашка.

— Ну и что?

— А это очень обидно слышать, когда ты трезвый и не под кайфом.

— Ты могла бы родиться мальчиком и стать панком.

— Ариадна…

— Аида Константиновна меня зовут.

— Аида, ты бери новую сивик. Или ярис с вариатором за 10 штук.

— Не могу я в таком режиме про ярисы говорить.

— Может тебе велик взять? Неплохая идея.

— Только зимой холодно.

— Будет в уши дуть.

— Угу… я тут видела розовый велосипед, лексус.

— Оденешь наушники пушистые.

— Я все розовое надену — и наушники, и наглазники, и наносники, и нажопники.

— Нажопник я тебе дам свой поносить.

— Ну тогда бери переделку любую подержанную за 7 — 8 штук.

— Переделка — это что?

— Ну типа все двухдверное.

— Яриса?

— Ну ярис тоже ничего.

— Может тебе Ситроен взять?

— Ситроены дороже.

— Плохой кофе, — вдруг поставила свою чашку Дна. — Быстро пьется очень. Ладно, Макс, рассказывай свою историю.

— Это реальная история, произошла в 79 году. Возвращался как-то поздно ночью домой парень. Дорога шла опушкой леса, вдоль поля. Ну, шел он, плелся потихонечку, пьяный конечно, захотел отлить. И зашел в лес, в кустики.

— Ну ты скажешь тоже! Идет поздней ночью вдоль леса, поле рядом, никого, он захотел отлить и заходит в лес?

— Ну в деревне это было.

— А, ну тогда понятно.

— Так вот, сидит он под кустом в лесу за кустиком и вдруг видит, с дороги на проселочную эту дорожку машина заворачивает и едет прямо к тому месту, где он сидел.

— Так он сидел или стоял?

— Да отстань от меня, не знаю я, может он туда спать завалился. Я там с фонарем не стоял. Мне эту историю дядька рассказал.

— Ты прям как моя бабушка. Она мне тоже в детстве страшные сказки на ночь рассказывала.

— Ну ты рассказывай, рассказывай.

— Так вот, останавливается эта волга.

— Э, Волга, это не круто.

— Да ладно, в 79 году круче только чайка была с олененком.

— С лосем.

— Не важно.

— Так вот, останавливается машина как раз в том самом месте, где совсем тут, прямо за кустиками, у дороги срал наш герой пьяный.

— Ну вот, теперь к чему эта физиологическая подробность?

— Чтоб понятней было. Ты представь, сидит пьяный с голой жопой, ни туда ни сюда, а тут из машины двое вылазят — мужчина и женщина, открывают багажник и вытаскивают из багажника огромный мешок.

— Тут его и пронесло.

— Об этом история умалчивает. Но факт тот, что испугался он порядком, сидит, не дышит. А эти фонарики достали и давай светить в лес, по кустам, ну прям, как знают, что тут сидит кто-то.

— Ну и чо — нашли они его?

— Найти — не нашли. Они ж не его искали. Вытащили они мешок…

— Ты это уже говорил.

— Лопаты. И стали копать. Копали прямо у него того, под носом, буквально в метре от него. А тот за кустом сидит, не дышит уже. От страха забыл как самого зовут.

— Ну ты так образно рассказываешь. Сам что ль там сидел?

— Не сам, но представить могу. Ты сейчас и сам поймешь. Слушай дальше. Так вот. Те выкопали яму…

— И женщина копала?

— Ну наверное. Выкопали яму, положили туда мешок, закопали и уехали.

— Ну и?

— Так наш парень так испугался, что даже копать не стал сам, и побежал домой скорей, прибежал, разбудил отца, все ему рассказал.

— Ну и что? Они пошли, выкопали?

— Вот тут и слушай. Этот так испугался, что свой страх видать и отцу передал, и тот, даже не задумываясь, пошел к председателю совхоза, иль что там тогда было? Колхоз?

— Типа того…

— Ну вот, пришли они, разбудили председателя, тот разбудил своего шофера, вот слушайте какие дураки-то. Нет, чтобы уж пойти и раскопать все это. Так нет, они сели в машину председателя и поехали к местному менту. И вот тут, тот, наконец, сказал, а что вы в самом деле, пошли копать.

— Ну надо думать, не оставили же они все это в земле.

— А что ты говоришь — дураки? А если б там труп был? И что — выкопать труп, и бац, тебя обвинят потом в убийстве, сиди потом ни за что, ни про что.

— Ну там не труп был. Поехали они с лопатами, прямо ночью, выкопали мешок, открыли, а там клад. Реальный такой клад. Золото, камни, брильянты, деньги в пачках. Ну, я сейчас сумму не помню, но деньги немалые. Сами судите, раз по размеру мешок казался с трупом.

— Ну и что?

— А что… Вот вы что бы с такими деньгами и кладом сделали?

— Да что, все потратил бы.

— А бандиты?

— А что бандиты? Они-то откуда узнают, что я их деньги трачу.

— Ну вот эти оказались глупее. Нет чтобы все взять, поделить, и жить себе припеваючи. Так нет. Они взяли, поделили все барахло на несколько частей.

— Ну верно же. Их же было… ээ… мент… водитель… председатель… сын… отец. Пять человек.

— Поделили они на четверых. Отец с сыном за одного сошли.

— Ну и что? Обычная история.

— Погоди. Глупость человеческая не имеет предела. Так вот, часть клада они решили оставить и снова положить в мешок, и закопать на том же месте, и донести куда следует.

— Обалдеть. А это-то зачем?

— Не знаю. Я думаю, перестраховались. Типа, придут, будут искать –сразу сунутся в деревню, и, чтоб перехватить их и обезопаситься, решили донести. А для этого оставили часть клада.

— Чтоб тех посадили?

— Ну да, хозяев клада чтоб поймали. Так вот. Они поделили клад на четверых и остальное — треть приблизительно оставили там, в мешке. Там, на месте сделали засаду соответствующие органы.

— Я бы все унес. И сбег.

— Куда бы ты сбег?

— Ну как куда? В Америку. На Мальдивы. В Лондон.

— Дурак ты, это 79 год. Никто никуда сбежать не может, если ты не научный работник на конференцию, или номенклатура. Ты сам подумай. Государство было закрыто как парник.

— Да, плохо жить в парнике. Ничего не видно, ничего не слышно. Никуда не сбежать.

— Будто сейчас много куда сбежать можно.

— Да куда угодно. В Лондон, Париж, куда угодно.

— Ну ладно, короче, я дальше рассказываю.

— Из деревни куда было сбежать? Сам подумай. Вот они устроили засаду, чтоб эти… ну кто закопали-то… не вычислили их.

— Нужно иметь холодную голову, чистые руки и горячее сердце.

— Петь, а тебе не много? Это к чему ты?

— А по мне, — не выдержала я.– Главное чистые руки.

— Это верно, чистота — прежде всего.

— Нет, ну серьезно, если человек врет, как с ним можно быть рядом и вообще, как с ним можно иметь дела. Главное, чтоб честным был человек, а потом уже голова. Если есть — хорошо. А сердце, ну что ж сердце… — я замолчала.

— Так вот…

— Точно как бабушка…

— Вы будете дальше слушать, или что?

— Или где. Ребята я анекдот вспомнил.

— А смотрите-ка. Это кафе, похоже, деревенское какое-то — мы сидим, а нас не выгоняют.

— Вот и сходи, закажи еще по пиву всем. А девочкам возьми красного. Или вы тоже пиво будете?

— А вдруг мы в проход не поместимся после пива-то?

— В какой проход? В задний? И хорошо что в задницу пролазить не будем.

— Ну вы спортсмены.

— Ладно, давай дальше рассказывай.

— Так вот…

Все дружно засмеялись. Макс сурово посмотрел на нас.

— Ну поймали тех, когда они пришли за кладом-то. Оказалось, что это деньги мафии были. И просто у хранителя обыски намечались. Ну они все и закопали. И ниточки по всей стране потянулись и в Среднюю Азию, и в Прибалтику, короче — целая сеть мафиозного производства, теневой экономики и прочее, за что тогда давали десятку лет.

— Жесть.

— Ну вот, значит, посадили этих, а эти стали добро проживать. Ну больше всех радовался парень, что нашел, что увидел как закапывают. Он и дом новый себе построил. И пил, гулял. В город постоянно ездил, рестораны, то да се, девочки, спивался он уже по полной. Короче, весело жил. Девочки опять же.

— Про девочек ты уже говорил.

— Девочки лишними не бывают, балда.

Компания наша становилась все веселее. Соображения об опасности предприятия отступали под воздействием выпитого. Я тоже глотнула немного красного вина. Конечно, после трех лет комы оказаться за решеткой за несанкционированное проникновение на территорию монастыря, или музея — сомнительная перспектива, но никто почему-то не говорил об этом. Может я чего-то не понимала, и это было не очень важно, или территория эта не считалась охраняемой, и то, что мы вломимся туда без предупреждения и спроса…

— Да ладно вам. Нельзя сделать яичницу, не разбив яйца.

— Это ты о чем? О девочках?

— Не нужно бить мои яйца.

— Хватит вам, совсем разбушевались. Дайте ему историю рассказать. Давай, продолжай. Чем там все кончилось-то?

— Если б я такой клад нашел бы, я бы… уехал, построил дом, нет жил бы в гостинице, купил шикарную тачку, открыл бы бизнес, девочки.

— Про бизнес звучит довольно абстрактно.

— Ну открыл бы свою стоматологическую клинику, или какую-нибудь лабораторию по замораживанию яйцеклеток. Ну для тех, женщин, которые хотят в молодости погулять, сделать карьеру, поучиться.

— Дурак ты, Петька, рождение ребенка — это и есть школа.

— Не для всех, не для всех. Многих это ничему не учит.

— Ну тем нужно завести как можно больше собак, как можно на меньшей жилплощади. Сразу станут добрыми, терпеливыми, и очень заботливыми.

— Будете слушать? Иль я пойду себе еще пива возьму.

— Петь возьми еще пива, а ты рассказывай.

— Так вот, незаметнее всего получилось у председателя. Он и так жил неплохо, машина там, то да се, и как-то незаметно в общем-то и пошло. Ну машину купил его шофер, но шоферу вроде как положено машину иметь. Дома тоже поставили, но ведь председатель же. Короче, эти ребята не загуляли, просто жили себе не тужили, хорошо. А кто хорошо живет, тот всегда может жить и еще лучше.

— А мент?

— А мент был единственным, как ты сказал, кто быстренько собрал вещички и уехал, благо он был не женат. Уволился из органов и уехал из той деревни, а куда, кому он будет докладывать? Родители к тому времени его померли уже, взрослый был, неженатый.

— А чего это он был неженатый-то? На деревне любой мужик ценится. А бабы — дуры, Любого подберут.

— Да уж, у нас на Руси как было так и осталось километры. Не пройденные. Ээ… Половых органов недолюбленных…

— Так, ну пошло, пьяные разговорчики. Вы это, уже по кофе пора. Скоро выходить нам уже, а вы все закисли. Не пойму, вы в вытрезвитель собрались, или клад искать?

— Ну вот, прошло 10 лет, а может и меньше, я не помню, суть в том, что мафиозники эти отсидели свое, иль чуть меньше, и их всех повыпускали. А как их выпустили, ну они сразу недостающую часть клада пошли искать. Ну не дураки они ж тогда видели, что там сокровищ-то только часть их осталась. Они сразу и поняли, что в той деревушке все и осело.

— Ну и как же они?

— Да элементарно. Там на подходе к деревне сразу видно по крышам домов. Самые лучшие дома у кого? Ну подошли они к одному дому. А там на дворе пара машин гниет, и третья стоит на приколе. Ну сразу сначала этого парня и прижали. Отец у него уже умер давно, жениться он не женился. Хоть и богатый, но пил он так, и так привык девок менять, что никто не хотел с ним жить. Так тетка приглядывала за ним за зарплату. Ну, короче, они его прижали и стали пытать, где деньги, сволочь. Не мог ты все пропить, прогулять, протрахать.

— Ну почему не мог. Столько лет прошло. Мог.

— Ну где мог-то? Вот смотри. У меня сейчас 6 тысяч. Сколько пива можно на эти деньги выпить?

— Смотря какое пиво. Если бутылка за 20 то…

— Короче на полгода вполне мне этих денег пропивать хватило бы.

— Ну смотря как пить. А если проедать? Суши, к примеру, пошел — сразу полторы тысячи.

— Ну конечно, если по ресторанам ходить… то…

— Ну это сейчас такие рестораны, а раньше там дороже чем на 25 рублей трудно было умудриться посидеть. Если только бить там все, крушить, как купцам русским.

— Ладно, уговорил. И что?

— Что, отдал он им остатки, но у него-то только часть была, остальное было у мента, председателя и водителя.

— Он сказал?

— А ты б не сказал?

— Ну чего ему их прикрывать-то было.

— Короче — он сказал, и они его благополучно повесили. Ну, те-то и в ус не дуют. Ну повесился парень, ну побит был немного, так мало ли в какую пьяную драку перед тем влез. Повесился с тоски. Кто ж от такой жизни не повесится бы?

— Что ты хочешь сказать. От какой жизни? Что ж значит бедный, голодающий, он значит счастливее что ль того, у кого денег куры не клюют?

— Ну не в том смысле. Просто деньги есть, а потратить и не на что…

— А, в этом смысле.

— Ну а что, мы ж не знаем, может как раз и несчастнее.

— Судя по самооценке наших богачей — вряд ли.

— Откуда тебе знать о самооценке наших князей?

— Ну хватит уже.

— Да ты на Днушку посмотри — она спилась, снаркоманилась, у нее дома парк автомобилей и коллекция кроссовок.

— Да может она все врет и у нее ничего нет. Сидела бы она с нами вот тут, в какой-то Истре, если б у нее дома был парк автомобилей. Мы бы тогда в ее круг не входили.

— Что ж она, по-твоему, по кругу ходит? Как дрессированная собачка?

— По кругу кони ходят.

— Да ты своим глазам-то веришь? У нее же Феррари за полмиллиона на глазах твоих спалился.

— Ну хватит меня обсуждать. Да вы ноги моей не стоите, голь перекатная. Наркоманка я. Алкоголичка. Да я через такое лечение прошла, что вам и не снилось. Мой организм, чище всех ваших детских печенок вместе взятых.

— Так, ладно, короче. Председателя и шофера они тоже убили, вместе с семьями, потому что упорно искали все, что осталось.

— А мента-то они так и не нашли.

— Да, мента они не нашли.

— Вот! Главное голову иметь на плечах. Может этот мент и есть Абрамович, который пропивает все теперь в Лондоне в компании футбольных фанатов.

— Ну вряд ли денег русской мафии хватило бы на содержание клуба «Челси».

— Да все это ерунда. Получить деньги и не суметь ими воспользоваться, — это говорит только об одном, что все это были голимые люди. Чмо, простое обыкновенное чмо. Для меня наличие денег у человека — показатель ума, того или иного, но ума… и если тот, кто богат, мне совет даст, я приму. Тот, кто беднее будет послан далеко и надолго, ибо считаю, что на уровне подобного знакомства, ему ничего не может давать право указывать мне как жить, кроме высокого социального положения.

— Ты так рассуждаешь, потому что у отца твоего есть деньги. А если бы ты была на месте воон того бомжа?

— Есть святая фраза — если ты такой умный, то чего ты не такой богатый? Деньги — показатель не только социального уровня, а так же твоей способности из себя что-то представлять, твое стремление к росту и умение не только жить, но и выживать.

— Да старо все это, Днушка. Слышали все это и не раз. Ты сама, чего тут с нами валандаешься А не сидишь в парижском кафе с умными и богатыми?

— Все они заняты.

— Считают деньги и пересчитывают?

— Ну, да…

— И ты считаешь это занятием для умного? Фантики считать?

— Почему фантики? Деньги это свобода.

— А кто подумает о судьбах планеты? Кто будет обустраивать жизнь? Кто подумает о будущем? Если они считают и пересчитывают, кто будет заниматься будущим, да и о настоящем неплохо бы подумать.

— Ты дурак. Это свободные люди, которые могут позволить себе все.

— Да что с тобой сегодня? Приступ социальной гордости?

— Что все–то? Девку трахнуть?

— Все это все. Все это все, о чем ты только мечтаешь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что об этом мечтают все.

— Все? А тогда какая разница? Что бедный, что богатый, — век свободы не видать.

— Да, все твои слова — это всего лишь рассуждения стандартные — в пользу бедных. Опять же… по вышеуказанной причине.

— Все твои рассуждения тоже стандартны для всех, кому есть, что прятать в банке. Ну и что? Я как раз об этом — разницы никакой.

— Понимаешь, — он хочет сказать, что свобода не в этом, не в том чтобы иметь, а в других желаниях, может быть даже в свободе от стандартного набора желаний.

Мне было трудно вступать в разговор, но безусловно, он напомнил мне семинар в институте.

— Что же это за отступление от стандарта?

— Да ладно, Днуш, не парься. Отступление, это когда чувствуешь ответственность не за счет в банке, а за то, что происходит рядом, за общее дело.

— Секта все это.

— Интересно девки пляшут. Мы тут грабить монастырь собрались, а они рассуждают о прогрессе и цивилизации.

— Секта, конечно секта, потому что таких единицы.

— Стандарт это все, стандарт зависти, стандарт мировоззрения бедняка.

— Ну да, и твои рассуждения тоже стандарт. Как и то — знаешь такая фраза есть — у каждого своя правда. У каждого свой взгляд на вещи… — слышала? Я каждый раз, когда слышу — хочется врачей вызвать, — полечить этих со своей правдой. Может и истину увидят.

— Да ты, Сонька, историк. Все историки — революционеры.

— Да нет, чего тут переворачивать-то. Кто приходит на место этих становятся такими же, белочками.

— Нет, Вова был прав.

— Ты о ком?

— Вова Ленин. Ленин — вождь, Феликс –чекист, Надя — жена и соратница Вовы и типа немецкая разведчица.

— Разве тогда разведка была?

— А я уж подумала, ты о Владимире нашем вспомнил. Сейчас будем загадки разгадывать.

— Разведка была всегда. Кто по-твоему Моисей? Это разведчик в стане врага, то есть бога.

— Может, пить уже не будем больше?

— Да не дрейф. Все будет нормально. На месте лучше будет видно. В этот раз не поймем где, придем в другую ночь.

— Ага, и станем местными призраками отца Гамлета. Во монахи рады будут.

— Феликс — это самый крутой чекист из всех что были, конкретный дядя.

— Патологоанатом твой Феликс.

— Зато патологоанатомы лучше всех знают внутренний мир человека.

— Ага, а гинекологи — потерянные для порноиндустрии люди.

— А они там живут?

— Кто?

— Да монахи.

— Не знаю. Надо было выяснить.

— А теперь ты мне расскажи разницу между Владимиром, Вовой, Владом, Вадимом и Вальдемаром. И как их определять. А то я в этом деле узбек.

— Днушка, ты о чем? Это имена или персонажи?

— Ну пусть будут имена.

— Владимир это и есть Вальдемар, только французского происхождения, Вова, уменьшительное от них, Влад это Владислав, Вадим –самостоятельное имя.

— Нет, ребята, все это ерунда. Клад, не клад. А если денег нет, то нет человеку дороги. Даже осуществить что-то, о чем думал — передумал — и то нельзя. Я вот например, всю — да ладно… короче… поездить бы…

— Берешь, покупаешь себе билет… куда ты хочешь поехать-то?

— Прям так просто покупаешь? Ты, Днушка, богатая, тебе не понять, когда человек света не видел белого. Один морг.

— Глупости. Открываешь тур визу, едешь в Париж, снимаешь себе комнату за 50 евро в неделю и идешь себе искать приключения на жопу, как например, работу… я не знаю, что ты там можешь делать, уколы массажи, подносы носить…

— Подносы все могут носить

— Я языка не знаю

— Вот будешь носить подносы и учить язык.

— Да, куда ему без языка, его же не возьмет никто.

— Так пусть идет работать в русский ресторан. Я в Лондоне полы мыла и хэллоу сказать не могла еще.

— Ты полы мыла? Ты что стопроцентная мазохистка?

— О! У тебя есть процентомерялка садизма? Дай взаймы.

— Покопайся у себя в запасах… она у тебя тоже есть… каждый имеет в натуре долю садизма. И дедушка Фрейд на это намекал.

— Тока про дядю Зигмунда не надо… о’кей… а то еще про Абеляра да Юнга начнем размусоливать…

— А с чего вы вообще решили, что там есть какое-то подземелье?

— Пора ребята нам отсюда трогать. Пойдем потихоньку. Можно машину тут оставить и пойти. Пока дойдем, там уже и спать все будут.

— Ну прям.

— Нет, ну серьезно. На фига тебе машину там светить? А если что, хорошо, если не заметят. А если нас накроют, и придется ноги делать?

— Тааак… начинается… накроют… Ну сделаем ноги. И все дела. Убежим.

— Да ты главное не обосрись по дороге.

— Это полезно даже если что…

— Много ты понимаешь.

— Побольше тебя-то. Ты знаешь как меня от наркомании лечили?

— Ну как?

— Приходишь, тебе залазят типа пальцем в жопу и запихивают туда трубу, после чего медленно вкачивают туда воду, несколько литров воды, постоянно меняя температуру, после чего из тебя выкачивают несколько кг дерьма, параллельно делая массаж живота.

— Ну и подробности. Тебе нужно у нас преподавать.

— Потом идешь какать… Потом классно…

— Вы бы хоть тему сменили.

— А чего? У нас тут все медки, а ты можешь уши закрыть.

— Сондра, вы забыли…

— А Сондра сама три года лежала на искусственном вскармливании, уж ей-то чего стыдится… — я ей все мыл… сам…

— Ну хватит уже об этом…

— Ну хорошо.

— Что?

— Начнем с простого. Кого бы вам хотелось трахнуть из рубрики — нереально.

— Сонь, о нет, не надо… ты молчи…

— Ну я не знаю… Анжелина Джоли… Рената Литвинова… Николь Кидман… Жанна Фриске… ну или хотя бы кота Жанны Фриске.

— Хм, я бы тоже, — Днушка рассмеялась. — Получается я лесбиянка? Только я не хотела бы трахнуть кота Жанны Фриске.

— Ну можно, да… Я бы прибавил Монику Белуччи, Шакиру, Дженифер Лопес…

— Во, Я мужика вспомнила красивого… Джонни Депп, правда переспать мне с ним не хотелось бы. Вот если бы Аль Пачино был слегка помоложе….

— Да что вы о сексе. А о… любви… как относишься?

— А что, прежде, чем заняться — нужно обсудить.

— Ну смотря что подразумевать под словом любовь.

— А что под ним можно подразумевать? Угледобывающую промышленность?

— Бутерброд с колбасой

— Любовь, — ну нужно различать… чувства или действия.

— Состояние, или удовлетворение физических потребностей.

— Ну хватит уже, пошли.

— А что, разве не было прецедентов, когда удовлетворение стало состоянием?

— Хватит болтать, тут вся жизнь как один гребаный прецедент.

— А вот по части проецировать разговоры на себя, ты побьешь любого… даже не сомневайся.

— Днушка, а как ты вообще после своей наркомании будешь сейчас лазить по подземельям?

— А я спортсменка.

— Да уж…

— Да уж не уж… Я просто периодически спорт бросаю, ухожу в запой, закур, обжераловку, от чего толстею, бледнею, болею, ругаюсь, а потом возвращаюсь в люди.

— И… судя по твоему сегодняшнему весу, ты как раз только что вернулась из очередного зажора…

— Дурак ты, Петька, ты хоть когда-нибудь задумывался, почему люди болеют? Вот типа откуда у нормального чела без особых причин вдруг появляется смертельный рак?

— Ты это к чему?

— Или лейкемия… Или рак легких у некурящего человека?

— Их обкурили всякие Днушки, когда уходили в закур…

— Милый, я ценю твою рыцарственность по отношению к курильщикам…

— И истеричным дамам.

— Я вот наблюдаю за пачкой людей, работающих в сфере… и смотрю, что люди, которые изменяют своим женам, преданным и верным женам, у них серьезно болеют дети… практически у всех…

— И вечный бой… покой нам только снится…

— А люди, которые богаты, красивы, умны самостоятельны, но у них, скажем, ребенок творит невесть что, просто так, без смысла… наркоманит, скажем, и бухает… родители начинают банкротиться.

— И?

— Я рассматриваю семейный круг… то есть типа… возьми семью… мама папа сын…

— И в чем твой совет?

— Советы? Гы. А ты знаешь, все хорошие советы на этом свете уже розданы. Я просто хочу сказать, от поведения сына зависит жизнь мамы с папой… от поведения папы — жизнь сына с женой, от поведения жены –сына с отцом.

— А ты выпей, грамм 250 — полегчает.

— Так вот… оно так всегда… Я вот сама, когда начала нелегально работать и наркоманить одновременно, у мамы нашли рак, папа чуть с ума не сошел, после чего нам похерили бизнес, и родители чуть не развелись… только загвоздка в том, что ни о работе, ни о наркотиках моих они не имели ни малейшего представления.

— Да чего тут, какие проблемы. Достаточно поунижать, поштырить детеныша и у него будет рак.

— Это основная твоя категория аргументов… типа… «сам дурак»… Слава тебе.

— Ну ладно Дуншка, не обижайся.

— Я что хочу сказать-то. Я очень умело от них все это скрывала… но когда я пошла… когда я пришла к ним и сказала — у меня проблемы родичи… вот такие… дела пошли на лад.

— Ну естественно, они тебя засунули в клиники…

— Но дела пошли на лад не только у меня, а в работе. Родители перестали разводиться… странная штука…

— Прямая зависимость между членами семьи?

— Вот, вот, что-то типа того.

— Или вот разберем сотрудника одного моего.

— Твоего?

— Да, не мешай. Он трахает малолетнюю молдаванку, а у него жена и двое детей. С тех пор как он трахает ее, младший сын начал страшно болеть и теперь ему почку вырезают.

— Да ладно тебе. Отец моего друга трахает кого хочет… и самое страшное что у него случилось — движок наебнулся на новой камри.

— А мама меня пытается сдать физикам, полатать мне ауру…

— Может в этом что-то есть…

— Правим и рихтуем ауры и нимбы. Дешево!

— Это просто совпадения.

— Или еще прикол. Один мой знакомый всю молодость делал деньги на наркоте. Потом вылез и завел семью, ребенка, заработал деньги платит налоги, а тут вдруг у него умер отец от алкогольного отравления — никогда не пивший до этого отец. А маму забрали в псих дом, потому что она все палит.

— Мы просто слепы.

— Не бывает совпадений, бывает только сбой в матрице!!!

— Не суди других по себе, да не судима будешь!

— Это ты к чему?

— Просто кто-то должен платить за чьи то грехи. Вот если я за свои грехи умру прям сейчас — то не я платить буду. Я умерла и все –темнота… Платить за мои грехи всю жизнь будут родители… потерявшие единственного ребенка…

— Ну и куда ты крутишь? К религии… грехи какие-то… вот занесло-то…

— А меня не сильно волнует, куда я закрутила. Охота — раскручивай.

— То есть наши близкие платят за то, что мы творим… тема такая… Это я надумала сегодня с утра… короче…

— Не знаю… я все-таки материалист, хотя карму испортить тоже боюсь…

— Ага и в бога верите только когда прижопит…

— Есть такая концепция — не согрешишь — не покаешься.

— Ну хватит, еще о правде поговорите. Нет никакой правды. Правды, как таковой не существует.

— Если твоя теория верна, то мне не дотянуть до следующего дня рождения.

— Ха. Возможно… если моя типа — теория верна… только в том случае, что твои близкие натворили чего-то страшное. А если ты натворила, то уже не моя теория, а закон фрустрации.

— Про бога я допускаю, что там кто-то есть. Вот только при чем здесь институт церкви? Это мне непонятно.

— Аидик, с чего это тебя потянуло на такие мысли?

— Грешить можно, просто нельзя грешить и других за собой тянуть. А как правило, когда делаешь что-то плохое кто-то из-за этого обязательно страдает… следовательно замкнутый круг. Лучше уж не грешить пожалуй.

— Ну допустим, у каждого своя правда, и нужно уважать чужую.

— А как ты будешь ее уважать, если ты не можешь быть беспристрастным?

— У меня бывшая одноклассница позавчера умерла от рака легких — никогда не курила. Вот я и задумалась, с чего бы это.

— Сейчас модна однобокость. Одна сторона молчит, а другая, которая хамская — ее по головке гладит и сопелки вытирает.

— Послушай, о чем ты? Мы о правде говорим.

— И жила она в ростовской области… деревня…

— Хорошо, давай возьмем детишек Беслана.

— Нет странно все… заставляет задуматься…

— Да оставь ты этот рак.

— У каждого своя правда — мирись с этим.

— Дурак ты. Какая своя? Ты же медик. Как ты лечить будешь? В три минуты в организме образуется раковая клетка.

— А тебе что — завидно?

— Чертова куча шансов у каждого им заболеть.

— Ну и что детишки?

— В чем виноваты?

— Ну согласен… выстрела без отдачи не бывает.

— Не, ну я понимаю, если у меня рак образуется за полсекунды, вот прям сейчас — это будет логично, а у нее чего он образовался? У медалистки вечно девственницы, невылазящей из церкви, всем помогающей, не пьющей, не курящей и любящей своих родителей, маму и папу-алкоголика?

— Это же парадокс.

— Ну и что, мы сейчас будем решать вопросы теологии, философии и вообще мироздания?

— А ты молодец, боец. Но надо смириться с тем, что ты считаешь ложью.

— Ну как? Если практически святой погибает?

— Да ладно тебе, люди вне зависимости от святости потеют, срут, у них есть лимфатические узлы… иммунная система…

— Половые органы… опять же… девственница. А что она делала по ночам? Вечерами? Когда оставалась одна?

— Ну детишки-то не виноваты, наверняка. Хотя хер его знает… чего их родители делали, и какие там детишки. Я тут недавно восьмилетнему пацану беженцу из Чечни не дала десять рублей «на хлеб», он мне сказал — «ниче, ниче, я вырасту возьму автомат и пристрелю вас, жадных русских *ук всех». Я чуть на асфальт не села.

— Ну ты формально подходишь…

— Все, я так спать хочу уже, что еле языком ворочаю, но массовые расстрелы меня бы взбодрили…

— Договорились уже… Придем, будешь мне пятки мыть.

— Хреновые у тебя пятки, Аидка. У нарика и алкоголика в одном лице, не может быть хорошие пяток.

— Дурак, я нарик и алкоголик из богатой семьи, тупой брат, так что красоту мою никому не получилось испортить, даже мне. Холят меня и лелеют беспрерывно.

— Все, осталось треть кружки, и пойдем. А ты хам и грубиян. Кто тебя воспитывал?

— Воспитание — это вежливое равнодушие?

— Сейчас еще тортик принесут. Наполеон.

— А я-то думаю, почему нас еще отсюда не выгнали.

— А я сказал, что мы днюху празднуем.

— Ну в общем так и есть. День прожит — как второе рождение.

— Вот она философия алкаша. Повода искать не надо — день прошел.

— Я не хочу его есть, потому что я не люблю этот торт, я люблю от него крем.

— Тогда поковыряй торт и съешь только крем.

— А крем от тортов не люблю… Зубы сводит…

— О коржи Аиде. Крем мне… скооперируемся?

— Шоколадка еще.

— Мне что-то нехорошо.

— Может тебе пойти поблевать?

— Заманчивое предложение, но лень.

— Ничего себе, идем в ночное, ей уже лень.

— Может выпить йогуртов, чтобы кофе припустить? Хотя неизвестно припустят ли йогурты такое количество кофе.

— Если решишь поблевать, я тебе волосы подержу.

— Это что — демонстрация возможностей?

— Вообще-то, когда блюют надо держать за лоб — это известный знак уважения.

— Я уважительно могу напихать тебе целую глотку своих пальцев.

— А за лоб держать — это такой интимный жест.

— Ржу.

— Не ржи. За письку держать, так можно и не знакомиться, а за лоб — интимный жест… оригинально.

— А вдруг ты прочтешь мои мысли?

— Вслух? Да там один мат.

— Приличные девочки не должны ржать и говорить слова из трех букв.

— Кстати о трех буквах. Давайте ваш торт — я крема наковыряю. Не могу не ржать.

— Ну шоу в прямом эфире да еще с рыгательными извращениями.

— А ты хочешь, чтобы девочки говорили о колготках в сеточку?

— Красных.

— Под туфли. С бисером.

— А то эротические фантазии не дают спать?

— Рано или поздно и тебя настигнет то, чего ты больше всего боишься.

— Все, я бросаю пить совсем.

— И судя по всему зря.

— Руководство, руководящие указания, нормативы, руководящие принципы, руководящие документы…?

— Ты что словарь потеряла?

— А когда ты последний раз, мальчик, занимался любовью? Заметь — не сексом, а любовью.

— Аидка, ты ничего в себе не хотела бы изменить?

— Да. Хотела бы. Я хотела бы быть последней дурой, чтобы за мной никто не занимал.

— Кого больше любишь собак или людей?

— Собак.

— Мечта есть?

— Я не пойму у нас что продолжение ответов и вопросов?

— Ну хоть чего-то ты хочешь?

— Да нет у меня ни желания ни мечты.

— А что не нравится во внешности?

— Мозг.

— Я считаю что тема с желаниями — это прогон. Самый употребляемый глагол — это хотеть.

— Аномальное ли явление — умная женщина — задаром?

— Да ладно, что тебе семью что ль не хочется? Все женщины хотят размножиться, родить детей. Ты что не хочешь?

— Желаний нет только у растений.

— Мечтать надо и будет соболь.

— Ну не о соболе же мечтать

— А ты чего?

— Я хочу только одного, чтобы меня оставили в покое.

— А меня платность умной женщины интересует.

— Да что ты привязался-то? Умная женщина как и женщина задаром — это аномальное явление.

— Только она не знает, как выглядит тот покой, которого она хочет.

— Ну ничего не хочется — это понятно — ушел в запой и все.

— Короче, пошли.

Александр решительно поднялся, все неохотно пошли за ним. Похоже, что цель предприятия была безнадежно забыта, за разговорами, пивом и тортиками.

Я встала с трудом, но спать не хотелось. Палка моя опять упала и валялась у темного окна, провалом заменившего стену, с мелькавшими на нем тенями и отблесками наших силуэтов.

Машину Александр оставил на площади перед монастырем, в самом дальнем углу. Думать о плохом не хотелось, а тащиться по темным дорогам — тем более. Была уже глубокая ночь. Выпитое и рассказанное действовало на всех по-разному. Дна была серьезна. Саша — хмуро смотрел на всю компанию. Время от времени он нежно касался моих бедер. Ощущение было приятное, оно отгоняло странные мысли и возвращало в реальность.

А реальность была такова, что мы под покровом темноты подходили к задним воротам монастыря. Макс звякнул в темноте отмычками. Сумка болталась у него через плечо. Все молчали. Щелкнул металл. Без скрипа и скрежета огромная дверь стала открываться. Мы проскользнули в щель. Макс замешкался. Свет фонаря скользил по земле. Наконец, он нашел то, что искал. Небольшой камень — он приткнул им закрытую дверь.

— Чтоб снова не открывать, — услышали мы.

Маски напомнили о нечестности проникновения. Петька хмыкнул.

— Шшшш, — зашипел на него боксер.

Продвижение вперед было легким. Никто не встретился нам, никто не сотворял ночных молитв в том необжитом, недостроенном, недовосстановленом храме. Да и вообще, был ли тут кто-нибудь в это время. Пустота и заброшенность рождала сомнения в необходимости быть осторожными.

Мы подошли к невысокой оградке, железной с тумбами, обрамляющей ров вокруг старой церкви. Макс, заученными движениями стал вязать веревку к ограде.

— Да я туда и так спущусь.

Саша перелаз и прямо на «так», как со снежной горки спустился в ров. Он протянул руки ко мне, и я последовала его примеру. Он поймал меня на дне.

— Вот тут можно включить фонарики. Все равно, почти не видно сверху.

Я встала на дне ямы.

«Здесь вода останавливается».

Я стояла перед стенкой, перед узким промежутком рва, который был обращен к Воскресенскому собору. Там, за рвом, в нескольких шагах начинался новый собор, справа находилась старая церковь Елены и Константина, слева — земля, которую подперли в начале 19 века, чтобы стены подземной церкви дольше сохранились. Фонарик высвечивал ряды серых плиток. Очень осторожно я стала выстукивать каждую.

— Ты думаешь, это где-то тут? — Саша стоял рядом и смотрел на мои действия.

— Не знаю, но пока я вообще ничего не думаю.

— Да, она права, тут прятать больше негде, — Макс достал свой аппарат и провел по этой стенка. Раздался неприятный звук.

Мы вздрогнули.

— Эх, что у тебя за звуки жуткие. Неприспособленны твои приборы для ночных вылазок.

— Все под контролем, не суетитесь.

Он отложил в сторону свой металлоискатель.

— Так, вот этот квадрат.

Из кармана вытащил металлический стержень с острым концом. Резким движением ковырнул плитку, и она вдруг внезапно, опять же с неприятным звуком, отскочила в сторону.

Яркий лучик его более мощного фонарика высветил круглый металлический рычаг.

— Вот оно! Мы нашли! — не сдержалась я и почти крикнула вверх, откуда смотрели на нас Дна и Петр.

— Тихо ты, совсем чокнулась? — Макс буквально зажал мне рот на последнем звуке. Я задохнулась.

— Ты чего? Обалдел что ль?

— А ты решила нам тут всех монахов собрать?

— Будьте бдительны! — послышались смешки сверху.

Саша обернулся на мои слова.

— Так, осторожнее. Что тут у нас?

Он обнял меня сзади и направил свой фонарь в то место, куда только что светил Макс. Он не стал рассуждать, что с этим делать. Силач просто потянул за рычаг.

— Осторожнее. Тут нужно осторожно. Оторвешь рычаг, потянешь не в ту сторону, — ничего не останется, — Макс от нетерпения тоже стал почти кричать.

Я стояла рядом, смотрела и слушала, но ничего не происходило. Саша посмотрел мне в глаза. В отраженном свете фонаря я видела как он улыбнулся. Почувствовала, как его рука напряглась и изменила направление движения.

— Попробуй надавить, — запоздало посоветовал кладоискатель.

Рычаг утонул внутри полости. Рука боксера ушла вместе с ним внутрь стены. Но вокруг ничего не произошло. Я обернулась. Свет от фонарика Макса мелькал по всему рву. Кругом все оставалось по-прежнему. Нигде не раскрылась стена, не ввалилась, не отодвинулась, не рассыпалась. Тишина торжественно обволакивала купола в сером облачном небе поздней осени.

— Черт, что это было? Ты что в полость какую-то провалился?

Разочарование отчетливо слышалось в голосе Макса.

— Что там? Ничего? — я посмотрела опять вверх на ребят.

— А что должно было произойти? — Петр свесился через перила и пытался рассмотреть, что мы там внизу делаем.

Александр, прижал меня к себе еще крепче и сделал новое усилие. Он снова нажал на рычаг и попытался его повернуть вправо. Ничего. Влево. И снова движение последовало за усилием. Я оглянулась. Какой-то странный звук, новый по сути и содержанию последовал за этим поворотом руки. Фонарь Макса уже высветил его источник. Шуршание и суета наверху подтвердили правильность его направления.

Одна из тумб ограждения поползла в сторону, оказавшись никак не связанной с решеткой.

— Ого, — послышалось наверху.

— Что там? — Макс проворно карабкался по стенкам вверх.

Очевидно, что он имел какую-то подготовку в таких делах. Александр просто поднял меня на руки и Петр подхватил наверху. Силуэт Ариадны указывал путь в ночи. Она стояла на углу ограды у занявшей неестественное положение тумбы. Мы подошли к ней. Черная дыра зияла провалом и говорила о продолжении ночного приключения.

Я с сомнением посмотрела на Александра. В темноте, в безлунную октябрьскую ночь невозможно было разглядеть его лица, но прикосновение его пальцев выдало его волнение. Свет всех фонариков устремился в возникший проем.

— Ничего себе. И что, мы теперь, как крысы, туда полезем? — Петр практически выразил мои мысли.

— Не хочешь, оставайся тут.

Макс уже начал спуск по узкой металлической лесенке.

— Нет, ну правда, вы же не разработали план мероприятия. Я требую…

— Да тише ты, напился что ль? Замолчи и лезь сюда, а то увидит кто, — Днуха подтолкнула медбрата к темному люку.

Медленно, один за другим мы спустились в подземелье.

— Сьююююю, — присвистнул Петя. — Ничего себе дыра, да тут хоромы. Можно сдавать как бункер для олигархов. Ни одна скотина не заметит.

— Ты замолчишь сегодня, или нет?

Древние своды сложенные из камня и из кирпича нависали над нами арками, но наклоняться не приходилось. Свет фонарей блуждал во все стороны, и то, что мы видели реально поражало воображение.

— А что молчать-то? Уже и так под землей, а все женщины командуют! Тут-то нас кто услышит? Крысы?

— Да хоть бы и крысы, — отозвался Макс. — Церковные. Понабегут и все отнимут.

— А что все-то?

— Не знаю, сейчас узнаем.

Мы стояли в небольшой полукруглой сводчатой зале. Углубления в нишах терялись в темноте, туда нужно подходить и смотреть каждую нишу специально.

— Ну и куда теперь? А вы не боитесь, что этот чертов люк закроется и нас тут… замурует?

— Заткнешься ты когда-нибудь?

— Так грубо?

— Вот. Смотрите сюда.

— Нет, это вы смотрите сюда, — Петр почти взвизгнул. — Тут череп.

Мы подбежали к нему. Действительно в темном углу уютно прикорнул человеческий скелет.

— Неплохое начало. Да тут небось полно ловушек, и никаких сокровищ. Все, пошли отсюда. А?

Никто ему не ответил. Он неуверенно посмотрел на итальянку.

— Да что тебе якуба? Тьфу, скелет то есть. Ты ж медик. Ладно, я нашел ключ.

— Ключ?

Свет Максова фонаря бодро скользил по самой дальней стене, расположенной точно напротив входа. Внизу, в темном углу блеснул металл.

— Что это?

— Это место для ключа.

Макс схватил тряпку и стал чистить впадину, выложенную как противень в духовке. Он старательно оттирал накопившуюся в углах грязь и пыль.

— Давай плиту.

Он обернулся к боксеру и махнул рукой на сумку, висевшую у того на плече.

— Аккуратнее, давай.

Перехватив обеими руками протянутую ему кладбищенскую находку, Макс осторожно, медленно, начиная с одной стороны, вогнал этот камень в углубление в стене. Он точно вошел в размер металлического противня. Искатель нажал на плиту, и что-то щелкнуло. Два стержня накрыли вставленный кусок, и он тоже провалился во внутрь, так же как и рычаг во рве. Но провалился он в этот раз вместе со стеной. Каменная кладка, не издав ни звука, плавно повернулась вокруг невидимой оси и открыла новый проход. Мы молча застыли, осознав, что и правда, все это не игра, а открытие, может и правда клада, или, во всяком случае, тайника или тайны. Вряд ли такие предосторожности и такие механистические ухищрения делались для простого сокрытия тайного выхода из монастыря. Хотя все может быть.

Петька снова присвистнул.

— Хватит свистеть. Все деньги высвистишь.

— А у тебя они есть?

Перебрасываясь фразами с «хирургом», Макс твердо продвигался вперед. Но и его, похоже, нервы не выдержали. Он первым вошел в открывшуюся щель, мы толпились сзади, стараясь заглянуть ему через плечо.

Сказать, что мы попали в одну из серий Индианы Джонс — это ничего не сказать. Пред нами был тоннель с нишами вдоль его длины. В каждом из архитектурных проемов тускло поблескивало золото. Сколько его тут было, — трудно даже приблизительно сказать, потому что конца тоннеля не было видно.

Постепенно впитываясь в узкий проем, я сделала шаг в сторону, и под ногой что-то неожиданно громко хрустнуло.

— Ой, — человеческие кости белели прямо у меня под кроссовкой.

Никто даже не обернулся. Сияние и сверкание притягивало взгляды, отключало мысли, рождая лишь одно желание — потрогать все это, перебрать, погладить, поласкать, провести рукой. Глаголов много, но суть одна — обладать, или хотя бы смотреть. Эйфория победы, невиданной удачи, выигрыша в лотерею заполняла и заливала мысли и чувства.

Во всяком случае, именно так я смогла объяснить повисшую тишину — даже Петр не свистнул и ничего не сказал.

— Что же это такое-то? — первым заговорил «хирург». Рано я приписала ему преобладание одной эмоции.

Действительно, обычное или необычное приключение, или развлечение, — превращалось в масштабное реалити шоу. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— Сондра, проходи, смотри, что это такое?

Я посмотрела под ноги, все вроде было нормально, правда, как говорит Петька, в таком месте могло быть что угодно.

— Ну трупы, я думаю мы еще увидим. Это, видимо, рабочие, или носильщики. Знавшие о кладе.

Золотые статуи, иконы в серебряных и золотых окладах, сундуки, — все это переливалось громадными кабошонами драгоценных камней. Изумруды, жемчуга, рубины и алмазы искрились в свете наших фонариков как елочные украшения. Даже пыль не могла полностью перекрыть этот блеск.

— Вот скажите мне, откуда берется пыль и крысы?

— Не ври, крыс тут нет.

Да странно, крыс тут почему-то не было.

Целая ниша была заполнена книгами. Древними. Сохранившимися. В драгоценных переплетах. Это была целая библиотека. Я даже знала кого.

— Послушай, да это же библиотека Ивана Грозного, — озвучила мою догадку итальянка. — Ничего себе. И все это столько лет пролежало в земле и сохранилось. Как такое может быть?

Тут же, на специально сооруженных полках, стояли чаши, братины, подсвечники, кубки, драгоценные кадила, распятия и фигуры святых.

— Чудо, — хохотнул наш медик и стал открывать сундук.

Троны, статуи, сверкающие ангелы и незнакомые изваяния, — все было навалено в беспорядке и удивляло, что кто-то, так основательно подготовив хранилище, спешил, размещая драгоценные предметы. В том, что это сокровища, и цена их невероятна, уже никто не сомневался. Все молчали, ходили и разглядывали, узнавая знакомые очертания вавилонских богов, зверей, египетских сфинксов, фигуры известных и неизвестных языческих богов.

— Мы как будто в музей ночью забрались.

Александр точно выразил состояние познавательного мандража и любопытства.

Пурпурный трон привлек мое внимание. Над ним возвышался золотой дракон — огромный Мардук — верховный бог обитателей древнего Вавилона. Колосс в виде крылатого быка с человеческой головой и пятью ногами мрачно смотрел на нас изумрудными глазами. Черные брови были прорисованы и выложены алмазами. Вообще кругом, в беспорядке, валялись ожерелья, кольца, браслеты, кинжалы, венцы, заколки для волос, нагрудники и прочая золотая мелочь. Возможно это свидетельствовало о борьбе, или драке. Стопка глиняных табличек напомнила мне законы царя Хаммурапи.

— А это что?

Что-то огромное и не имеющее выпуклых форм стояло накрытое какими-то шкурами у самой стены. Я потянула за пыльный край. Золотой монолит высился надо мной, заставляя немного терять разум от размера этого куска. Как вообще могли все это сюда затащить? Приглядевшись, я поняла, что это кусок камня, облицованный золотой фольгой. Точно так же, как та плита, которую мы нашли на кладбище. Тонкий металл в точности повторял изображения и оттиски, находившиеся на самом камне. Отпечаток маленькой руки привлек мое внимание. Ладошка, совсем детская, с тонкими пальцами и широким запястьем отсвечивала в белом свете фонаря.

«Мене, текел, уперсин».

Прочла я слова, известные каждому историку.

— Что это значит? — Александр стоял рядом со мной. Его рука снова дотронулась до моих пальцев.

— Ты был сочтен, взвешен и разделен… — за спиной раздался голос итальянки. — Откуда здесь кусок стены.

— Ты думаешь, это стена из дворца Вальтасара?

— А ты думаешь, они в золото болотный камень закатали? Как тушенку замариновали и… Это же невероятно. Это сокровища Вавилона!

— Это сокровища Византии, — поправила я Ариадну. — Константинополь вел раскопки в Вавилоне и все тащил к себе. Всего было так много, что Вилар Д Ардуэн тронулся рассудком после того, как константинопольский император показал ему свою сокровищницу.

— А я то думаю, что со мной происходит! А точно, я трогаюсь умом.

— Ты не дослушал, император пошутил и сказал этому красавцу…

— А кто это был-то хоть?

— Третий крестовый поход. Он был… он вел его…

— Бедняга. Не зря хоть ходил. Все в жизни увидел.

— Он сказал ему… что все это он дарит ему Дардену.

Дна достала видеокамеру. Она ходила от статуи к статуе, от трона к сундукам и снимала, снимала, снимала. Похоже, все вопросы она отложила до следующего раза, а теперь решила, что нельзя упускать зрелища, которое может больше не повториться.

И тут я увидела невозможное. Совершенно отдельно, в полупустой нише, как простые строительные носилки, забытые тут убитыми каменщиками, притулившись в углу, стоял золотой ящик с двумя шестами продетыми сквозь кольца сбоку. Два крылатых херувима венчали крышку сооружения слишком узнаваемо. Именно так рисовали его во всех учебниках и археологических описаниях. Не может быть! Тихонечко, чтобы не спугнуть видение, как будто они могли улететь, я подошла и, поколебавшись несколько секунд, заглянула внутрь.

— Что, Сондра, тоже решила черпануть горстью золотых монет?

В полуистлевших тряпках там лежали две каменные плиты. Точно такого же размера, как мы нашли на кладбище. 60 на 70. С двух сторон они были исписаны древними буквами, очертания которых было мне до боли знакомы. Три года комы не дали забыть потраченные в библиотеках и на занятиях дни.

— Это же,.. это невозможно!

— Что это?

— Понимаешь, храм Соломона был разграблен Навуходоносором! И он унес это…

— Да что это-то?

— Это знаешь что такое?

— Ну, ящик. Да и внутри камни какие-то.

Петр приподнял ящик за один из шестов.

— Да он легкий, это даже не золото.

— Нет, не золото. Это дерево. Только в отличие от тебя, дуба, это акация, обделана золотом внутри и снаружи.

— Ну…

— Это ковчег завета…

— И всего-то…

Я вытащила скрижали с осторожностью инопланетного контакта. Две плиты — две скрижали Моисея! Это же сенсация для историков. Сокровище храма царя Соломона! Невероятно! С жадностью я направила свой фонарь на тексты. Что тут. Нужно сравнить то, что до нас донесло время и что тут написано на самом деле. Ну, на самом деле… Конечно, это тоже могла быть подделка более позднего времени, к примеру… Мне вспомнились семинары — Библия, как исторический источник. Смешно. А вот и сама Библия. Не стоит торопиться, конечно… Нужны анализы, экспертизы… сравнения текстов, и т.д и т. п. Но если все это, все то, что я вижу в этих темных казематах не шутка киношников, собравших гениальные декорации для очередного блокбастера и подсунувших карту Александру…

Действительность казалась такой невероятной, что я потрогала свою руку. Если я была в коме, то я могла и впасть и еще во что-то. В анабиоз, или гипноз, или, что еще может быть… я не знаю медицинских терминов. Может я просто сошла с ума, и нахожусь в сумасшедшем доме? Может все это лишь галлюцинации больного мозга?

— Ты сама их вытащила? — рядом стоял Александр.

— Ты знаешь, тут совсем другой текст. Совсем другой.

Саша присел на корточки рядом со мной. Я, как слепая, ощупывая каждую буковку, водила пальцами по тексту, проверяя и перепроверяя прочтение.

— Тут нет ничего такого, это… Ты знаешь, нас церковники убьют. Тут нет никаких десяти заповедей.

— О чем ты?

— Это скрижали завета. Это Моисеевы скрижали, а это ковчег завета.

— Опять эти сказки. Да какая разница, что выдумали священники. Им бы лишь бы народ в узде держать. Они тебе любые прибаутки расскажут. Придумали, напридумывали, потом переделали.

Ариадна тоже подошла к нам. Она сразу поняла, что такое у меня под руками.

— Ты прям на пол это положила.

— Столько лет лежали. Надо же прочесть.

— Ну читай.

«Все вы связано единой связью. Земля, вода, растения животные и люди. Удар за удар, смерть за смерть».

— Это похоже на законы Хаммурапи — око за око, — Аридна непереставая щелкала камерой.

«Я создал красоту. Она вокруг тебя. Храни то, что создал я».

— Да это гринписовец какой-то. Моисей-то твой. — Петр с полными руками браслетов и камней тоже наклонился над плитой.

— Хоть бы золотая была.

«Выбери себе наказание. Отсеки себе руку, палец, причини вред. Выбери страдание себе сам, или я выберу его для тебя. Путь — есть боль».

Я продолжала водить пальцами по камню. Почему-то мне доставляло огромное удовольствие дотрагиваться, гладить, ощущать шероховатость и впадины знаков. Я читала этот древний текст, и наслаждение знанием заполняло мою душу. Я понимала, что как бы то ни было, но это источник. Источник более древний, чем Библия, и возможно более истинный. Хотя, что говорить об истине? Я не верила в бога и не знала как к этому тексту относиться. До сих пор у меня не вставал вопрос, во что верить или не верить, если это не относилось к научным фактам и их материальной проверке подлинными доказательствами. Но эти скрижали существовали. Вот они лежали передо мной, две каменные плиты с текстами, пусть даже выдуманными мифическим Моисеем, или Осарсифом, так его звали, когда он был жрецом в Гелиополисе. Куда он исчез потом? Скорее всего, его просто убили, как и всех, кто пытался чему-то людей научить без помощи армии и надсмотрщиков. Хорошо было Хаммурапи. Придумал законы и тут же погнал целый аппарат присматривать за их соблюдением.

— Ну что там дальше-то? — похоже, текст был интересен не только для меня.

«Не рукоблудь. Не сей семя по ветру».

— Хм, — дикий смех медика заставил меня вздрогнуть.

— Тише ты, что у тебя проблемы с этим?

— Да нет, просто какой эротичный Бог-то был.

«Уничтожь в себе лживое, похотливое, тщеславное и жадное. Убей сам, или я убью вместе с тобой».

— Легко сказать.

— Да замолчи ты… а?

«Откажись от наслаждений. Живи для Разума, — поймешь Меня. Преодолей свои желания. Я — в свободе. Свободе от желаний».

— Охренел старик.

— Да погоди, это что ты говоришь, это скрижали Моисея? Те скрижали, что с десятью заповедями?

— По идее — да.

— А где эти не убий, не воруй, не люби, не трахайся?

— Ты что к ней привязался? Читай Сондра. Что там дальше?

«Чем больше Я даю, тем больше Я возьму. Выбор твой, или выберу Я. Ничего не дарю. Ты сам платишь за все. Значимость твоя — ничто. Ты — никто. Твой дух — я, твое тело — испытание».

— Повторяется дед. А что вообще все это значит?

«Не заплатишь ты, — заплатит род. Ничто не потеряно будет во времени. Помни».

Я замолчала. Текст закончился. Все молчали.

— Бред. А где заветы-то? Это что, другие скрижали?

— Так, — Макс вдруг возник из темноты, испугав нас своим внезапным трезвым голосом. Странно, что он ходил с выключенным фонариком. — Так, если мы немедленно отсюда не умотаем, нас могут застукать. Неизвестно во сколько встают служки. Пора уходить.

— А как будем клад уносить?

— Его разве унесешь? — рассмеялся компьютерщик. — Все оставляем на свих местах. Ничего не трогаем. Вы слышали мою историю?

— Да ладно.

— Сначала подумаем, потом решим, что делать будем. Короче. Спорить некогда, вылезаем.

Мы послушно побрели к щели в повернувшейся стене. Молча поднялись в темную ночь. Так же молча вышли из ворот, которые Макс аккуратно защелкнул.

Оказавшись на воздухе на ничейном пространстве, мы все еще молчали, и старались не смотреть друг на друга. Что-то странное творилось в голове. Я не знаю как у других, но у меня появилась одна навязчивая идея — эти скрижали нужно немедленно отнести в универ, показать профессорам, опубликовать. Да тут можно даже диссер написать. Камешки, зачем они мне, а вот исторический источник, я же стану настоящим ученым, профессором может даже. У меня будет имя в научных кругах. Искра оживления, жизни, я бы даже сказала, надежды на лучшую долю ярко вспыхнула в лобном отделе мозга. У меня будет дело! Пусть не будет любимого, но зато будет дело, любимое дело, в котором я буду первая!

«Значимость твоя — ничто» — вдруг стукнуло мне в памяти. Да, слова хорошо запоминались.

В машине все молчали. Слишком много впечатлений. Слишком много увиденного. Да что говорить, все слишком устали и элементарно хотели спать.

ГЛАВА 18

— Раз этот ушляк перевел деньги, то он перевел их не куда-то абстрактно, а на какой-то счет.

Василий Павлович ходил по высушенной комнате, тряся бумагами. Ковры были скатаны. Паркет вспучился и угрожающе нацеливался на ботинки ребрами своих составляющих.

— Я не понимаю, вы хотите, чтобы мы нашли сантехника, деньги, или счет, куда переведено ваше все?

Потапенко даже не знал, сидеть ему или стоять. Дело было странно, как минимум. Квартира находилась без присмотра в течение половины дня. Почему хозяйка решила уехать в больницу — тоже непонятно. Диагноз врачей не говорил о срочности, но спрашивать об этом хозяев… Хотя… почему нет?

— Мне все равно, что вы собираетесь искать. Ищите хоть черта лысого. Мне нужны мои деньги. Кто тут хозяйничал и почему, не мое дело. Мое дело деньги делать!

У окна стоял, скрестив руки на груди, высокий моложавый человек в самопальном пестром свитере, надетом поверх простой белой футболки.

— Да, я понимаю, но для этого мне нужно, как минимум, знать, что тут произошло. Может быть деньги снял ваш брат, ваша жена, вы сами, в конце концов.

— Свои собственные деньги?

— Бывает, — Потапенко хмыкнул. Это не укрылось от хозяина денег. — Ну может брат.

— Да вы абсолютно представления не имеете как устроен мир, и за что приходится платить и как выстраивать концепцию.

— Так сколько у вас украли?

— Василий, сколько было на этом счету?

— Три миллиона.

— И что у вас не стояло никакого пароля, ничего?

— На домашнем компьютере? В квартире стоящей под милицейской охраной?

— И с такими деньгами живут в таком доме? — Потапенко не смог удержаться от этого вопроса.

— Молодой человек, это деньги фирмы. Мой брат бухгалтер этой фирмы. Ничего удивительного, что у него все было тут под контролем.

— Это вы называете контролем?

— Это производственные деньги. А мы — обычные люди. И если я ворочаю деньгами, то это не значит, что я трачу их на себя. Даже, если счет находится и дома.

— Ну у меня нет трех миллионов.

— Кто хорошо работает, тот хорошо и зарабатывает.

— А что нужно делать? Ну правда, что нужно делать, чтобы зарабатывать такие деньги?

— На мне такие же джинсы как на вас. Когда Бог, — человек в пестром свитере выделил это слово так, что чувствовалось, что впереди стоит очень большая буква. — Когда бог, — снова повторил он, — позволил всем людям обладать тем, чем обладало меньшинство, это стало дешево. Я заплатил 150 тысяч долларов за Мерседес, и смотрю, что Хонда за 15 тысяч, которую купил мой знакомый, — это то же самое. То есть все обладают всем. Сколько стоят ваши джинсы?

— Штуку.

— И мои. Вы понимаете? При этом, главное, оставить нужное качество. В прошлом году был оборот девять миллиардов и прибыль девятнадцать процентов. И мы все отбили. Миллиард семьсот миллионов долларов прибыли. Вот правильное видение мира. Конечно, можно и не дойти. Когда Боб Сигал построил в Неваде Лас-Вегас, у него были долги, и он застрелился, а через полгода все увидели, что это самый доходный бизнес в мире.

— Да я вообще-то хотел сказать, — Потапенко потерялся. Человек говорил серьезно, но что он говорил, понять было трудно. Простое, казалось бы дело, запутывалось в лабиринтах слов. — Вы не подумайте, что я завидую. — Потапенко взглянул на штаны пестрого. Они были в клетку, поверх которой росли цветочки и летали бабочки. Да, мудрено было сказать, что его джинсы такие же. Свет падал на обладателя веселеньких штанишек сзади, и лица было не видно. Возможно, он шутил. Потапенко всмотрелся, но все, что он четко увидел — был амулет каких-то индейцев, который свешивался на черных веревочках на грудь пестросвитерному.

— С 23.45 до 24.00 открывается шлюз в космос, и вся информация из ноосферы доступна к потреблению. Просто надо знать, чего ты хочешь к 23.45.

— Так просто? А где деньги вам не говорят?

Пестрый отошел от окна и грозно посмотрел на Потапенко. На запястье у него следователь увидел несколько витков кружев и ниточек, обшитых винтиками и бусинками.

— Так значит, кого вы подозреваете? Значит, вы думаете, это был сантехник?

— Конечно сантехник. Во всяком случае, его надо проверить. Набираете черти кого. Москва заполнена проходимцами. А что делать! В России очень быстро растут зарплаты. Это риск. Нефть не будет стоить 30 долларов, для этого надо уничтожить несколько узурпирующих ее добычу и шантажирующих весь мир стран. Или они уничтожатся сами вместе с остальным миром. «Пятый элемент» — помните? Как летит к нему гибель, а он говорит — три миллиарда сделаю, и кровь течет у него со лба. А еще помните у кого кровь телка? Только другая причина была — спасти человечество. Христос. Гефсиманский сад.

— Ну почему, будем ездить на другом топливе и все… — отговорился Потапенко, не прислушиваясь особенно. В голове от этого разговора все начинало путаться. Деньги, миллионы, сантехник, Христос, кровь, сад.

— На каком?

— А кто хозяин квартиры? — Потапенко решил перейти к решительным вопросам и взять, так сказать, руководство беседой в свои руки. Нужно было уточнить элементарное. Ему претила пустая болтовня, и он не собирался говорить о том, что от него реально не зависело. — Вы ведь? — он посмотрел на боле старшего, щуплого, седоватого мужчину, потерянно бродившего по квартире. — А кто же впустил сантехника? Я ничего не могу понять, как так получилось, что квартира набитая деньгами оказалась открытой и без присмотра?

— Жена в больницу попала. А тут трубу прорвало.

— Да, это я понимаю. И кто тут оставался? Один сантехник? Может соседи похозяйничали?

— Может и соседи, — убито, еле слышно пробормотал седой.

— А вы все остальное проверили? — Потапенко встал и прошелся вдоль книжных полок. — Может еще что-то пропало? Драгоценности. Деньги. Наличные, я имею в виду, — смутился следователь, вспомнив о сумме.

— Мало что ль пропало? Вы мало читаете. Разве вор, взявший 3 миллиона. Прихватит еще и побрякушки? А может, по-вашему, он возьмет еще и книги? Вы сами вообще читаете хоть что-то? Нужно читать Библию. Я вот недавно прочитал Софокла — очень полезная книга для бизнеса. Если посмотрите на описание Аустерлица у Толстого, то и там можно почерпнуть важные вещи. Два лагеря, если помните, Кутузова и Наполеона, и глупость генералов и мудрость главнокомандующего.

Потапенко старался фильтровать про себя поток слов, обрушившихся на него. Нужно было собрать факты, и составить ясную картину произошедшего. Он поймал на себе хмурый взгляд седого.

— А что, кто-то еще тут мог быть? — некая догадка, что все не так просто мелькнула у Потапенко в голове. — У вас дети есть? А сама жена?

— Да как вы можете! У нее слабое сердце. А сын тут не живет.

— Но у него тоже есть ключ от дома?

— Да, конечно.

— Он мог приезжать сюда?

— Мог, но вряд ли. К тому же зачем ему воровать? Мы даем ему денег. Он отдельно живет с семьей. Мы обеспечиваем его всем, чем нужно.

— Но работает он не у вас.

— У нас, но не рядом. В филиале.

— А где он? Вы можете ему позвонить, поговорить?

— Да, конечно. Но зачем ему обворовать своих родителей?

— Одно дело то, что вы даете, другое сразу столько денег! Все равно, что выиграть Джекпот.

Свитер резко повернулся к нему. Неприязненно посмотрел. Снова заговорил.

— Иисуса Христа молодой человек спросил, как достичь царствия небесного. Тот, если вы помните, говорит — не убивай, не кради и так далее. По закону. Закон — это приказ. А потом Иисусу этот юноша понравился и он ему дает совет. Не приказ, а просто совет. — Если хочешь быть совершенным, отдай все, и будешь иметь сокровища на небесах. Сокровища! То есть больше, чем можно себе вообразить в самых невероятных мечтах.

Потапенко даже застыл с открытым ртом. Поражала говорливость этого богача. То ли он в чем-то оправдывался, то ли пытался запутать следствие. Потапенко стоял посреди раздолбанной комнаты в сомнении, как разговаривать с людьми такого рода. Род людей он мысленно не уточнял.

— Сокровища, — отозвался он, чувствуя что пауза затягивается. И тут же чертыхнулся, что влез в этот разговор и попался на крючок привнесенной, не относящейся к делу, темы. Нужно было строго следовать своим вопросам, а этим… делать им нечего, короче. — Вы считаете, что сокровища, это те, что унести нельзя? Может это прямо на земле.

— В каком смысле — на земле?

— Ну, не после смерти.

— Я отдаю миллион! Как вы считаете, кто больше делает? Мой работник, который отдает десять рублей налогов, или я? Если я зарабатываю примерно 10 миллионов долларов, умножить на 30 — это будет 300 миллионов. А мой рабочий зарабатывает 6 тыщ, умножить на 12, умножить на 087, он же налоги платит– 62 тысячи. Если умножить на десять рублей, я должен дать 50 тысяч, равноценные его десяти рублям. А сколько я даю? Миллион! У кого шанс больше мир понять?

— А на что вам остальные 9 миллионов? У вас же рубашка такая же, как у меня. То есть джинсы. — Потапенко покосился на пестрый свитер бизнесмена. Черт его знает, сколько стоит такая вот хрень, да и футболка может какая-то… — Вообще промотать 9 миллионов не вопрос. Прожить на 6 тыщ… — вот это…

— Я работаю, так же как и они. За свой труд я и соответственно и получаю.

— Если так же, то за что так много? Что же вы делаете?

— Я генерал, который должен держать линию обороны тогда, когда другие в панике бегут!

— Послушайте, а может эта потеря для вас не является существенной? Может, тогда вы заберете исковое заявление? Будем считать, что деньги ушли на благотворительность? К тому же, вы уверены что деньги там точно были?

— Тот юноша, который спрашивал Иисуса, услышав ответ, опечалился, потому что у него было большое имение. Отойдя, он заплакал. И тогда говорит Иисус — как тяжело богатому достичь Царствия небесного! Но он не сказал, что богатый не войдет туда! А произнес, но вы же талантливы, вам столько дано, отдайте талант нищим, вот величайшая цель.

— Мне всегда казалось, что талант — от бога, и продавать его уже нельзя, — он и так должен быть отдан. И платить уже надо не нищим за талант, а талантливому за дар.

— Что?

— Да так, я просто, мысли вслух, вы…., возможно…., короче, существенна ли для вас потеря? Возможно, что эти деньги не ушли из семьи.

— Вы в своем уме? Делайте свою работу. А я буду делать свою. По своим каналам я тоже проверю, куда перечислены деньги. Вы сделайте это параллельно, и проверьте этого, как его… Рустама, или Муслима…

«Да уж, сантехника придется промурыжить», — подумал Потапенко, выходя из квартиры с генералом — бизнесменом. И наверняка потом отпустить за отсутствием улик. Если счет не найти, то никак не доказать, что он взял эти деньги. К тому же, какой дурак переведет такие деньги и все еще будет тут горбатиться на генералов?

Потапенко шел к диспетчерской. Тут должна была быть найдена часть мозаики.

А ведь он так мне ничего и не сказал про сына. Значит…

Он решил вернуться. Пусть позвонит сыну. Прямо при мне. Вечно они все смазывают на стрелочников. Смешно представить, что сантехник полез в комп.

— Позвоните сыну. Мне бы хотелось с ним встретиться и поговорить.

— А это вы… Вернулись. Плохая примета. Пути не будет.

— А я никуда и не иду.

Василий Павлович торопливо набирал номер.

— Настя, позови мне Дмитрия. Нет? А где? На работе его тоже нет. Я звонил уже туда. И вчера не было.

Потапенко и генерал переглянулись.

— Тогда на мобильник ему позвони? Что не берет трубку? Как так?

Девушка рыдала на том конце провода.

— Ну ты успокойся. Ничего не произошло. Он мне просто очень нужен. А почему?

— Да он не показывается уже несколько дней. И не берет трубку. Позвоните ему сами, — последний вскрик в трубке был слышен всем.

Телефон дал отбой.

— Не знаю, жена его говорит, что он пропал. И не отзывается на звонки.

— Вы мне адрес дайте. Я съезжу туда и все проверим. Может отсюда надо начинать, а уж потом искать сантехника.

Но начинать все равно пришлось с диспетчерской.

Обычная тягомотная работа вела от кусочка к кусочку. И невозможно сказать, что это были сверкающие пестрые камешки. Нет, картина складывалась унылая, но собирать ее все равно нужно было.

— Он сегодня не работает. По понедельникам он в больнице подрабатывает. Там тоже у них, бывает, что течет.

— А он у вас только трубы ремонтирует? Или с компьютерами тоже имеет дело?

Пухлая женщина — дежурная, вопросительно уставилась на следователя, ничего не понимая.

— Ну с компами он разбирается?

— Да у него пятеро детей! Если б он с компами мог. Он бы не возился с трубами!

— А дети тут при чем?

— При том, что платили бы больше.

— Не всегда. Я вот могу, но вряд ли моя зарплата больше, чем его.

— А вы знаете какая у него зарплата?

— Нет.

— Так и не говорите.

— А вы можете домой ему позвонить, узнать, дети-то хоть его дома?

— Это можно.

Все были на месте. И дети, и жена, и соседи. Это звучало успокаивающе.

 

Катя встретила Потапенко с маленьким Игорем на руках. Она открыла сразу, как будто обрадовалась приходу милиции.

— И вы не знаете, где ваш муж?

— Не знаю. Я не могу дозвониться. Думала у родителей. Но раз они звонят, то значит не у них. Я не знала, что он даже на работу не ходит.

Слезы текли по ее щекам. Игорь, посмотрев на ее глаза, дотронулся до мокрых щек матери.

— Мама, — пролепетал он.

— Ну чего же вы его не ищете?

— А где мне искать?

— Ну, вы даже родителям его не позвонили. Как же так? Может он попал в аварию? Вы по моргам, по больницам звонили?

Испуганные глаза посмотрели на Потапенко так, как будто никогда до этого не видели мира.

— Вы что?

— А вы не знали, что так делают обычно?

— Да вы что, как вы…

— А где же он по-вашему? Если его нет дома, нет у родителей. Не ходит на работу. Плохо любите, если даже не додумались до этого.

— Послушайте, у меня же маленький ребенок.

— Тогда родителям нужно сказать.

— Но там же несчастье с матерью.

— Ага, значит это вы знаете.

Потапенко стоял и размышлял, говорить ли девушке о пропаже денег. Если она ничего не знает, то зачем было ее пугать. Она тогда точно бы стала покрывать мужа. А если она сообщница, то тем более не скажет. Он сомневался.

— Так, где он, по-вашему?

— Я думала, он на даче.

— Ну вы скажете. Это жены только от мужей на дачу ездят. Когда ругаются.

— Откуда вы знаете?

— Про что?

— Про поругались?

— Так вы поругались?

— Он ушел. Я не знаю. Мне брат сказал, что его там тоже нет. Его девушка из комы вышла. То есть. Та, что раньше была его девушкой, вышла из комы, и он ушел из дома.

— Ах вооот оно что,! А кто у нас девушка?

— Сонька Волкова. Тушинский 3.

— Ааах, понятно.

Потапенко развернулся и вышел. Помедли он хотя бы десять минут, он столкнулся бы с Максом, а если бы он честно рассказал Насте об истинной причине своего визита, то уже точно бы знал, где искать пропавшие миллионы. И, возможно, многих событий последовавших дальше, можно было бы избежать.

ГЛАВА 19

— Ты что, я смотрю, совсем ко мне перебраться решил? — Василич даже не думал противится новому вторжению Дмитрия.

Тот тащил ноутбук.

— А… ты с этой игрушкой. Хорошая вещь, только вы пользоваться ею не умеете.

Дмитрий раскрыл чехол и достал ноут.

— Парам-пам, дед, я сейчас все узнаю. Ты знаешь, что я нашел?

— Я скажу тебе, что ты нашел. Ты должен искать не тут. Ты должен искать на улице. Ты должен искать машину!

— А я и купил базу данных. Я сейчас проверю у кого была красная…

— Ну и ну… да ты полный идиот я смотрю.

— Поаккуратней, дед, я тебе так не разрешал с собой разговаривать. Слышал последнюю новость? Японцы решили заменить безличные и бесполезные майкрософтовские сообщения об ошибках системы на поэтические, в стиле хайку. «Твой файл был так велик и, должно быть, весьма полезен но его больше нет». Или. «Сайт, который ты ищешь найти невозможно, но ведь не счесть других». Еще. «Хаос царит в системе, подумай, раскайся и перезагрузись, порядок должен вернуться». «Три вещи вечны: смерть, налоги и потеря данных, догадайся, что случилось».

Видно было, что у него хорошее настроение.

— Ты, я вижу, потерял все, и данные и голову, — проворчал алкаш и ушел в ванну.

— А ты куда?

— Ну должен кто-то стирать носки.

— Ладно, дед, — ты прав. У меня отличное настроение. И ты знаешь почему?

— Ты нашел кто это сделал?

Дмитрий молчал, что-то усиленно стуча по клавиатуре.

— Ты нашел машину?

— Да, я нашел машину. Я нашел, кто это сделал!

— А почему ты этому рад?

— Потому что это решает все. Я снова могу пойти к Сондре, я снова получу ее! Я снова… все вернется.

— Что именно вернется?

— Да все!

— А сын твой тоже в задницу вернется?

— При чем здесь это?

— При том, детка, что поступки необратимы. И каждый твой пук, имеет последствия… запах… и он… понимаешь… ты будешь смеяться, но он тоже влияет на изменения климата. Потепление. Оно может от твоего пердежа.

— При чем здесь? Свихнулся ты дед, как я погляжу.

— Сына куда денешь? Я думаю, если Сонька не дура, она к тебе не вернется. Зачем ей это?

— То, что знаю я, будет очень важно для всех нас.

— Ты уверен, что это изменит ее решение?

— По-любому, я должен ей это сказать.

— А компьютер сюда зачем притащил? В принца играть?

Но Дмитрий уже вышел снова, оставив комп включенным.

Дед уселся перед экраном. Фотографии старой машины занимали его весь. Все возможные ракурсы были представлены и зафиксированы тут. Внутренности, внешности, под креслом, само кресло, кресло водителя, кресло пассажира, — буквально каждая деталь. Дед щелкал мышкой по фотографиям, и одна за другой они раскрывались и закрывались, сворачивались и разворачивались. Экран был так хорош, или уж качество снимков было таково, что видно было все досконально, до мельчайших пылинок в углах. Василич присмотрелся. В самом темном углу, внизу у кресла, его внимание привлек неожиданный предмет. Совсем почерневшая цепочка извивалась среди складок разодранной подстилки. На конце ее была связка ключей. А вот те же ключи совсем близко. Бурые пятна видны были отчетливо и резко. Сомневаться приходилось в их происхождении.

— А чья это машина? — крикнул вдруг Василич, но квартира была уже пуста.

— Вот торопыга.

Дед выключил систему, встал и стал неторопливо натягивать куртку.

ГЛАВА 20

— Какому государству?!

Макс ходил по большой комнате и кричал.

Ариадна показалась в коридоре с чашками в руках.

— Кто какие пирожные будет?

— Откуда?

— Я напоследок в Истре заказала.

— А что есть?

— Трубочка с заварным кремом, корзиночка, наполеон, и бисквиты.

Она аккуратно разложила на тарелке помятые пирожные.

Я уже не знала что говорить. Исчерпав все свои доводы, молча села на то самое кресло, на котором нашли труп бабушки.

— Ты бредишь! Сондра! Какому государству ты хочешь отдать все это?

— Ты хочешь сыграть в две трети? — Петр похоже тоже не очень воспринял мои идеи об отдаче, о передаче всего каким-то музеям. — Жизнь — игра, задумано хреново, но графика обалденная. Я лично свою часть никому не отдам. Вы как хотите, а я все свое возьму себе. Я буду жить этим долгие годы, продавая по камушку!

— Но там же скрижали! Это же подлинные скрижали Моисея.

— А, понятно, ты хочешь теперь сделать карьеру на этом?

— Нет, но это же– история. Это нужно показать всем. Нужно сдать все государственным музеям.

— Опять двадцать пять! Каким музеям? Какому государству? Есть 2—3 человека, а остальное народ. Так кому сдать?

Макс орал. Он расширил глаза, и даже зрачки его казались больше обычного. Наверное именно так выглядел тот слабонервный руководитель крестового похода.

— Ладно, скрижали церкви. Сундуки Абрамовичу. Остальное Абрамычу, — подала вдруг голос Ариадна.

— Абрамыч-то кто?

— Здрась. Борис Абрамыч Березовский — он и есть главный народ.

— Наша цель — коммунизм — гласил лозунг на артиллерийском училище.

— Ребята, вам бы все хихоньки, но за всеми настоящими ценностями вечно горы трупов. Я не хочу. Мне страшно…

— Нефига грустить. Фигня война — главное маневры.

— Сокровища лучше отдать врагу… и его тогда отравят… или сразу придушат… или посадят…

— Культура Петро, так и прет. Может, поделишься?

— Это неделимое. Сондра, ты слишком серьезно все воспринимаешь. Во всем должна быть доля кретинизма.

— Я знаю что делать, — Ариадна смачно куснула наполеон, и крем выдавился прямо ей на подбородок. — Музей-то международный открывать нужно. Меняем на деньги некоторые не очень ценные вещи. Берешь самую маленькую, но самую дорогую вещь из клада и идешь в четыре иностранные компании, в две разногосударственные адвокатские конторы, и телевизионные компании.

— А почему всего по две?

— Адвокаты из разных контор — конкуренты, друг за другом по началу следить будут. Недельку точно договориться друг с другом не смогут. Значит будут поначалу твои интересы оберегать. А телекомпании осветят в эфире твою находку. Параллельно делаешь через эти репортажи обращение к всемирному сообществу с просьбой помочь тебе сохранить целостность клада, как историческое достояние всего мирового сообщества.

— Ерунда.

— А потратить любой дебил может.

— А что мы-то иметь с этого будем?

— В мире очень много организаций, как общественных так и коммерческих, готовых влить свое бабло под хороший пиар… Ну, вобщем, с этого момента, я думаю, вам нужно нанять себе хороших экономистов, финансистов… дело пойдет, — итальянка отхлебнула чай и посмотрела на меня.

— А деньги-то?

— По моим подсчетам где-то 30 — 40% от стоимости находки вы заработаете годиков за 15.

— А что вывести ты предлагаешь?

— Да монетку. Монетку взять и показать. И фотографии мои. И фильм.

— Да если этот фильм и фотографии показать, если, допустим, Сондра покажет эти фотографии, то проснется она уже не в коматозном отделении нашей больницы, а с паяльником в заднице и с вопросом, а где это вы нащелкали всю эту красотищу, девушка?

— Ну все, ваша милость, вы на западе совсем там разбаловались. Но мозг ты мой просто взорвала. Яйца не вспотели меня разводить? Какие адвокаты? Какие телестудии? Да ты только покажи эти вещи, и все, считай покойник. Это нужно тихо продавать коллекционерам. Очень осторожно и поштучно, — Макс нервно теребил пальцы.

— Статуи распилим, — хохотнул Петр.

— И это и есть ваш ум? Ваши мозги, вспотевшие? — Днушка перешла на вы. Наверное это говорило о том, что она разозлилась. — Хоть намекните, что вы умный. Петра она игнорировала, обращаясь исключительно к Максу.

— Вот еще, намекать на очевидное, — буркнул Макс, немного успокоившись.

— В вашем случае, очевидное кажется невероятным.

— Так все пропадет. Ты не понимаешь, Макс, — я старалась не злить его, но и не сдаваться. - Дико же слышать, чтобы вещи музейного плана, не какие-то побрякушки, — короче, это все нельзя прятать.

— Для того, чтоб не пропало нужно общественность привлекать.

— И как ты это себе видишь? Понятых что ль взять?

— Нужно все оттуда для начала вывезти.

— Нужно, чтобы все это показали в прямом эфире. Нужно вызвать телевидение и пусть покажут, чтобы не спрятали.

— Окружат десятью кордонами ОМОНа, забьют эфир глушилками и тихо свезут все к какому-нибудь Абрамовичу на дачу, все, что мы нашли.

— Точно! — Петька даже встал с пола, на котором уютно пил чай и пожевывал свои пирожные. — А девиц — в дурку от видений лечится отправят.

— Ага, а место закопают и бетоном зальют, типа — реставрационные работы.

— А властям сообщить?

— А я тебе о чем толкую? У нас у власти сейчас слишком несытые, совсем недавние люди. От них трудно ждать благородства.

— При чем здесь благородство?

— Послушай, ты хронику светскую читаешь? Да ты же коматозница. Они просто жрут еще, голодные, понимаешь? Просто жрут! Пиры по типу устраивают! Жрут, пьют, и девок еб…

— Ну да, я бы таких не искушала бы лишний раз.

Макс с удивлением посмотрел на Днуху. Только что она спорила с ним, но в этом вопросе вдруг оказалась солидарна.

— У нас столько ценных вещей тупо в слитки переплавляли… да и переплавляют, наверняка….

— Да пусть лучше там лежат, целее будет…

— Так нельзя, — этого я даже слышать не могла.

— А деньги? — Петр тоже.

— Я знаю, нужно подогнать туда военные грузовики и все вывезти, и из страны тоже!

— Да за такие деньги все твои грузовики вдребезги разобьются на первом же перекрестке и никто, заметь, виноват не будет, как всегда… а все–таки увезут к Абрамовичу на дачу.

— Ага, а по телевизору покажут горшочек с монетками. И это будет все, что от твоих сокровищ Абрамович родине пожертвует.

— Да, Дунха, точно, я тут недавно видел по телку, как в новостях показывали горшочек с глиняными бусами. Показали, как нашли.

— Ну нашли горшочек с монетками. Хотите — посмотрите. И ведь покажут с помпой!

— Я знаю, как сделать! Помните, немец какой-то у нас на Красной площади приземлился — летел низко — его никто не заметил. Сейчас вообще никто не заметит. Твой отец, ведь на своем самолете прилетел? Да? — ответа Петр не ждал. — Так вот. Пусть он на вертолете приземлится там, у монастыря, мы все погрузим и все продадим на Сотбис. И деньги будут, и по телеку, как Сонька хочет, покажут. Они же должны все это через экспертов пропустить, то да се, каталоги.

— И с чего бы Россия стала бы свои клады через Сотбис продавать? Объявят, — разбились две сбрендившие наркоманки, а никакого клада вообще не было!

— Так надо в СNN, американцам, я не знаю, американцев надо подключить!

— Хочешь развязать небольшой межнациональный конфликтик?

— Ну самолетик-то можно подогнать?

— Боюсь, что дальше монастыря ничего не уйдет, а в новостях прозвучит — одна милая компания на шашлыки в монастырь приехала, а другая милая компания их там взорвала вместе с монастырем. И опять к Абрамовичу на дачу… — ты Днуха, все неправильно понимаешь.

— А что тут понимать-то? Одно дело прилететь, а другое — вылететь обратно! Да и на том кукурузнике ты своих 25 тонных монстров не вывезешь.

Я с ужасом перебирала варианты ответов. Как в викторине. Как выжить и остаться честным.

— Но скрижали.

— Да что ты все заладила — скрижали и скрижали. Текст-то не совпадает.

— Ха-ха., а Днуха привыкла к старому тексу. Ха, — там, где не десять заповедей было, а одна частица «не» с глаголом пишется отдельно — не убий не укради, не…

— Я думаю, что это первый вариант скрижалей.

— В смысле?

— Ну помните, он же написал и спустился с горы, а иудеи поклонялись злотому тельцу. И он в гневе разбил скрижали. А потом пошел и написал новые. Адаптированные.

— Для дураков.

— Ну да, типа того, для тех, кто поклоняется злотому тельцу.

— Ииииии… когда все началось!

— А ты думал, — я улыбнулась, вспомнив тот момент, когда у меня в руках были подлинные, в чем совершенно теперь не сомневалась, предметы глубины веков.

— Так сходи в церковь и расскажи, или даже отдай им.

— Послушай, девочка, а как ты себе это представляешь? Ты думаешь, сейчас вся эта свора прихлебателей, которые живут за счет легенды, и ничего, заметь, ничего не делают…

— А ты что думаешь, сейчас не дураки? Золотой телец правит миром… С чего ты решила, что пора отдать то, что сам Моисей не отдал?

— Давайте без пафоса… а?

— Все, с меня хватит. Сонь, с тебя тоже, пошли помоем чашки, и спать.

Я послушно собрала чашки. Днуха взяла чайник и тарелки. Усталость от событий прошедшей уже ночи сказывалась и навалилась вдруг сразу и внезапно, как только возбуждение спора ушло. Картинки увиденного мелькали в мозгу, как фантастический фильм, и уже не казались мне реальными. Я положила чашки в раковину и заплакала. Мягкая рука толстушки опустилась мне на плечи.

— Ну что, старушка? Все страдаешь по своему красавчику? Даже золото его не затмило?

— Да какое золото…

— Что, сердечко болит?

Смешная эта Днушка, она говорила о чувствах, а сама встала к раковине и, ловко орудуя щеткой, мыла посуду.

— В голове только он?

— Ты знаешь, постоянно хочется расплакаться, кажется, вот, сейчас кто-нибудь прикоснется к тебе пальцем, и я расплачусь от тоски по нему.

— А ты борись. Вот же, дело появилось. Тебе нужно встать на ноги. Учиться дальше. Ты же красивая девка, к тому же моложе нас всех на три года… ну на годы комы… — она немного смутилась.

— Нет, ты знаешь, я бессильна уже бороться с этим. Я готова умолять, унижаться, все бросить ради него, мне ничего не нужно, только он…

— Так в чем же дело? Вроде он сюда приходил?

— Это был уже не он…

— Мда, и правда — в одну и ту же реку дважды не войти, — она похлопала меня по плечу мокрой рукой. — Да, все правильно.

— Нет, я не могу, ради любви я на все готова, но ради… чего ради?… он-то ведь не любит…

— Откуда ты знаешь?

— Любящие не бросают вот так, как он бросил. Он был самым близким и родным. Он был первый в моих…

— Ладно, ладно… Да все правильно ты сделала. Он бы так и ходил, от одной к другой, если бы ты позволила ему остаться.

— Наверное…

— Не наверное, а точно. Не выгони ты его, он как маятник бы таскался от тебя к жене, от жены к тебе, и ты бы стала с ним спать, ты же не каменная, и все твои страдания стали бы еще невыносимее.

— А сейчас?

— А сейчас, ты страдаешь от того, что его нет. А то страдала бы от его постоянных измен, от шатания, от обманов, потому что он лгал бы постоянно. Да знаю я таких. Мразь.

— Больно.

— Что же нужно твоему сердечку.

— Сложный вопрос.

— Спроси у сердечка.

— На самом деле? Я пытаюсь.

— Он не любит тебя.

— Где находится самый осязаемый орган?

— Во, поговорим о любви внизу живота.

— В последнее время мне снятся сны.

— Димка? Ну-ка поведай.

— Осязаемые. Я не помню его лица. Но знаю, что это он. Помню его прикосновения. Руки. Трогают моё тело. Нежно. А лица нет. Оно размыто. Но руки гладят. Знаю точно, его руки ласкают мое тело. Трогают мою грудь, мои плечи, мои волосы, шею… Опускаются ниже… Обхватывают мою талию, обнимая мои бедра. Рука скользит вниз живота. И мне так спокойно… А в мыслях, что это мое второе я в мужском воплощении…

— Очень интересно. Сны такие насыщенные. По-моему тебе стоит их воплотить воон с теми руками, — Днуха махнула рыжими кудряшками в сторону комнаты. — Иди-ка ты поспи. Хочешь я тебе снотворного дам?

— Зачем? — в дверях показался Александр.– Я укачаю ее.

— Послушайте, мне на работу пора, — похоже кухня вмещала больше народа, чем мне казалось раньше.

— Петенька, работа не волк, — это раз; от работы кони дохнут — это два.

— Жесть! Вот мне интересно, а чем люди в 17 веке жопу вытирали? А?

Днуха закрыла кран и вытерла руки о джинсы, отчего они стали еще грязнее. В смысле, руки…

— Я вот боюсь, не оставили ли мы там следов. По-любому, жутковато мне, ребятки, теперь с вами. Надо бы сматываться отсюда. Пошли Петька, я тебя до клиники подброшу.

— Нет, ты знаешь, мне и здоровым отменно. А клиника ко мне сама придет.

— Лоботряс. Пошли, я такси вызвала, вона уже стоит. Тебя, потом меня… Саш, ты тут остаешься?

— Да, уложу Соньку спать и… вообще-то я отпуск взял.

— Из-за клада? Как предусмотрительно! Можно будет по камушку все таскать.

— Нет.

— Ну все, ушли, Макс, ты идешь? Дай коматозникам поспать.

— Ничего, она свое уже отоспала, — хохотнул Петька, и все вывались в коридор.

 

Когда я проснулась, было еще светло. Александр не спал. Он сидел рядом и смотрел на меня. Раскрытая книга лежала у него на коленях.

— Ты что, не поспал даже?

Приятная истома теплом расплывалась по телу. Усталость, смешанная с отдыхом, — все перемешалось и стало простым блаженством ощущения собственного тела, в котором ничего не болело. Даже нога уже была совсем в норме. Я сладко потянулась, как котенок, вытягивая суставы ног и рук, и как можно больше растягивая позвоночник и грудную клетку. Физиология. Почему-то раньше этого чувства не было. Раньше, это до комы. Боль уходила и возвращалась, но когда она уходила — это было реальное обретенное тело, каждая клеточка которого дышла и хотела жить. Вот часто, я помню, мы шутили — как ты себя чувствуешь — отвечали — отлично, я себя не чувствую. В том плане, что когда не чувствуешь боли — не чувствуешь и тела. И только сейчас я осознала, какое это наслаждение, простое, неприхотливое, не требующее усилий, просто принимать свое тело, какое оно есть, и чувствовать его клетки, глотающие кислород каждым нервным окончанием, аксоном, кажется. Наверное так чувствуют себя спортсмены, после тренировок. Когда мышцы расслабляются и отдыхают после данной им небольшой работы, напряжения, утомления и усталости.

— Спал.

— И не лег?

— Не хотел тебя будить.

— А в другой комнате?

— А вдруг тебе что-то бы понадобилось? Чай принести? Или кофе?

Я улыбнулась. Почувствовать себя принцессой, которой приносят кофе в постель, было приятно. Но боль щелкнула по сердцу немедленным напоминанием, что это не Дмитрий. Не Митька, с его светлыми кудрями. Ему я наверное и сама бы притащила кофе в постель. Я постаралась представить Митьку во всех деталях, вспомнив все его черты, его нос, глаза, выражение глаз и губ, их изгиб, и движение, когда он говорил. Почему-то все это куда-то проваливалось. На месте его лица всплывало расплывчатое пятно. Какие-то детали… немного кривился рот, да, выражение губ почему-то легко появлялось… хотя так ведь не говорят… искривления губ… движения их. Глаза… только их цвет. Голубой. А вот цвет волос я не могла представить… почему-то… Зато отлично видела походку, как он идет, двигает руками, держит себя, наклоняет голову… Еще, с легкостью всплывала интонация некоторых его слов. Любимая. Я тряхнула головой. Вот ерунда. Не успела обрадоваться жизни и снова… Я почувствовала, как погружаюсь в пучину отчаянья, потери, несправедливости, темноты…

— Держи. Я сделал бутерброд с сыром. Ты будешь сыр? Или лучше сварить тебе кашку? Ты знаешь, я накупил пакетиков с готовой кашей. Растворяешь, и вот тебе. Пять минут и кашка. Овсянка, сэр.

Великан пододвинул к дивану табуретку. Поставил на нее поднос. С него уютно глядели на меня дымящаяся чашка с чаем, бутерброд с сыром, пачка йогурта. Нет, творожок.

Я привстала и, полусидя на кровати, стала уплетать все это. Аппетит возник внезапно, хотя вчера мы так, по полной, загрузились в этом «Маэстро», казалось, в меня никогда не влезет уже ни один кусочек. Я слопала творог и сыр. Хлеб жевать было лень, я оставила его на подносе. Четыре ложки сахара пропали в махагоновом растворе чая.

— А вкусно, ты знаешь.

— Так не из капельницы же.

Я поставила чашку, с аппетитом вылакав сладкий чай почти залпом.

— Горячий же.

— Нормально.

Его рука поймала мою, свободную уже от чашки и потянула к губам.

— Руки в сыре, — улыбнулась я.

Губы его коснулись моих пальцев, он повернул, развернул их ладошкой к своей щеке и провел всей моей пятерней по щетине. Закрыл глаза и прижался губами к центру ладони. Это был хороший фокус. Тепло побежало по жилам горячей волной. Пальцы мои дрогнули. Он ощутил мою слабость. Открыл глаза и серьезно посмотрел на меня. Его ладонь просто легла мне на грудь. Хотя, какая там грудь. То, что осталось от груди. Я заметила, как он сам вздрогнул, ощутив мои косточки. Сколько Саше было лет? Я точно помню, что он был старше сестры, и, следовательно, меня. Года… лет на пять. Да, он был уже вполне взрослый парень. Он не торопился. Только ждал. Рука скользнула вниз, по животу, к бедру. Сознание отступало. Замерев и не шевелясь, я дала волю ощущениям. Чувство измены, недозволенности заполняло часть мозга, какую-то долю его, но это еще более обостряло желание чувствовать эту руку, так уверенно двигающуюся по назначению. Нет, нет, повторяла я про себя, а мое тело приподнялось навстречу его руке и она скользнула вниз, туда, где уже не было футболки, не было ничего. Рука скользнула у меня между ног, превратившись в палец, проникший в меня, как бы проверивший мою готовность принять все, что мог предложить его обладатель. Я застонала, бедра приподнялись навстречу возрожденной чувственности. На несколько мгновений все исчезло. Я уже хотела открыть глаза, когда мягкий живот коснулся моего костлявого, и косточки бедёр ощутили жар чужого желания. Он был мощный, этот боксер. Его руки касались меня везде небывало нежно и легко, как будто это был не боксер, а… Он вошел в меня медленно, как будто лишал меня девственности, или опасался, что самому будет больно, как будто входил в меня не горячей плотью, а хирургическим инструментом.

— Я так люблю тебя, Сондра… Я ждал тебя всю жизнь… я так люблю тебя, — зашептал он мне в ухо, и я, застонала, потому что не в силах была больше держать в себе этот спазм, выживший из меня весь воздух. Казалось, меня больше нет, есть только он, а я всего лишь его часть, что впитывается в эту кожу, в эту грудь и живот, лишившись самости существования, растворившись, расплавившись на его органе, которым он пил меня, всасывал, уничтожал. Его рука перевернула меня и подняла мою ногу к себе на бедро. Мы оказались на боку, и я внутри его объятий. Он прижимал меня, обессиленную уже, гладил мою спину, бедра, ягодицы, медленно проталкивая себя в мое тело, позиционируя себя моей внешней оболочкой. Медленно, упрямо, не торопясь, он доводил меня до оргазма, сдерживая свое дыхание, чтобы не спугнуть то, что пришло. Я с силой обняла его бедра ногами, мой живот стал вздрагивать, поддаваясь внутренним толчкам судорог. Он радостно прижал меня к себе, и я почувствовала горячую влагу, излившуюся в мои внутренности.

— Любимая, — поцеловал он меня в лоб, даже не собираясь отстранятся, — как же я люблю тебя, волчонок. И всегда любил. Только раньше ты была чужая…