Все записи
10:19  /  20.04.17

1715просмотров

Азбука семейной жизни. Плюс-минус.

+T -
Поделиться:

ГЛАВА 4. ПРЕДСМЕРТНАЯ ЗАПИСКА

Концерт в Останкино закончился несколько часов назад. В «Звездном зазеркалье» было непривычно шумно. Разговоры, как это ни странно, бурлили не под камерами внутри аквариума. Переполох нарастал комом с оборотной стороны зеркал, за камерами, среди тех, кто день и ночь должен было показывать, обслуживать, подглядывать, монтировать и снова показывать.

— Настя просто супер!

По маленькой монтажной широкими шагами, как будто он не ходил, а измерял эту комнатенку специально выращенным инструментом геологов, туда сюда маячил Георгий Геращенко. Высоченный, широкий в плечах парень только что покинул проект. За него не проголосовали ребята. Он не очень-то и расстраивался по поводу своего выбывания: существование под камерами стало для него в последнюю неделю почти невыносимым.

Камеры убивали. Постоянное топтание на одном и том же месте, бардак, вечные пререкания на кухне из-за какой-то сосиски, мелочность созвездников, среди которых кое-кто обескровел, в том плане, что крышу снесло напрочь, и невозможность выйти, погулять, побродить, — короче — недостаток свободы стал для него взрывоопасен, и он с радостью, со вздохом облегчения и умиротворения услышал:

— Георгий Геращенко. Все, ты выбываешь из проекта.

Мгновенную радость, вспыхнувшую в глазах, он едва успел прикрыть спокойной завесой умных слов благодарности всем учителям и музыкальным продюсерам, и всем всем…

— Настя была сегодня просто супер!

Он мерил комнату креативного продюсера Инны Судаковой. Здесь монтировались выпуски телевизионных сюжетов о ребятах, о жизни участников под камерами. Здесь иногда ночевала сама Инна, если засиживалась допоздна, а работы было много.

Сейчас, когда Геращенко выбыл, его временно поселили тут же, в «звездном зазеркалье». Только уже в этой, настоящей, зеркальной половине, где все было таким, как оно есть на самом деле. Где все знали всё.

— Настя просто супер, — в который раз повторил он, как будто не замечал, что Инна улыбается, хитро прищурившись на Егора, и следя за его огромными шагами.

— Вот не думал, что мне придется ее почти голую, в одной тонкой и холодной рубашке из-за кулис нести на руках до гримуборной.

Егор размахивал руками, эмоции переполняли его, хотя концерт закончился и сама Настя уже давно спала.

— С чего ты нес ее до гримуборной? А вообще, ты прав, костюмчик у нее был сегодня будуарный какой-то. Гламура было маловато.

Ведущая их воскресных концертов и комментаторша их ежедневных дневников еще не вытащила многочисленные заколки из новой прически. Сегодня у нее на голове был длинный хвост, приделанный привязанный, пришпиленный на подобранные сотней заколок короткие волосы.

— Так она там по сцене босиком шлепала уже час. Замерзла вся, но виду не подавала. Только когда спустилась со сцены и шла по грязному бетонному полу на цыпочках, только тогда начала поскуливать от холода.

— Так надо было тапочки ей… Да, в ночнушке она неплохо смотрелась… признай.

Инна продолжала улыбаться. Ей было понятно беспокойство Егора. Парень был самым приятным и понятным в этом наборе. Он был видным, спокойным, эмоциональным, адекватным.

— Ага… белые… Вот скажи, где были те, типа, фанаты и поклонники?

— Да, жалко будет, если простынет.

Егор все маячил по комнате. Здоровенный, он все никак не мог успокоиться, непонятно почему, то ли от возмущения, то ли от того, что нес сегодня свою любимую Настю. Его крашенные местами волосы все еще стояли дыбом. Этот кошмар на голове, в стиле детского панка, регулярно сооружали ему для концертов и для аквариума. Стиль этот был слизан с запада, — никто не утруждал тут себя новыми, оригинальными разработками имиджа. Карие глаза контрастно-умно поблескивали из под очков. Без них он смешно щурился. Но теперь, когда с зазеркальем было покончено, он мог спокойно ходить в очках…

Он подошел к Инне и нагнулся к монитору. Легкий запах хорошего парфюма почувствовался только сейчас.

— Ну что она там, — спит?

Дверь тихо приоткрылась, и темный провал коридора закрыла знакомая фигура.

— Кто следующий? — Инна открепила длинный хвост.

Вопрос был к вошедшему. Непосвященный и не смог бы понять смысл, скрывающийся в глубине короткого предложения.

Дистрофичный Юрий Милюта руководил всем этим заведением вяло, с улыбкой, следя за конъюнктурой внешних факторов. Джинсы смотрелись на нем как-то мешковато, свитер висел как на бомже.

— Тут пришел Шерлок Холмс, собирается выяснить обстоятельства смерти Гиршмана.

Это был не ответ на встретивший его вопрос.

— Так самоубийство.

— Ну у него бумаги. Надо ему хоть что-то рассказать. Показать место преступления. Пуаро один, без команды. Так что…

Он не успел договорить и снять свою снисходительную ухмылку с лица.

В монтажную вошел Потапенко.

Это был явный перебор для крохотного пространства комнатушки.

— Как место преступления? Какого преступления. Я не поняла, его что, вести во внутрь?

— Ну, сводить в джакузи, пока все спят там.

— Но он, наверное, захочет задать и вопросы?

— Нет, ну короче… а вот и он сам.

Милюта только теперь заметил Потапенко, просочившегося внутрь бесшумно, незаметно. В небольшой, хрупкой фигурке было что-то от дикого кота. Круглые старомодные очки, теперь ставшие вдруг популярными, придавали его взгляду что-то прицельное и хищное.

— Сергей Леонидович, — почему-то протянул он руку Инне, хотя внимательно посмотрел на Геращенко.

Картина по-школьному известного и замусолено-забытого художника повисла в атмосфере этой необычной комнатки шпионов телеэкрана. Вот оно мгновение пришедшего неожиданно, и, главное, нежелательно-нежданно. Вторжение чужого в епархию своих, спевшихся, понимающих друг друга с полуслова.

Потапенко ничуть не удивился тишине. Эти люди были почти сообщниками. Хотя, что они совершили? А реально, действительно, что собственно они делали?

Потапенко внимательно посмотрел на ряд экранов, на монтажный столик… Все это походило на шпионскую студию, где следят и выводят на чистую воду… ну это обычно в фильмах, в искусстве… там всегда все было честно и благородно…

— А это то самое оборудование? С помощью которого вы создаете… ээ… звезд?… Эээ, — почему-то опять заэкал Потапенко.

Мгновенные, быстрые взгляды фиксировали окружающее лучше любой продвинутой аппаратуры. Чувствовалось, что Потапенко не просто увидел, а тут же оценил, заложил в память, пустил в обработку. Его компьютер замигал на полную катушку, и вот вот должен был быть получен результат.

— Ну я тоже не слушаю зазеркальцев… — Милюта почему-то решил оправдываться.

— Все так плохо? А зачем тогда берете этих детишек?

Вялая фигура вяло поплыла к двери. Вдруг вспомнив о недавно заданном ему вопросе, он неожиданно замычал, и медленно развернулся в сторону Потапенко.

— Ну, я пошел. Если мы будем делать ставку на музыку, нас будут смотреть… все это смотреть будут только два с половиной инвалида.

— А без музыки?

— Не стройте из себя дурака, — мотнул вялой головой на тонкой шее Милюта. — Я знаток зрительского быдла. При чем здесь вообще музыка?

— Ах, ну так я не знал… предполагал, что тут музыка…

— И вы решили, что и правда можете понять, что произошло?

— Так ведь уже был… — вмешалась Инна. Она замялась, потом более решительно продолжила. — Разве это не самоубийство?

— А почему это должно быть самоубийством? Марк Гиршман вдург решил, что нехорошо врать зрителям, что, раз он не музыкант, то надо уступить место на сцене настоящему таланту?

— Это вы насчет совести что ль толкаете? — Геращенко стоял в дальнем углу и пытался ни во что не вмешиваться.

— У вас тут ведущий психолог работает с ребятами. Наверняка он справился бы с ростками новых чувств.

— В смысле кто? Куропаткин? — испытал вдруг новые чувства и Милютин.

— Я не знаю, вот у меня тут в документах, что ответственен за психическое состояние, следит и прочее… доктор Куропаткин.

Субтильный вяло рассмеялся. Облизнув губы, которые стали неприлично мокрыми и блестящими он прищурил глаза, сделав умное лицо.

— Ну вот видите, — фыркнул он, — вы — чужак, не сможете даже понять ничего.

— Так объясните.

— Да что тут объяснять, — почему-то вдруг заговорил Егор Геращенко. — Настьку накачали транквилизаторами, чтобы не орала, Теперь она опять затихла, глазищами вращает, но хоть молчит. Рита, со своим обезображенным железными заклепками лицом и вечными гримасами недовольства, сидит на антидепрессантах — в основном на амитриптилине и редомексе, Наташа с утра накачивается кофеином в ампулах, а потом к вечеру релаксирует, покачиваясь…. В общем, короче… колеса рулят, а Куропаткин тут только для отвода глаз.

— Колеса рулят? Вы это серьезно? А как вам удается скрыть это в онлайне?

Круглые очки повторяли форму округлившихся зеленых глаз Потапенко.

Милюта откровенно рассмеялся.

— Ну вы совсем наивный…

— Юрий Анатольевич, так кого следующего? Артема?

— Ну Инна, что ты, зачем же его выгонять… У Артема достаточно яркий типаж. Мачо. И чем дольше он в онлайне, тем больше поведение его соответствует образу. Он обходителен по отношению к женской части коллектива, внешне интересен и неконфликтен. Зачем его выгонять, если он возглавляет всю эту Санта Барбару? Татьяна бесится, Юля оголяется — рейтинги передачи растут. Петь он не умеет, это факт, но просто обаятелен, — Милюта, то ли перед новым чужаком, то ли вдруг прорвало, но решил сделать развернутый анализ ситуации в доме.

— Ну да, мог бы моделью быть, хоть не надо было бы рот открывать и позориться. Включил секси-прищур и вперед.

Геращенко определенно выпадал из роли подчиненного. Милюта удивленно посмотрел на него.

— Откуда столько недоброжелательства?

— Да так, Юрий Анатольевич, так просто вспомнил этот прищур… Я сегодня слушал песню Риты — зажигалка, — и не понял больше половины слов. А вы использовали право «вето». Оставили ее. У Татьяны вообще с самооценкой беда. Без свиты из мужиков не живется. Вот иду я, такая красивая по улице, а все парни столбенеют и сами собой в штабеля укладываются. Про Артема молчу. Хохляцкий мачо. Прищур типа секси больше похож на последствия инсульта, когда пол-лица в норме, а пол-лица не двигаются.

— Ну, мальчик, тебя повело. Иди лучше, своди господина Потапенко в наш аквариум, который был и для тебя родным местом…

— Местом, да… каким-то был местом… одним… — забурчал Егор и открыл дверь.

Разговор с руководством ничего не дал. Возможно, это и правда было самоубийство, что тут поделать. От этого никуда не деться, и дети известных, и дети богатых — все они смертны и все они могут оказаться в страшной самоубийственной депрессии.

Потапенко вошел внутрь зазеркалья. Тут все было совсем не так, как казалось снаружи. Не таким уж и большим, не таким уж чистым, не таким уж и просторным, а главное, прожектора вообще все тут делали нежилым, непонятным, тоскливым и ненастоящим. Даже в смерть тут было поверить невероятно трудно, как будто игра, сама по себе, и игра на камеру, превращали клетки организма в самостоятельных кукольных клоунов, балансирующих для публики, и изображающих из себя все, что захочет их хозяин. И смерть, и любовь, и талант, и… кровь…

Было тихо. Видимо и правда все улеглись спать. Казалось диким, что после случившегося, дети все еще оставались в этом месте, и никто даже не подумал, что мол… как же так.. тут погиб один парень, что делать нам, тут оставшимся… да мало ли что… в замкнутом.. в таких условиях… да еще после трупа…

— А джакузи опечатали? — шепотом спросил Егора следователь, молча и бесшумно ступающего рядом.

— Нет, а зачем? Там ведь…

Геращенко осекся.

— Что замолчал? Там ведь что? Ничего не случилось?

Егор продолжал молчать. А действительно, почему не опечатали джакузи? Самоубийство Гиршмана — да это бред сивой кобылы. Этот красавчик мог убить кого угодно, но только не себя. Геращенко провел ладонью по взъерошенным волосам. Нет, ну прям так сразу убить и не смог бы, хотя… кто его знает, но сделать какую-то пакость сопернику, конкуренту…. Да что говорить, атмосфера в «зазеркалье» была вполне вредная… Злоба и зависть — вот что царило в этом зазвездившимся звезданутом аквариуме. Но убить самого себя, нет, Марк этого не мог.

— Так тут камеры были отключены?

— Да, днем тут камеры отключают. Обычно тут никого не бывает.

— Почему?

— Потому что все стараются крутиться там, где показывают, чтобы популярность зарабатывать. А тут-то чего?

— А что-чего? Тут можно все показать, и способности и тело….

Геращенко оглянулся на следователя. Оба они составляли забавную пару. Огромный, широкий в плечах, высокий и холеный Егор, был похож на Гулливера рядом с очкастым и маленьким Потапенко-лилипутом.

— Воду тоже спустили.

— Да… и джакузи вымыли, — почему-то уныло дополнил молодой артист.

— Тут явно некуда и нечего смотреть.

Потапенко оглядывал выложенный красно желтой мозаикой комнату. Скамьи. Бассейн. Вода спущена. Все вымыто. Кругом ни клочочка, ни халатика, ни тряпочки. Круглые окна с затемненными стеклами ни о чем не говорили.

— И в эти окна залезть невозможно, — пробубнил он, не обращаясь к Егору, просто так, для себя, как бы повторяя строчку из детского детектива.

— А вы сами, где находились в тот момент?

— Я уже выбыл из проекта, я сидел наверху и …да ничего не делал.

— Ясно… А кто его нашел… этот Дима… он откуда, и что, на твой взгляд, за парень?

— Там еще Рита была, — почему-то решил уточнить Егор. Воспоминание было ему неприятно.

— Ладно, пока я вижу, что ничего не вижу. Значит, тут, ты говоришь, как на пороховой бочке? Каждый мог убить каждого?

— Я бы так не сказал. Но на похоронах этого плакать…

— Что никто не будет плакать на похоронах Гиршмана?

— Может, Офелька. Но может, она его и убила. Из ревности.

— А что было к кому ревновать?

— Это сложно выяснить.

— Но у Офелии что — были отношения с Гиршманом?

— Ну как… спали они тут вместе.

— А ты говоришь ревность…

— Да, как объяснить… даже не знаю…

— Ну если они спали вместе.

— Если они и трахались тут в темноте, то это не исключает ревности.

— То есть… что… он трахался с одной, и что… присматривал другую? Или влюблен был в другую?

— Вы… не понимаете…

— Гм… такие составные?

— Да нет, как раз наоборот… слишком простые… как инфузории… трахаем одну, смотрим на другую, предполагаем следующую, и так далее…

— Ну так это элементарно.

— Да, абсолютно элементарно. Это и есть лапласовский детерминизм.

— Это, когда условием выживания биологической особи является ее перемещение по криволинейной замкнутой траектории?

— Ну… проще — хочешь жить, умей вертеться….

— Да… что-то типа того… знать бы только, как вертеться, на какой скорости, в какую сторону, и с чьей подачи…

— Типа флигеля?

— Ну да, откуда ветер дует… — уловить…

— Ну вот… Гиршамн не уловил…

— Только при чем здесь ревность? Ладно, я завтра приду, надо будет опросить тут всех, по одному…

Потапенко постучал в стеклянную дверь, перекрывающую связь с внешним миром.

Сергей Леонидович не знал, с какого угла крутить клубок. Среда была незнакома, условий для работы никаких, все следы были уничтожены. Вообще было непонятно, почему тут решили, что это самоубийство. Ничто не указывало, что это был акт самурая. Хотя на японца Марк был похож. Записки не было, не было ничего, кроме соображений, что в таком хорошем обществе, которое представляли из себя эти замечательные и талантливые дети — убийства быть не могло, только потому что быть не могло, потому что не могло быть никогда, типа по определению

Казалось, нарочно — все было сделано для того, чтобы убрать все, — отпечатки пальцев, следы, все все… все было идеально вымыто, спрятано, отстирано, отскоблено до блеска.

— Интересно, эти дети так и будут плескаться в этом кровавом джакузи, — почему-то пришло в голову Потапенко.

Ну… вряд ли… не монстры же они…

Он уже подходил к выходу. За стеклянными дверьми стояла глубокая ночь. Площадь перед домом «зазеркалья» была пуста.

Плечистый парень, стоящий у дверей, щелкнул замком и выпустил Потапенко в мелькание ночного города.

Холодный воздух улицы освежал мозги и превращал кучку ребят, отдавших свободу за три минуты пряников, во что-то фантастичное и неправдоподобное.

Потапенко даже тряхнул головой. До чего надо было дойти в мыслях, в жизни, чтобы вот так запросто, по доброй воле пойти в застекляненную консервную банку на всеобщее обозрение.

— Тут еще могут черти чем приторговывать, — по привычке недоверяя всем и каждому, мелькнул черный вариант всего предприятия.

— Вы следователь?

Неожиданно из темного угла площади, из-за угла пустующей в это время будки рамблера вынырнул подросток.

— Я видел, я видел… вам надо посмотреть, что она прятала.

Речь его была сумбурна и тороплива.

— Да погоди, что ты видел-то?

— Видел, как она прятала.

— Кто?

— Да Рита. Это она.

— Что она?

— Она убила Гиршмана.

— С чего ты взял?

Потапенко начинали надоедать слова, смысл которых был за семью печатями. Подросток был на вид вполне вменяемый, но слова… о чем он говорит и почему так поздно среди ночи торчит тут на холодном осеннем… да почти зимнем ветру. Вот они — фанаты. Сумасшедшие фанаты фальшивого шоу.

— Я видел. В онлайне.

— Отлично, рад за тебя.

— Да нет, вы не понимаете.

— Ну без колдрекса мне тебя не понять.

— Я смотрю онлайн.

— Да я понял уже. Смотришь онлайн. Значит, родичи тебе купили инет безлимитный…

Подросток остановился и замолчал, Потапенко облегченно вздохнул.

— Вы ведь следователь?

— Вне сомнений. Утром был. Не знаю, как завтрашним утром, но сию минуту я все еще следователь. А ты откуда знаешь?

— Я онлайн смотрю.

— Уууу…

Потапенко сделал шаг к дороге.

— Я видел, как вы удостоверение на входе показывали.

— Вот не думал, что тут подъезд в онлайне показывают.

— Вы такой тупой, или тормозите?

— Не знаю, что сказать.

Ситуация начинала веселить Потапенко. Какой-то мальчик с шапкой курчавых волос встал у него на пути к отступлению из этого непонятного для него мира. Он говорил, то торопясь, то задумчиво замолкал. Каждый раз, как он открывал рот, было виден темный промежуток отсутствующего зуба впереди, сверху справа. Видно было, что говорить ему не совсем удобно, то ли это было неудобство, связанное с техническим производством звуков, то ли эстетическим.

— А зуб где потерял? — почему-то спросил очкарик, не выдержав обвинения в тормознутости.

— Специально выбил.

— Зачем?

— Актером хочу стать.

Неведомая логика молодых на минуту заморозила мыслительные способности взрослого юриста.

— И?

— Понимаете, — снова начал мальчик. — Она спрятала записку.

— Какую записку?

— Вот чего не знаю, того не знаю, чтобы узнать это, нам надо пойти и посмотреть, что это за записка.

Логика парня меняла свои направления каждый раз внезапно. Но она, безусловно, была. Тут спорить было как-то неловко. Узнать и посмотреть, — это было немного лучше, чем «беззубый, потому что хочет быть артистом». Вернее — для того, чтобы узнать — надо посмотреть. Как минимум.

— Так, что за записка?

Все-таки, несмотря на объявленную пацаном тормознутость, Потапенко вдруг осознал, что записка, о которой идет речь, связана как-то со смертью в зазеркалье.

— Записка Гиршмана?

— Я не знаю. Я смотрел в онлайне.

— Я не пойму, в онлайне показывали, как он убивал себя?

— Ну вы тормоз. Я видел, как Рита прятала что-то в гостиной. Как я теперь понимаю — после смерти Гиршмана. Понимаете? Онлайн не сразу отключили, а еще некоторое время показывали, все там бегали, а Рита сидела в гостиной и что-то упрятала в диванные подушки, что-то она сунула туда, в диван!!!!!

— А ты все это видел в онлайне, сидя дома у компьютерного экрана? То есть ты мог бы стать помощником моим… так… и думаешь, там реальная улика?

Подросток и Потапенко были одного роста. Они стояли друг против друга недалеко от парадного подъезда «зазеркалья». Глаза следователя, пусть и сквозь очки, но вполне могли разглядеть осознанный взгляд мальчика, потратившего свое время на наблюдение за этими, так называемыми, артистами и потом на длительное ожидание хоть кого-то, похожего на милицейского следователя, чтобы рассказать ему все, что он считал таким важным.

Потапенко оглянулся на освещенную стеклянную дверь. Охранник не обращал на них никакого внимания.

Сыщик замялся. Возвращаться не хотелось. Он был собственно в отпуске. Устал. Чертовски хотелось пива. Зачем он вообще согласился повозиться с этим. И так ясно, что тут нужны…

Что именно тут нужно, он не смог сформулировать даже мысленно. Но наверняка — это должно быть желание, стремление раскрыть ситуацию, обстоятельства смерти, или гибели этого самого Гиршмана.

А тут, все, ну абсолютно все были на другой стороне истины, и готовы были костьми лечь, чтобы она не была раскрыта.

Чей там Ольга сказала это был кузен? Волкова? Да тут могло быть что угодно, это могли быть какие-нибудь внутренние враги, или враги семейства, клана, или враги по…

Сам он не верил в эту чушь.

В глубине души Потапенко, попав на час в этот гадюшник, мгновенно почувствовал атмосферу конкурентности, выживания, мелочного и дурдомовского, именно поэтому готового на все, и вполне способного сделать все для расчистки места…

Парня разочаровывать тоже не хотелось.

Да долг. Долг… Что долг. Каждый действует зачем-то. Кто-то ходит на работу за деньгами, кто-то водит трамваи, потому что… А он расследовал, искал, копал, ковырял трупы в силу долга… Кому и что он был должен… Интересно, проценты набегают, мысленно ухмыльнулся он.

— Пошли, покажешь место, — взял он парня за плечо.

На несколько секунд в голове мелькнула мысль, что мальчишка все это придумал, чтобы попасть внутрь «зазеркалья». Какой-нибудь сумасшедший фанат, сутками сидящий перед картинкой лакированной жизни.

Шапка светло-русых волос уверенно находила дорогу в лабиринте пространства телешоу.

Диван был на прежнем месте.

— Вот тут.

— Погоди, сам не трогай.

— А как же я вам покажу.

— Никак. Просто будешь руководить. Понял? А то еще тебя обвинят. Скажут, что подбросил.

— А ну вон там… ближе к тому углу.

У стеклянных панелей стояли Милюта и Инна. Они внимательно следили за манипуляциями сыщика. Недовольная гримаса подергивала блестящее лицо субтильного субдиректора проекта.

— Ну… нашли что-нибудь?

— Да она, небось, обертку от конфетки прятала, сунула, чтоб к мусорке не ходить. Все они тут свиньи, никто не хочет убирать за собой.

— А что у вас трансляция онлайновская продолжится?

— А почему нет? Осталась неделя проекта, должен быть назван победитель, в любом случае они должны поехать на гастроли, жизнь продолжается…

— Но может, их стоит выпустить хотя бы из этого зазеркалья. Вдруг тут убийца?

— Серийный маньяк? Среди чистеньких девочек и мальчиков из хороших семей?

— Мозги, дорогой, мылом не моют. И тут дорогого шампуня мало, чтобы иметь чистоту помыслов и возвышенность желаний.

— А дорогого шампанского? — Милюта усмехнулся, он достал платок и вытер лицо. Пот капал с него уже градом.

— Вроде взрослый человек, что за дикость вы несете?

— Я пришел с пустыми руками, и ничего не несу.

— Вы нашли, за чем пришли? Или вы решили весь диван отсюда вынести? Как те тараканы в анекдоте?

— Да, нашел.

Потапенко, осторожно проводивший руками под подушкой дивана, наконец, вытянул что-то из под нее.

Милюта рванулся к нему.

— Аккуратнее, дорогой, у вас даже перчаток нет. Не тяните потные ручки к…

— Что это?

В руках очкарика была… был клочок бумаги… в другой руке он держал что-то еще.

— Так надо будет Риту вашу… Пусть расскажет нам, что это такое.

— Вы что сами посмотреть не можете, что достали?

— Да это записка.

Осторожно развернув скатанный в трубочку листок, Потапенко читал, или не столько читал, сколько рассматривал добычу саму по себе.

— Так что это?

— По тексту вроде как записка.

— Предсмертная?

— Ну вы скажете тоже. Слово-то какое выудили, фильмов насмотрелись что ль?

— Да ладно вам цепляться к словам, — Милюте не терпелось узнать, чем все это закончится. Проект нельзя было закрывать ни под каким видом.

— Ну типа да. По словам. Но надо еще сделать экспертизу по почерку и стилю… отдать психологам… У вас есть образцы почерка Гиршмана?

— Если мы сейчас пойдем в спальню — то перебудим всех ребят.

— Я принесу, — вызвался вдруг Геращенко. Я знаю, где у него тетрадь со стихами в тумбочке лежит.

— Давай неси. И Риту сюда. Пусть расскажет, что это такое.

Потапенко разжал ладонь. У него на прозрачно-пластиковой перчатке лежали тонкие осколки чего-то стеклянного и хрупкого, с полустертыми буквами, угадывающимися на поверхности…

— Это что?

— Это осколки ампулы.

— И что?

— Да что угодно.

— Именно это может быть что угодно?

— У нас в ампулах кофеин ребятам выдается. Чтобы не спали под камерами, — Инна решила прояснить вопрос появления стекляшек.

— В таких вот ампулах?

— А они его в кофе добавляют.

— Кофеин в кофе…

— Ну что такого — жидкий кофеин, чтобы не спать, кому будут интересны сонные, спящие, засыпающие лица тут, на это смотреть никто не будет…

— А вы считаете, что сейчас тут есть на что смотреть?

— А что в ампуле? — почему-то вдруг спросила Инна.

— Я не знаю…

— Это все на экспертизу… все придется изъять из имущества звездного дома.

— Да изымайте, изымайте, и закроем эту тему.

Милюта уже терял терпение, ему хотелось поскорее закрыть дверь за незнакомцем, человеком из внешнего круга. Он уже пожалел, что вообще его сюда впустил. Хотя с его бумагами он имел на это право.

Но опять же… если бы он дождался утра… то, позвонив… да кому… ну даже после гибели Гиршмана у него есть выбор, кому позвонить, чтобы оградили от чрезмерного любопытства посторонних…

— Я уже ухожу, прочел мысли потного менеджера Потапенко.

— Вот. Рита.

И правда, в пижаме, с опухшими глазами вошла маленькая девочка, девушка, подросток… даже непонятно, как лучше и правильнее было бы ее назвать. Кукольное существо.

— Это что? — без предисловий Потапенко протянул руку с запиской и осколками.

Рита молчала. Чувствовалось, что она лихорадочно что-то пытается сообразить. Что-то мгновенно подсчитать, сделать конъюнктуру событий.

Потапенко на мгновение показалось, что она сейчас раскроет рот и произнесет сакраментальную фразу из всех анекдотов про забулдыг: «Без адвоката я не буду с вами разговаривать!»

Но все обошлось.

— Это… это… — залепетала она…

Она посмотрела на Инну, видно было, — она ищет подсказки, не в силах уже справиться с этой задачей.

Немой вопрос, — а что мне говорить, — висел над ее головой, над ее мозгом, над ее маленькой, беспомощной фигуркой в этой клоунской пижаме.

— Да говорите, как есть, — оборвал сомнения Риты следователь.

— Я нашла это в джакузи.

Она снова замолчала. Ясно, что каждое слово придется вытаскивать из нее.

— Когда нашла? Как, при каких обстоятельствах нашла?

— Я нашла, после того как… нашли…

— Нашла… нашли… ты можешь грамотно сказать, чтобы мы тоже поняли…

— Я нашла это после того, как Марк…

— Когда ты взяла это?

— Как Димка ушел.

— Где ты это нашла?

— Да прямо рядом с краем, с бортиком бассейна. Тут прям…

— Тут прям — это гостиная… тут вот прям — это белый диван, — почему все это из джакузи оказалось в этом белом диване?

— Ну… там, прямо под лавочкой… под полукругом этим… около бортика…

Потапенко вспомнил круглые окна и оранжевую плитку с подсветкой… Да… само место выглядело трагично… Почему они сделали там круглые, как иллюминаторы, окна для подсматривания… Вообще, непонятно, почему там не работали камеры днем, хотя там находились ребята… и Рита, и Марк, он же не голый там был, почему камеры там сачковали? Ну… хотя бы камеры внутреннего пользования… хотя бы камеры охраны… Это было против правил…

— Но это против правил, — вслух произнес следователь, не выдержав наплыва внутренних сомнений…

— Что именно против?

— Ну вы еще бюллетени раздайте… для голосования… Есть же определенные правила… Зазеркалье — это же американское изобретение? Есть ведь правила всего этого мероприятия — разве нет?

— Да, безусловно, чем вы недовольны?

— Почему джакузи оказалось без камер? Как так получилось?

— Мы дали… мы решили давать ребятам отдушину…

— То есть, это было регулярно, об этом все знали, это было изо дня в день, а не случайное выключение по техническим причинам?

— Нет, но… сами понимаете… не все это могут выдержать.

— Так, Рита, значит, вы пошли туда, чтобы спрятаться… а Марк там мылся, чтобы тоже спрятаться?

— Не знаю, — девушка поморщилась.

Чувствовалось, что даже мертвый Марк все еще был для нее конкурентом. В мыслях она все еще боролась с ним, преодолевала его капканы…

Потапенко прищурился. Очки в маленькой круглой оправе смешно съехали набок.

Что за дети тут собрались. Девушка находит труп, находит записку и тут же бежит все это прятать…

— Зачем?

Этот вопрос так и висел тут, в этой комнате, шатром раскинувшись над недоуменными мыслями каждого участника ночного рандеву.

— Что зачем? — Милюта никак не хотел выпускать нить разговора и пытался даже попугайством держать руль управления в своих, нелепо подергивающихся, нервных ладошках.

— Зачем, девочка, ты спрятала все это?

— Я не знаю.

— Как так?

— Я, правда, не знаю…

— Ты хочешь сказать, что ты не в себе?

— Да нет… я просто не успела понять, что это такое… и спрятала…

— Я не совсем понимаю, тут что сумасшедший дом, или школа молодых дарований? — не вытерпел сыщик.

— Это, наверное, от лекарств. — Инна попыталась сгладить все.

— Что значит? Ах, да, — тряхнул очками сыщик, — психотропные… они что, совсем лишают человека какого-то соображения? Они у вас тут что, как сомнамбулы ходят? Да любая сомнамбула, любой зомби, мало-мальски себя уважающий, не побежал бы прятать вещи, записки найденный у трупа куда-то в диваны.

Ну вот, высказался, — успокоено выдохнул Потапенко, и очки почему-то скользнули на пол.

— Это что — шутка такая?

— Нет, я хочу, чтобы ваша девочка мне толково без вывертов объяснила — почему она скрыла улики с места преступления?

— Какого места преступления, если вы записку предсмертную нашли?

— Никто просто так не побежит с такими вещами… Она сама могла довести его до самоубийства, или…

— Подделать эту записку, — мягко улыбнулся Милюта, как всегда думая, что он делает это очаровательно.

— Может, и подделать…

— И спрятать…

— Для убедительности, — хмыкнула Инна, явно решив поддержать своего начальника.

— Рита, объясни все человеку, а то мы никогда сегодня не ляжем спать.

— Я просто не хотела, чтобы закрыли проект, — вдруг бодро проговорило молодое дарование. — Я не знала, что в записке, что в ампуле, но подумала — проект могут закрыть, а он слишком много для меня значит… и поэтому я… не стала даже смотреть, что там и как, просто спрятала… А вдруг бы его убили?! — глаза Риты округлились, даже вылупились. — И что тогда? Выходит, мы зря тут столько времени сидели?

— То есть как? — Потапенко не врубался в эту логику, проявляя высоту тупизма.

— Ну как, что тут непонятного… закроют проект, не будет гастролей, не будет концертов, не убудет клипов, музыки и песен… не будет первого места.

— Так вы идете на первое место?

— Нет, я не знаю, может быть, — Рита покосилась на Инну. — Но в том-то и дело, если закроют проект, то я уже никогда не смогу узнать, какое место я могла бы тут получить.

— Хорошая логика… вполне нормальная… у вас тут как с ментальностью?

Это вопрос постороннего человека прозвучал явно не в уровне диапазона звуковых волн, что могли восприниматься местными обитателями. Резонанса не последовало, отразившись гороховым эхом от голов и мозгов не услышавших смысла зазеркальцев.

— А если тут убийца? Если это убийство?

— Ну и что это маньяк что ль? — вдруг рассмеялся Милюта. Все это начинало его веселить. Он, наконец, понял, что этот трепач ничего не сможет сделать с подверенной ему территорией, и…. хотелось спать.

— То есть вы допускаете…

— Давайте уже спать пойдем, — зевнула Инна, уловив настрой вышестоящего. — Забирайте, что хотите и спать…

Она даже развернулась и направилась к выходу. Милюта сделал движение за ней.

Потапенко, нерешительно мялся у дивана и Риты.

— Да оставьте вы ее в покое. Она спать хочет, у нее стресс, опять же препараты… Пусть спит. Пойдемте.

Рита все еще стояла в своей пижаме, а все дружно потопали к стеклянной двери — проходной, связывающей островок молодежного рассадника талантов с внешним миром. Причем связь эта была не по пропускам.

— Так почему ты без зуба-то ходишь? — спросил Потапенко подростка, снова оказавшись на ночной улице.

— Я же сказал — я хочу быть артистом.

— А в чем здесь связь?

— Я буду героев любовников играть.

— И что?

— Так за все надо платить.

Потапенко аж остановился. То ли парень со светлой шапкой кучерявых волос издевался, то ли…

— Да неет… это тренаж такой… я хожу сейас хуже всех, а когда зуб сделаю — я сразу буду чувствовать себя уверено, а уверенность это и есть…

— Что?

— Короче — это законы вселенной… походил уродом, потом красавец… а потом опять придется что-то придумывать, чтобы не впасть в эйфорию. Полосатость должна быть. Черная полоса — белая…

— Аааа… — протянул Потапенко. — …значит, законы вселенной? — решил все-таки улыбнуться он. Когда-то он слышал уже об этом.

— Да, вселенной, — эхом отозвался мальчик, и его силуэт в свете желтых фонарей ночного проспекта показался галлографической проекцией обитателя других миров.

ГЛАВА 5. ПЛЮС — МИНУС

Евгений возвращался домой неохотно. В голове была лишь паника. Страх за дочь сменялся раздражением от неумения и невозможности все объяснить. Ну почему, почему он, взрослый, не мог даже представить себе, что такое… Каша…

В голове была каша от растерянности.

Ну все, абсолютно все, как он думал, можно просчитать, продумать и предугадать все варианты, как и что. Но вот — как объяснить дочери, как заставить ее сделать так, как он считает нужным…

А надо ли?

На минуту этот вопрос спокойным гребешком новой волны колыхнулся внутри черепной коробки.

Чокнулся.

Как такое в голову могло прийти. Что значит — надо ли?

Конечно, надо. Она же дура, малолетняя дура, ничего не понимает, надо просто силой заставить ее уйти.

Силой… как силой?

Он же не мог прийти в «зазеркалье», взять свою дочку, выволочь ее за волосы оттуда, посадить в машину, приковать наручниками…

Евгений мотнул волосами… вернее тем, что от них осталось. Огромная лысина поблескивала на месте вьющихся когда-то и когда-то росших на макушке волос.

Триллер какой-то. Наручниками ее что ль приковывать, правда.

Так же нельзя с детьми.

А как, интересно, можно? По башке бы как раз дать, вколотить, как надо в башку, чтоб поняла, что вот так нельзя, а вот так надо…

Нельзя научить, можно только научиться.

Как банально.

Частота употребления этих слов доводила до судороги теперь, когда речь шла не о каком-то там… о какой-то там ерунде, типа не встречайся с этим парнем, не покупай эти сапоги. Или — не ходи в этот клуб…, а вот серьезно. Речь шла о жизни и смерти. И он в этом был уверен. А тут в голове ветер. Какое могло вообще быть «зазеркалье», если в замкнутом, закупоренном пространстве дохли люди.

Тьфу… ну я сказал, — про себя сплюнул Евгений. Дохли… Но Марк Гиршман — не сам, нет не сам… это видно невооруженным взглядом… невооруженным никакими препаратами для экспертизы, никакими психологическими изысками. Марк не мог сам себя убить. Это был не его стиль.

Стиль… какой на фик стиль…

Убили мальчика, а убить там было в лёгкую. Даже он мог бы. А при той злобе и зависти, которые там царили. Слабые, тупые души…

Мда… тупые души…

Это он классно придумал… тупые души…

А когда душа становится умнее?

Да какая там, к черту, душа! Там работали одни первобытные инстинкты! Взять, хапнуть, урвать, занять место под солнцем. У кого лучше машина, у кого больше денег, кто лучше устроился…

И ничего, никакие слова не могли убедить, что все это не так. Неправильно! Да что слова!

Вот смерть, прямо на глазах, прямо под парусом, и надо уходить, бежать, спасаться… а как убедить?

Нет, он не такой. Он всегда стремился заниматься любимым делом. Разве не так? Физика, ядерная физика — это было его всё. Он жил на работе, думал о работе, жил работой…

Или он сейчас врал самому себе?

Вот ведь, у него был друг. В Австралии. Это был его эталон и идеал. А почему? Разен не он подсунул ему свою подружку и практически женил его? А ведь он… ему нравилась другая. Может, он даже и любил эту другую… Во всяком случае, именно так он сейчас думал. Столько лет прошло… И все эти годы в голове крутился один и тот же вопрос: а что бы было, если бы я женился на той, а не на этой, на той, плохой, как говорил Боша-друг, а не на его хорошей, которая быстро поняла, как его поймать, забеременев с первого же раза. Столько лет на уровне сознания и подсознания он прокручивал этот вопрос, думал только о нем, о ней, о варианте, который был, а он его не использовал, не сделал попытку, не прожил, не убедился сам, а поверил другу.

Да он тогда все играл, все кокетничал, все испытывал судьбу, а вот все и закончилось. Так внезапно… Боша был для него непререкаемым авторитетом. Да в классе пукнуть без него никто не мог. Он руководил всем.

А все-таки он был подлец, мой Боша — новая идея появилась под черепной коробкой. Он же сам ходил на вечеринки к Ленке, сам хмыкал там и шутил, ел –пил, и сам мне на ухо тихо науськивал. Ну почему, почему… чем ему Ленка-то не угодила? А потом жена… Катька. Она сразу забеременела, сразу родила, потом сразу второго, а он все еще думал… да и Ленка все ждала, что он вернется… Да куда уж там… От второго… Его бы мать убила бы.

А Боша уже был в Австралии. Его купили с потрохами, увезли, дали денег. И жена его старше на 15 лет. Продался… По-простому…

Говорят, что он сам совсем не изменился со школы. Все такой же. Те же слова, те же шутки. А как было ему меняться, если школьные проблемы все еще висели над ним, все еще решались коллизии первой любви.

Почему он до сих пор, спустя столько лет все еще ставил австралийского Бошу на место лучшего друга? Переписывался с ним, ждал звонков. Не потому ли, что Боша стал для него символом успеха, успешности, богатства.

Почему все тогда так шли за ним? Так прислушивались к этому самому Боше? А он так холодно продался за… Может, он и не мог понять чувств первой любви? Эмоций, переживаний — все это было не в его мозгах, не в его компетенции? Боша был просто недоразвит, а они, как стадо баранов шли за ним, непотребно мыча и принюхиваясь к его очкам и оценкам. Слушались, вместо того чтобы набивать себе собственные шишки, умнеть от боли и ошибок, развиваться. А вот теперь и он сам остался недоразвитым, как и тот друг.

Действительно — откуда у Боши была наглость и смелость всем все советовать, давать оценки? Нет, это не от ума. Ясно, что умный видит, какая, возможно, жопа будет за этим поворотом, или за тем, что может последовать… И варианты этих жоп. А этот нагло и безапелляционно давал свои советы, а они, как стадо баранов, слушались, следовали…. Смотрели в глаза… И даже Ленка, от которой отговорил именно Боша — даже она считала его своим лучшим другом, как последняя дура…

Да что говорить…

У стада баранов — безмозглый поводырь.

Аксиома.

Понял только сейчас. Спустя жизнь.

Так хотелось быть умным. Или казаться умным. Главное, чтобы ярлык — «ну ты дурааак» — не следовал за тобой, как запах за бомжом.

Быть умным — значит, надо прислушиваться к умным, если у самого нет ни смелости следовать своим чувствам, ни любопытства попробовать сделать свои варианты, ни желаний настолько сильных, чтобы жить без чужой подсказки. А умный — это Боша — он так был уверен в себе.

Уверенность и ум — это не одно и тоже — стыдно было осознать это только сейчас.

Да и так ли уж прав он был тогда? Бесчувственная логика — всегда ли это то, что правильно?

Банально. Опять банально. Быть добрым, нежным, сочувствующим, альтруистом. Так просто. Да — просто, если в твоем мозге это заложено, если там есть эти части, если они развиты, если ИСКРА ТАМ ПРОСКАКИВАЕТ!

А если там все глухо? Темно и мрачно, и лишь жир, как накопления на случай голода? Тогда как? Если Боше этому все это было не понять, не потому что он тупой, нет, фик его знает, ему же нравится, как он устроил свою жизнь. Нет, просто Боша был другой. ДРУГОЙ. Что хорошо было ему, то плохо было для другого. Он не знал, что это такое — любовь. Хотя, что тогда он испытывал к Ленке? Почему он отговорил его от Ленки? Зависть? Злоба?

Нет, ерунда. Он реально так и считал, что она не для семейной жизни, что Ленка слаба, что она может хохотать только в присутствии молодых и забавных шутников-парней, а вот, как супруга — она не подпруга. Где сядешь — там и слезешь.

Да, скорее всего — он так и считал.

Но там, где идет логика… Нет не так… там, где казалось все правильно …нет опять не так…

Не все то правильно, что кажется умным и логичным.

Почему-то вспомнилась собака Ленки. Эта злобная сучка доберманиха страшно ненавидела всех домашних собак — даже белых и пушистых. А вот бродяжек, грязных и блохастых — она любила, играла с ними, виляла им своим хвостиком-обрубком. Они всегда с Ленкой гадали — какая такая собачья логика?

Да она просто считала — раз домашние — значит, конкуренты — могут и к ее хозяйке прийти жить, а эти — бездомные — уличные — типа сорт такой — значит, к хозяйке в дом не придут, значит, не конкуренты и можно с ними поиграть.

Собачья логика.

Так и тут.

Человеческая логика.

Не все то правильно, что казалось правильным и умным.

Да, все правильно говорил Боша, все логично. Но может, с этой беспомощной Ленкой он смог бы напрячься и стать сам умным, человеком, который может и способен принимать решения, а не исполнять чужие.

И вот результат — шанс развить свои мозги без подсказок и подглядок — упущен.

А логика абсолютная — вот задача — приблизиться к ней. Хотя — зачем все эти страдания. Какой глупый вопрос — да чтобы жить и понимать хоть что-то, а не быть слепым котенком, играющим с завтраком.

Безапелляционность Боши заметала за собой всех, все стадо… А кто был не с ними — тот становился аутсайдером, лузером, дураком, изгоем. Отверженным.

И так везде.

Все понятно. Все, каждый понимает, что хорошо быть умным, честным, порядочным, а стремится к успеху, как чему-то осязаемому, типа…

А Ольга… зачем он к ней пошел? Кому она там звонила… Завтра надо будет узнать, есть результаты, или нет.

Ну да, сказать по правде, он в самом деле был рад, что дочка так круто устроится. Еще бы! «Зазеркалье». Три месяца рекламы на телевидении — да об этом могла мечтать даже… да кто угодно! Все эти разговоры, что там не так все надо делать — все это трескотня завистников.

А Ольга… ну что Ольга. Позвонила своему Потапенко… что он может… надо девчонку оттуда вытаскивать… Надо встретить ее на репетиции… нет… надо…

Мысли путались…

Что надо… как надо… когда надо…

Как он радовался, что устроил девочку туда… какая ерунда…

Да все это сплошные разговоры, что там по-другому все… тьфу, то есть точно так же… что тут и там все несчастливы по одному и тому же сценарию. Да где же по одному… Вот там есть и дома, и концерты, и виллы, и яхты, и все, все… а тут даже машина барахлила при каждом повороте… На кой черт он поехал… надо было заночевать у Ольги. Все равно дома никого. Жена в командировке, дочка в «зазеркалье», сын с экспедицией, где-то черти где в Беловежской пуще.

Зачем он поехал домой… надо было остаться у Ольги…

Нет, не то… Это он уже думал…

Надо подумать что-то новое, а то не доедет до дома и заснет за рулем…

Вот черт, и выпил-то всего ничего… ну… совсем символически.

Стареет… совсем слабаком стал… С бутылки вина так развезло — с трудом различает дорогу.

А вино было хорошее, не какое-нибудь там Чиаурели, грузинская подделка под вина… Тьфу. Евгений сплюнул в окно. И тут же заметил, что оно закрыто…

До чего дошел — заплевывать машину изнутри, да еще и самому… так напился…

Вчера к нему на работу приходили какие-то дядьки… принесли прибор –мысли читают… Сказали, завтра придут…

Как смешно. Лучше бы занялись чем-то простым и мужицким. Взяли бы подряд на стройку… иль на что… таксистами бы вон устроились…

Чтение мыслей… смехота…

Евгений даже глаза закрыл от удовольствия. Приятно было вспоминать, как он вчера над ними посмеялся и выгнал. Какие мысли, какие волны, какие приборы…

Что за чушь…

Как можно настроить прибор на волны, испускаемые мозгом… Нет, такой-то прибор есть… Но квалифицировать именно мысли… это же чтение слов… Как можно читать слова…

Евгений моргнул несколько раз, читать слова… разные части мозга… что за чушь они несли…

Главное, свернуть с кольцевой… Волоколамку он проехал, МКАД, теперь вывернуть машину в Строгино… Вот тут… боже… ну почему так много машин… ночь на дворе… ублюдки.

Евгений опять хотел плюнуть в окно, но вдруг предыдущий плевок завис прямо перед его глазами.

Вот черт, снова чертыхнулся он и надавил на газ.

На какое-то мгновение Евгений отключился.

Знакомый двор показался ему откровением.

Дома… не может быть… доехал на автопилоте… Ольга бы сейчас сказала — дуракам везет.

А что… в этом есть доля истины… Именно дураки устраиваются… Пока ты там туда сюда… с микроскопом как… эти двоечники бумс бамс… и у них все в порядке… все отлично… все устроены, у всех по квартире, по машине, по жене и внукам.

Евгений с неприязнью вспомнил невестку. Невестка… Взял с ребенком… свободных девок что ль мало? Не народил бы что ль… И своих бы нянчили бы сейчас… А то — чужого…

Большой сарайный замок давно использовался им вместо сигнализации. Машина старая, но угнать всегда найдется кому. Замок — пусть он и был несколько старомоден, но громоздок и все же требовал хоть какой-то ключ….

Подъезд встретил его тишиной. Не ругался даже сосед, вечно выяснявший отношения в эту пору.

Мда… какую еще эту пору… На часах было 4 утра. Светящиеся командирские четко отсчитывали секунды бытия.

Завалюсь спать. Потом все остальное. Плевать на всех.

Да что мне, в самом деле, больше всех надо что ль, — эту фразу Евгений произнес уже вслух, открывая дверь, кое-как обитую утеплителем.

Ключи полетели на столик перед зеркалом. Портфель на коврик. Несколько курток на вешалке в коридоре служили напоминаем о дочери и жене.

Тишина темной квартиры не смутила Евгения. Он посмотрел на себя в зеркало.

— Что за чушь смотреть на себя в зеркало в четыре утра. Совсем чокнулся старый, лысый дурак.

— А что Ольга-то, небось, до сих пор неровно ко мне дышит. Вон как засуетилась… знакомому позвонила… суетилась… крылышками хлопала…

А я такой солидный…

Он пригладил свою лысину…

Ну, не богат, зато… физик… ядерщик… каждому свое. Он вот на своем месте.

Доказывать ничего не приходилось.

Не всем же олигархами быть.

Все было путём.

Ну, обида, конечно, пухла в недрах сознания. Обида, что вот, он старался, изучал, сидел, что-то там экспериментировал, делал, а в ответ вот она… тишина… наука его обманула… ничего он собственно не открыл… денег не было…

Стыдно было даже за эту вот машину, что так нелепо стояла памятником отжившему. Во всяком случае… — это было средство — именно оно, именно в среднем роде.

Евгений прошел на кухню… в недоумении завис перед чайником.

На фик чай, спать… Он щелкнул выключателем и замер в темноте, прислушиваясь к шорохам ночного дома. Привычка обитателя первого этажа — мыши время от времени устраивали набеги, к которым всегда надо было быть готовым.

Только теперь заметил свет, пробивающийся в узкую щель из-под закрытой двери ванной.

— Вот черт, свет горел тут, пока меня не было… забыл выключить свет.

Рука поднялась, чтобы щелкнуть по курносой кнопке выключателя, другая ладонь механически дернула за ручку двери.

То, что он увидел было из ряда оживших иллюстраций к книгам Кинга.

Хотя он не читал эти книги. Зачем? Он видел картинки в интернете.

Ольга называла его печальным Пьеро, белым клоуном, прессованным интеллигентом.

А Кинга, ну что Кинга, кто читает Кинга? Даже его дети не читали все это. А может, не читали, потому что он им этого не покупал?

Да он их вообще не очень-то и баловал. Брат и сестра обитали в одной комнате. Там же стоял общий шкаф с бельем постельным, полотенцами, его трусами и майками. Отдельной жизнью это бытие назвать нельзя!

Как они просили купить им телевизор. Но он твердо стоял на своем! Учитесь! И все у вас получится!

После 8 класса он перевел детей в свою школу. Когда-то она была физико-математической. Учебное заведение и теперь считалось продвинутым. И даже с ярлыком науки. В 9 коассе записал туда сына, а потом дочку. Пусть учатся. А как же иначе? Учеба — это святое.

Что дает человеку чувство собственного достоинства? Что дает ощущение выполненного долга?

Неужели количество формул? Или количество выученных слов?

Ну, — Евгений всегда наклонял голову, когда хотел сказать какую-то фразу, казавшуюся ему шуткой. — Бог подаст.

Школа казалась до сих пор счастливейшим временем его жизни. А сколько от этой жизни уже ушло? 49 лет. Это уже много. Одноклассник — вон — друг его — уже умер. Инсульт, инфаркт, скончался в одночасье. Как раз муж Ленки. Его Ленки. Теперь можно было бы начать все сначала…

А Ольга смеялась — формула типичного неудачника — со счастливой улыбкой вспоминать школу. Что там хорошего?

Но как-то больше ничего хорошего у него и не было. Герой любовник, отличник, герой компании…

Все это сейчас почему-то снова ему вспомнилось.

Счастье, розовой дымкой клубящееся над юностью приобретало багровые тона, сгущалось в жидкость, приобретало насыщенный цвет. Теплые тона господствовали в его ванной, которую он всего лишь несколько часов назад оставил чистой, свежей, пустой и холодной.

Розовая дымка налилась полной ванной кровавой водички. И в этом бульончике плавала его жена.

Теплый пар поднимался над всем этим зависшим миражом.

Кровь капала на пол, не щелкая, как в триллерах Хичкока, когда кровь издает звук… Да… как в «парфюмере» капля за капля…

Все это неправда, так не капает кровь… Красная влага медленно ползла по руке женщины, ползла бесшумно, не издавая никаких звуков, расползаясь по коже, стараясь запачкать ее всю, обволакивая, и как бы прикрывая, как будто снаружи, простым покрасом, она могла сохранить жизнь покидаемого ею тела.

Его большая, толстая жена, вдруг вынырнувшая в этой вот домашней ванне из ниоткуда, свесила голову в сторону. Он видел только длинные волосы, которые обычно она собирала в пучок. И нос. Да еще он видел нос. Но он не мог перепутать. 29 лет жизни — она знал, как выглядит его жена в ванной. Ее волосы, ее тело, еле помещавшееся, ее руки, и даже ее кольцо было все еще надето на пальце — большой изумрудный перстень, доставшийся ей от бабушки.

Евгений стоял и смотрел.

Полная ванна крови…

Нет, это, наверное, вода, — в человеке не может быть столько крови. Да… полная ванна воды с кровью, его жена, которая была в командировке в Германии, она была внутри этой ванны. Ее лицо свешивалось, ее рука капала кровью на пол…

Рядом на полу валялась бритва…

Какая-то бритва, — сосредоточил свое внимание на этом предмете Евгений. Бритва.

Откуда она вообще взялась?

Это мысль была тоже о бритве. Почему-то этот простой предмет удивил его больше всего. Жена, ладно, а вот бритва… откуда в этом доме бритва? Он никогда не пользовался бритвами с такими опасными лезвиями… бритва… бритва… да что ж это такое-то. Откуда тут бритва. Даже острое чувство ревности вдруг полоснуло его по грудной клетке. Неужели, пока его не было, жена встречалась тут с любовником и это ЕГО бритва! Кого не было? Это жены тут не было… Она в командировке!

Дурак, какой любовник. Она купила бритву, потому что решила умереть. Она приехала домой, увидела, что его нет, пошла, купила бритву…

Отпустило.

Чувство правильного найденного вывода дало какое-то успокоение. Мысли немного выстраивались. Хотя мыслями это назвать было трудно.

— Клава, — вдруг он назвал ее домашним именем. — Клава, что это такое-то?

Ему почему-то даже не пришло в голову подойти к ней, взять за руку, пощупать пульс.

Реальность полностью попадала под сомнение. Под Сомнение с большой буквы.

— Так, что надо делать? А спать как хочется, — эта мысль рефренировала с кровавой картиной. Вот ужас, вот сон.

Была даже минута, когда он подумал — лягу спать, завтра все посмотрим. Главное- выспаться.

Но правильность, обычная правильность поведения — типичный комплекс отличника, — остановила его.

Скорая помощь, милиция. Милиция зачем? Надо милицию. Наверняка надо и милицию. Но сначала — скорая помощь.

— Аллё, — обычно он всегда говорил «алло», делая круглые губы и страшно гордясь, что вот так он говорит «алло», и круглый, такой объемный звук накатывает на собеседника пусть невидимой, но петлей.

Сейчас, он забыл о своем детском выпендреже и произнес «аллё».

— Моя жена покончила жизнь самоубийством, я не знаю, она в кровавой ванне лежит. Она самоубийца. Я пришел…

Тут он остановился, не зная, надо ли говорить, откуда он пришел

— Вы врач? — вопрос на том конце провода удивил его.

— Если бы я был врач, стал бы я вас вызывать?

— Вы уверены, что она мертва?

— Да. Нет. Не знаю… выглядит как мертвая… не откликается…

— Постарайтесь это определить…

— Я боюсь крови, — он сказал это так просто, сам не зная почему, но это было реально так — никакая сила не могла его заставить притронуться к этому телу, к этой крови, ко всему этому триллерскому нагромождению в его совсем недавно белой, родной ванне.

— В милицию тоже позвоните, — наконец сдались на пульте приема вызовов и отключились.

Евгений посмотрел на себя в зеркало. Он стоял в прихожей, в которую совсем недавно, буквально полчаса не прошло как, вошел с одним желанием — лечь спать. Он и сейчас хотел только одного — лечь спать.

Вдруг он поймал себя на мысли, что надо было все-таки лечь спать, сразу, не делая дурацкого обхода по дурацкой квартире.

Ну, какого черта потащился на кухню, заглядывать в ванну ему точно не надо было, ладно бы еще в туалет.

Он одернул себя, совсем чокнулся, тут умерла его родная жена, супруга, так сказать, соратник по жизни, которая родила ему двоих детей, которая радостно обстирывала и отглаживала его…

А как она готовила!

Нет, все-таки он изверг. Надо только дождаться скорую, или милицию. Кто приедет первым? Скорая, или милиция?

Должна милиция. Все-таки — труп. Хотя это же самоубийство — может быть, они вообще не приедут.

Как происходит процедура опознания?

Постой, — какого опознания?

Мысли окончательно свились в клубок, наскоро намотанный шерсти от беспорядочно и некрасиво распускаемой кофты.

Надо открыть дверь. Пойду у подъезда подожду, а то тут я засну, не услышу их звонков. Нет… такого не может быть, чтобы не услышать звонков…

Нет, все-таки спущусь, открою подъезд. Да пойду, там и подожду.

Евгений взялся за ручку двери. Оглянулся на ключи, небрежно кинутые на столике пред зеркалом. Подхватив их одним пальцем, он щелкнул замком и вышел на лестницу.

И тут он понял, что произошло. Длинный коридор первого этажа тянулся к лестнице, украшенный провалами дверей. Все было как всегда, у кого-то тут валялись санки, у кого-то стояли коляски, у кого-то какие-то палки, которые, конечно, никогда и ни на что не пригодятся хозяину, но они стояли тут, потому что однажды кому-то пришло в голову, что эти палки как раз то, что обязательно в крайний момент его жизни пойдет в ход, и без них он умрет, если эта необходимая спасательная нужность исчезнет на помойке.

Евгений посмотрел на этот коридорчик. Бытовуха ночи и соседских дверей стукнула его по голове хуже, чем вид кровавой ванны. До него вдруг дошло, что он только что увидел, и его сознание, блокировавшее эту информацию, отступило, он крутанулся в небытие, теряя последние крохи понимания действительности, понимания как самого по себе, так и способность воспринимать окружающий мир своими рецепторами, дающуюся зрением, осязанием и вкусом.

 

Врач делала ему укол. Пыталась сделать. Евгений слабо различал, кто это был — женщина, или мужчина. Укол она хотела сделать в вену, но почему-то ничего не получалось.

— Ну что…

— Очухались. А говорили, что жена самоубийца, а сами… так же нельзя… вы бы еще педиатров себе вызвали, или акушеров…

Девушка болтала, как из пушки прорвало… Она прям не могла остановиться, не понять было, то ли она рада поговорить просто потому что появился собеседник, не то чтобы собеседник, а слушатель. Либо она была рада, что он очнулся, и теперь не надо делать укол.

Она с радостью — Евгений смог рассмотреть из рассеивающегося тумана, что это она — молодая девушка — убирала шприц в сундук.

Зачем ей использованный шприц? — Евгений подумал, что это для отчета.

— Надо было сказать, что вам плохо. А то вызываете черти что с каким причинами. Самоубийство. Свое что ль? Сами что ль наглотались чего? Вы уж скажите, а то придется делать принудительное промывание желудка.

— Я — нет. Там жена в ванне.

— Да слышали мы уже про жену все. Так что вы выпили?

— Ну что я выпил… ну бутылку вина я выпил, не больше. Но я… точно нормально.

— А из медикаментозных препаратов что вы принимали?

— Да не, я ничего не принимал, а вы жену-то куда дели?

— Какую жену?

— Ё-моё — вы в квартиру зашли?

— Зачем?

— Так там же в ванной труп!

— Какой труп?

— Да вы что, там труп, моя жена покончила жизнь самоубийством.

Евгений сам почувствовал, что говорит какие-то нелепые фразы. Это что-то из какого-то фильма. Этого с ним не могло случиться просто, потому что не могло случиться, по определению. Такие вещи случаются в кино, в триллерах, в книгах, в дешевых детективах, на худой конец, в театрах. А в бытовухе, повседневной бытовухе обычных обывателей все живут себе потихонечку, готовя обеды, иль хоть как, покупая докторскую колбасу и яйца.

Как же он забыл!

Его сознание, как молнией вдруг обожженное, даже вспотело под черепной коробкой. Марк Гиршман! Только что не с этим же он ехал к Ольге? Да, точно, Марк Гиршман точно так же сегодня в джакузи, как сказала ему дочь, в кровавой ванне… бритвой…

Дежавю.

Все это он уже слышал, он слышал описание всего этого!

— Да нет там никакого трупа!

Слова донеслись к нему из жизни… которой жизни — выдуманной, или реальной, — он уже не мог понять сам.

— Какого трупа? — эхом повторил он.

— Никакого нет.

— Где?

— Нигде нет никакого трупа.

— А вы откуда знаете?

Евгений решил настаивать на своих показаниях.

В любом другом случае надо было признать сумасшествие.

Врачи могли, конечно, сказать, что он там пьян, или устал, но они не видели того, что видел он.

— Девушка, — он сделал попытку подняться. — Вы забрали труп?

— Там милиция.

Ах, ну вот… теперь всё встало на свои места. Значит, все по-настоящему. Там милиция, там ванна полная крови, там труп плавает… в крови… труп его жены…

У меня в квартире труп моей жены…

Звучало это даже еще хуже, чем было на вид…

— Да сидите вы.

Докторша попыталась его удержать. Он сидел, прислонясь к стене, видимо так и сполз по стенке, когда шел открывать дверь… да, да точно, он решил выйти на холодный воздух…

— Я хочу посмотреть.

Из его квартиры вышел человек. Ничто не говорило о том — кто это. На нем не было ни синей формы скоропомощников, ни серой кокарды, да вообще — куртка.

— Так это вы вызвали наряд на труп?

— Я.

— И где труп?

— В ванне.

— Ванне — какой?

— Моей ванне труп моей жены.

— Понятно. Ну с кем не бывает, выпил. Перемечтал. А жена вообще-то где?

— В ванне.

— В ванне труп, а где жена?

Этого уже Евгений не мог понять ни по- какому. В ванне труп, он сказал. Значит, в ванне, его ванне труп. Чей труп? Не его жены? А чьей?

Он недоверчиво покосился на мужика в куртке.

— Вы из милиции? — все-таки решил уточнить он.

— Да, и ты сейчас за хулиганский вызов можешь туда попасть.

— Как это?

— Да так вот, дорогой. Надо вызывать тех, кто может помочь при запоях. По другим телефонам.

— А кто в моей ванне?

— Труп, сам говоришь.

— Чей?

— Если б я знал.

Все это уже начинало надоедать Евгению. Да за кого они его тут держали? Он физик! И не какой-то там учитель физики в средней школе. Он физик ядерщик в институте ядерной физики имени Курчатова.

— Если требуется опознание — я готов.

Евгений сделал шаг в сторону своей квартиры. Они все еще стояли в коридоре, дверь была открыта.

— Пойдемте, я опознаю труп.

— Именно так мы бы и сделали, если бы познали, где именно этот труп.

— В ванне.

— Ну да, но, видимо, его смыло.

— Как может труп смыть? Что вы болтаете?

— Я не могу опираться на болтовню, я сыщик, и должен опираться на факты. А факты, милый вы мой, таковы, что трупа нет.

После этой совершенно дурацкой тирады так называемого сыщика Евгений уже ни во что не мог поверить.

Реальность стерла все грани и превращалась в книжную выдумку, взятую из фильма по Кингу, пересказанную плохо и невнимательно прочитавшим ее школьником двоечником.

Какие-то напыщенно книжные, как будто пропахнувшие дешевыми духами, или даже одеколоном, фразы милиционера, надеюсь, он был не сбежавший постовой, трупы в его ванной, жена появившаяся вдруг ниоткуда, из Германии, марки гиршманы, умирающие точно так же, как трупы его супруги, — все это не просто сводило его с ума.

Какое там!

В своем уме он никогда не сомневался. Ум — это то, что дано изначально! Раз и навсегда! А он — умный! Он отличник. Он закончил физико-математический факультет университета. Он — ядерщик. Он работает с…

Короче, его ум — это точка исхода!

А кругом беспредел. Смешение стилей, пространств, преступлений, слова каких-то героев вдруг вылетают из живых людей, явно им не принадлежа… Его ванна становится местом преступления для какой-то книжной женщины, которой он и знать не хотел, и не знал… реальности пространств скомкались, смешались, спутались, навалились на его мозги и не хотели как-то разрываться, объясняться, распутываться.

Да еще этот, со вчерашней машиной своей для чтении мыслей… Это с них все началось. Это они вчера демонстрировали ему какие-то волны, которые не фиксировались ни одним прибором, и при этом утверждали, что наука — это вовсе не то, чем он занимается.

— Изобретаете велосипед, — усмехнулся тот парень.

А у самого взгляд странный, бандитский. В ухе одна серьга… какое-то дешевое серебро…

А что он сказал-то?

Да это все началось вчера… точно…

— А вы ни о чем не думаете.

Да что за чушь. Он всегда о чем-то думает.

— Вот сейчас вы считаете, что я говорю чушь, но это так — вы ни о чем не думаете.

Какая это была ерунда.

А о чем он тогда думал? Он хотел есть, да, точно, он думал как бы пожрать… и очень хотелось пива.

— Ерунда, вряд ли это можно назвать мыслями.

А его доклад в Праге. Ему надо было срочно готовить доклад. На следующей неделе он летит в Прагу. Смешивание элементарных мюзонов в пи-поле при условии отрицательного поля.

 

— Так я пойду. Оформлять ничего не буду… вы еще тут останетесь?

Вопрос обращался к врачу. «Куртка» собралась отчаливать. И это остро врезалось в мозг Евгения — он рванулся в квартиру.

Все что он до этого слышал, он не мог воспринимать адекватно. Слова, слова — разве они могли чего-то стоить рядом с той кровавой картиной, которую он видел своими глазами только что.

— Вы что?

Докторша пошла за ним. Евгений увидел еще двоих в его кухне. Они что-то высматривали там, кажется содержимое холодильника.

Он рванулся к ванне, распахнул дверь.

Даже не включая свет, можно было понять, что тут никого нет. Там, где должно было темнеть озеро крови — была пустота, серевшая провалом в темноте.

Но он все-таки щелкнул выключателем.

Все было пусто, все было чисто, бело, сухо, и…

— А где труп?

— Да… это было бы неплохо узнать. Но с другой стороны — все хорошо, что хорошо кончается.

— Да вы с ума сошли. Тут был труп моей жены.

— Нет, я вполне допускаю, что она стерва. И вы спите и видите, что она лежит себе полеживает в этой ванне переполненной кровью, как сельдь в бочке.

— Почему, как сельдь в бочке?

Словоохотливость этого, в куртке, поражала. Он сыпал и сыпал словечками вполне подходя в напарники к докторше. Что их там на участках — совсем с завязанными ртами что ль держат?

— Кровь-то соленая…

— Вы пошляк.

— А вы алкаш.

— Я физик.

Евгений не удержался, пытаясь вызвать соответствующее отношение.

— Ну может, вы и физик, но физических тел, кроме вашего, моего, докторши и воон тех живоглотов здесь не наблюдается.

— Да погодите вы, а пол… весь пол был залит кровью. Вы экспертизу сделали? Мазки там какие-то…

— Дорогой мой друг, — опять в своем дурацком стиле псевдо-старой книги начал сыщик. — Мазок берется у женщины из влагалища, и у всех — из другого места — не буду при кушающих говорить — из какого. И, хотя я, как понимаю, у вашей жены были проблемы по этой части, раз вы в курсе терминологии… или у вас, — он посмотрел на Евгения, — нет, у вас вряд ли, раз вы физик… если бы вы были политик, тогда может и у вас… но у физика…

— Да что вы мелете и мелете, как бабка у подъезда… тут был труп, я видел, и крови полно…

— Ну хорошо, и где он? Ушел мазок сдавать?

— Кто?

— Труп.

— Я вас спрашиваю. Раз я грохнулся в обморок, вы ответственны за труп. Вы его увезли, и не хотите говорить, что и как, чтобы на вас не повисло нераскрытой убийство.

Тут и у «крутки», наконец, отвисла челюсть. Мужик минуту смотрел на Евгения. Потом на доктора.

— Так вы сознаетесь в убийстве? — шутник брал в нем верх.

— Кто?

— Ну ладно, вы поспите, — решил все-таки не реагировать на последнюю фразу следователь.

— Выспитесь, проверьте радиоактивность, а то, может, вы уже фините ля комедите. Ну, потом можете и ко мне забежать. Поговорим о трупе, как он выглядел. Сделаем фоторобот. Раздадим по всем постовым, всем участкам. Объявим план перехват. Найдем ваш труп.

Он снова внимательно посмотрел не Евгения. Тот задумчиво молчал.

— А особые приметы у трупа были?

— Она была вся в крови.

— Это намного упростит задачу. А машину труп не угнал?

— Чью?

— Ну вашу, для начала. Может, пропало в доме что?

— Вы хотите сказать, что это был вор? А почему он выглядел как жена?

— Так, ладно, я пойду.

— Да погодите, я видел то, что видел, и почему вы мне не верите?

— Все так говорят. Потому что вы говорите черти что. Тут все чисто. Никого нет. Следов крови на полу не обнаружено. Нам навстречу никто не попался. Когда мы приехали, подъезд был пуст.

— Может, она поднялась этажом выше?

— Кто она?

— Она.

— Труп, или жена?

— Но я видел ее… его…

— Ладно я пошел, увидите снова труп, вызывайте.

Сыщик решительно зашагал к двери, махнув на ходу рукой пожирателям докторской колбасы из холодильника.

— Пошли, ребята, вдруг это колбаса из свежего трупа.

— Да погодите…

— Ну а кто, по-вашему, убил тогда вашу жену?

— Никто. Она сама себя убила.

— А причина?

— Не знаю

— А где сейчас ваша жена?

— В Германии в командировке.

— Так позвоните ей. Что вы нам голову дурите.

Евгений схватил телефон. Реально, что он, как тормознутый, спорил, когда надо просто позвонить.

Гудки раздались на другом конце… гудки… обрывались так ничем и не завершившись.

— Никто не берет.

— Слушайте, дождитесь утра. Она, может быть, спит, может быть, с любовником, с чего она вообще должна была быть в этой ванне? Короче, некогда мне…

Видно было, что разговор все-таки его утомил. Он мечтал, так же как и Евгений час назад, пойти поспать на диванчике, и, если повезет и не будет больше вызовов, проспать до утра, которое… собственно… уже наступило.