ГЛАВА 6. ОФЕЛИЯ. МОЛИЛАСЬ ЛИ ТЫ НА НОЧЬ?

Рита сидела на том самом белом диване, в подушки которого сунула свои необычные находки. Ничего фантастичного и уникального в них не было. Необычно было место, с которого она их поторопилась унести. Впрочем, и место было вполне обыденно — джакузи.

Но тело.

Это мертвое, безвольное тело плавающего Гиршмана — оно было ужасно. А как его Димка выволакивал… Все вместе напоминало какую-то французскую картину, где тащат бледное, синеватое тело какого-то парня. Или нет, там даже и не тащили. Да, он свешивался из ванны с раной в груди. Или что-то вроде того.

И белая простыня, и бумага, и перо. Да, точно — это была смерть Марата. Он там прием вел, сидя в ванне, и думал, что все торопятся на встречу к нему из любви к революции, и лично к нему.

А на приём пришел обычный убийца.

Вот главный облом всех людей. В особенности, знаменитостей. И не только артисты. Политики, писатели, режиссеры… да мало ли.

Вот и её прадед. Малоземцев. Когда-то это был большой человек. И все перед ним сюсюкали и кланялись. Типа — лишь бы вы живы били. Но насколько это было то, что реально в мыслях? Да ноль на палочке — вот что там в мыслях из совпадений со словами.

Думают одно — говорят другое. А лесть — да кто на нее не покупается? Все! Как мухи на клейкую ленту — цепляются все без исключения. И все улыбаются. Друг другу. Одни, те, которым льстят — от удовольствия, что они такие крутые, нравятся так, суперные, что с ними так возятся, что они и правда…

Ну а что — приятно — реально приятно — раз — вышел к подчиненным –а тебе — дорогой ты наш, лишь бы вы жили подольше, а там и страна выйдет на первые рубежи. Ну или там еще какую муть… с артистами — вы гений, талантище, ваши фильмы… и так далее и тому подобное.

А что, трудно не поверить, трудно держать свою цену и знать ее для самого себя. Знать, на что ты годен и для чего, знать свои слабости, свои плюсы.

Если бы ко всем этим дифирамбам прилагался бы озвученный какой-нибудь ролик с мыслями… Типа –вот старый хрыч, что никак не сдохнешь, а мне вот зарплату совсем не как себе положил, сам дурак и дураков наплодил.

И без купюр.

У многих отпала бы охота льстить, и слушать эту лесть.

Рита даже поморщилась от мысли, сколько бы людей были бы уволены на первых порах при возможном ролике мыслетранслятора, если бы его изобрели и пустили в оборот. Да вообще, остались бы одни начальники и матершиники, потому что они бы думали матом, и никто бы ничего не смог бы понять.

Или нет, набрали бы иностранцев, они бы думали на другом языке, и начальник не смог бы понять, что именно они думают, говоря на русском всякие любезности.

Да, восток дело темное. Рита даже представить не могла, что смерть Марка не произведет на нее того впечатления, которое она могла бы ожидать.

Они были в зазеркалье как соперники. Противники, мысленно уточнила Рита.

Да что говорить. Это была откровенная вражда.

Но теперь вот его нет. Он ушел, испарился. Исчез, как не было… И что?

Радости не было тоже… Ни радости, ни облегчения.

Было такое ощущение, что зазеркалье закрыли. Что его уже больше нет, нет конкурса, нет соперничества, нет конкурентов.

Ну… хотя, если говорить правду, то какой он, Марк Гиршман был ей конкурент? Так, обычный мальчик, которого вовсю тянули родственники, а на самом деле балагнщик, ресторанный певец.

Разве любовь к музыке привела его сюда?

Черт, вот это вообще не к месту она подумала.

Кто вообще тут говорит о музыке? Какая глупость. На музыку тут, естественно, всем наплевать.

Но Марк был особенно циничен.

Разве это плохо? Рита повернулась и посмотрела, кто прошел мимо, громко отстукивая по лестнице подошвами ботинок.

Это был Влад.

Девушка хотела улыбнуться, не получилось. Поздно. Он уже на нее не клюнет. Братишка. Зазвездился.

Вот и получается, что, что толку, что прадед ее был выдающимся. Известен, и прочее. А дети-то.

Что осталось детям?

Воспоминания о прошедшем счастливом детстве? Безумии юности?

Что вот она конкретно имела? Ну правнучка. Пусть незаконная. От любовницы внука, но она правнучка Малоземцева.

Что имела она вот конкретно?

Да, власть и положение самого главного в клане — что принесло все это детям?

Сумасшедшая дочка, и неудачник сын. И вот она.

Что она могла сказать… Клан тащил ее, клан давил ее, клан убивал, делая вид, что без родственников она никуда.

Да она даже вслух боялась сказать что-то.

Что там было положено, или не положено членам этого дурацкого клана — это целая наука.

Ну да, разве она попала бы в 17 лет на эту передачу –в это зазеркалье, если бы не клан. Да нет. У нее и денег нет, чтобы заплатить. Таких денег.

А Марк — Марк был крутой. Уж, не говоря о том, что за кузен стоял за ним, он был циничный, наглый, спесивый и тупой.

А его шуры-муры с этой Офелией Ванго.

Любовь…

Да какая тут любовь. Где Марк, и где любовь.

Сплошная порнография.

Кто бы ему здесь, на этом проекте дал бы. Да так сразу, и так охотно и без слов, и без всего. Просто дал бы. Только шлюха — Офелия.

Как надоели эти шлюхи, эти черножопые проститутки.

Рита вздохнула. Да, она сама была незаконной дочерью. Но мать ее была не шлюха.

Балаган.

Рита вздохнула. Не об этом мечтала она, когда решили, что она поедет на передачу. Три месяца в этом балагане могли довести кого угодно. Три месяца приема антидепрессантов — теперь долго не соскочишь — тут уже привыкание — придется год отвыкать, чтобы бросить и вести опять нормальный образ жизни.

А если не смогу бросить? Это что — уже наркомания?

А она знала столько красивых слов.

Про фильмы андеграунда, про артхаус, про …И она была пианисткой. Что, что, а этого у нее не отнять.

А тут, в этом балагане, она смотрела в лица ребятам, и слезы сами катились из глаз, как по заказу. И все было объяснимо.

Неужели она, член клана, внучка великого Малоземцева — должна жить в этом борделе — балагане. Спать ярдом с Офелией, к которой каждую ночь приходил Марк и возился, нашептывая какие-то гадости, и грязные хихиканья и смешки слышались часа два. Потом шли уговоры Офелии –остаться вместе спать. Но Марк, конечно, был неумолим.

— Я не привык, чтобы со мной всю ночь кто-то спал.

Это она слышала как-то, когда Офелия особенно разошлась.

Прям, привык спать один. Как бы не так. А сам, когда Настя подвалила — молчит. Сразу стал спать вместе.

Да от Офельки просто воняет, вот и все. Брезгует спать с ней. Вот и недавно заявил ей, что как только выйдут из зазеркалья — все будет кончено.

Интересно, что именно, кого из них имел в виду Марк — Офелию или Настю?

Ну Настю-то он трогать не стал. Хотя Настьку уже выкручивыает как бешенную лошадь.

То ей маленький Димка нравился, то на Гиршмане повисла.

Интересно, что было в записке. Она так и не успела прочитать.

— А чего ночью шум был?

Настя вошла, громко волоча ноги в шлепках по плиточному полу.

Хоть бы ковер тут какой убогонький постелили. Хотя и не холодно, но приятно было бы ходить по ковру.

— Следователь приходил.

— Какой следователь?

— Да черт его знает. Какой-то чужак.

— А какая разница?

— Ну не из посвященных.

Настя сама была из Киева, тоже чужачка, и никто не знал по каким соображениям ее взяли на такой блатной и дорогостоящий проект — эту простушку, деревенщину.

Голос у нее был в три октавы, это было уникально. Но за голос тут никто не покупался, так же, как и за музыкальные способности. Тут действовали другие механизмы отбора.

Но почему здесь была Настя… загадка…

Музыкальные продюсеры поставили условие — Настя. И она оказалась тут.

Наверное, любовница. Но кого из Ванидзе? Да кто об этом думал. Она была такая неуклюжая, горбатая, эта Настя.

Но голос. Этого не признать было нельзя.

Неужели Ванидзе взяли эту девку с гор, от балды, только за голос? Вряд ли. Дураков нет.

Но голос был уникальный. Но разве она была конкурент?

Марк — тот был реальный конкурент. И по кланам, и по настрою…

А Настя… Деревенщина. Долго ли она продержится с такими манерами, с таким имиджем… кому она нужна будет с этим голосом.

— А почему тебя поднимали?

Настя не отставала. И ведь знала, что терпеть ее не могут.

Рита отвернулась.

— Но кто же убил Марка?

Вот он вопрос, который плавал, витал, обволакивал.

— Ты знаешь, я даже в душ боюсь пойти.

— И что, теперь будешь ходить и вонять?

Откровенность Насти совсем не подействовала на Риту. Она ненавидела эту девушку, вылезшую непонятно откуда.

С кем приходиться жить тут.

Она этого вынести не могла.

— Ты что спишь?

Да что же это такое. Вот пристала. Народница фигова. Кому сейчас нужна будет вторая Бабкина, Зыкина, — какая глупость.

— Отстань.

— А мне страшно. Почему нас не прикрыли? Раз произошла смерть, хотя я не верю, что он сам покончил с собой…

— Сам, не сомневайся…

Рита все-таки втянулась в разговор, хотя и не хотела.

— Почему ты так думаешь?

— Записку нашли.

— Когда нашли записку?

— Да сегодня ночью — как раз следователь приходил.

— Так это для этого тебя будили?

— Да.

— Ты что знала, где эта записка была?

Рита помедлила. Подводные камни, пороги и прочая опасность чувствовалась в этом вопросе.

— Нет, просто видела, как Марк что-то прятал в своей одежде.

Она все-таки решила соврать. Почему нет. Так было проще. Вряд ли обстоятельства обнаружения записки выяснятся быстро внутри зазеркалья. А там, потом, после, снаружи, вне этих стен — это будет абсолютно все равно — прятала ли она записки, или нет…

Вошла Анька. Маленькая черненькая девушка молча уселась на диван. Подобрала под себя ноги.

Как только Рита окажется во вне, она просто забудет все это как кошмарный сон.

— А что было в записке?

— Не знаю.

— А может, это была не его записка?

— А может, рак на горе свистнул, как муравей полетел?

— Нет, не мог Марк покончить с собой. Его убили. И сделал это кто-то из нас.

— Да отвяжись ты от меня, дура, ты что ко мне привязалась с этим Марком! Сама запуталась со своими кобелями, а ко мне не приставай.

На крик заглянула Юля. Длинные волосы ее выглядели роскошью, особенно рядом с привязанными косичками Риты. Ну все, буквально все унижало тут Риту.

К чему надо было привязывать ей эти задрипанные косички? Разве ее завивающиеся волосы были нехороши? Вьющиеся светлые волосы — что может быть красивее и романтичнее, тем более на сцене.

Нет, ходи так. У нас нельзя со своим имиджем. Надо косить под аврил лавин. Вот это икона стиля.

Почему у нас ничего не могло быть своего — Рита не понимала. От напряжения и усилий понять, а главное, не понять, а подстроиться — угодить, влиться в струю, быть такой, как надо — вот от усилий все это уловить и вписаться — перегорали мозги.

И слезы текли ручьями неконтролируемые, ненормированные, сами собой, неостановимые.

Она не могла понять. Не могла подстроиться. И тупела, тупела, принимая всю эту муть, все эти наслоения непонятного, чуждого ей мира, от отречения от своего.

— У меня другая музыка.

— Другая тут не нужна.

— А если показать.

— Ты будешь показывать тут свою музыку, а Марк что будет делать? Или брат твой? Он что будет, по сравнению с тобой, лузером?

— Ну почему, я же не затмеваю его своей красотой.

Тут Рита попадала в точку. Ну почему, почему их малоземцевская порода так была несчастлива в женщинах. И ладно были бы они некрасивы — нет — дочка Малоземцева была как куколка в молодости. А мужчины ее не любили.

Ни по какому. А что надо женщине? Только мужчина. Любовь, преданность, привязанность…

Рита была вся в эту породу. Она была точеная как статуэтка. Ее так же терпеть не могли мальчишки, избегали ее, почему — она тоже не могла понять, она отлично могла говорить, как и прадед, она… имела тот же дефект дикции, что тот самый знаменитый прадед. И вообще, внешне — была очень похожа на Малоземцева. Нос, вытянутое лицо. Даже странно, как молодая девушка может так походить на старого мужчину.

— Вы что орете-то? Еще чей-то труп обнаружили?

Юлька почему-то улыбалась. Ей было все, как с гуся вода. Но она молодец. Не растерялась. Сумела за себя постоять.

Рита сама бы так не смогла.

— Юль, как ты можешь такое говорить. Я просто спросила, как она думает — кто убил Марка?

— Убил и утопил, — Юля показала белоснежные зубы в ослепительной улыбке.

Какая она была красивая. Яркая. Как солнце.

Вот еще одна, любовница. Любовница самого главного на этом канале — директора-владельца, хозяина канала.

Да, балаган на выезде.

Не зря, с таким составом количество участников зазеркалья не уменьшалось. А конец был близок. Финал зазеркалья, распределение мест — страсти накалялись — Вот…

— Страсти накаляются, финал близок — кто мог устранить Марка? Юль, как ты думаешь?

Настя решила всех добить этим вопросом. Хотя и прозвучали общие размышления, вопрос вызвал раздражение.

Голова у Риты кружилась, все плыло. Сегодня она увеличила дозу, а, наверное, не стоило. Зато все воспринималось как в другом мире, за стеклянной стенкой.

— Какая разница?

Юля звонко хохотнула.

— Главное, что мы с вами девочками здесь, и я могу тут пробыть еще вечность. А Марк слабак, не выдержал.

— Да ладно тебе. Марк не мог сам это сделать.

— Не говори мне о Марке. Наташка вон его вообще боялась. Он сам убить мог кого угодно.

— Это да. Наверняка.

— Я даже опасалась, что он мне какую-нибудь пакость сделает, продукты выкинет, кефир мой испортит, или вообще…

— Ты неделю была на воле. Что там пишут о нас в инете?

— Да какая тебе разница, что пишут о нас. Главное, быть здесь, быть на сцене, петь, чтобы о тебе писали газеты, журналы, а не в инете.

— Завтра съемка для мужского журнала.

— А что в инете?

— А мы что будем там сниматься безо всего?

Юля опять хихикнула.

— Ну, ты маленькая что ль? Тебе вообще 17, ты несовершеннолетняя, вряд ли с тебя даже майку снимут — а то твои их засудят. Весь журнал.

— Юль, почему ты такая сегодня веселая? Что нас стало меньше?

Настя с трудом пережила возвращение Димки, а потом вернулась и Юля.

Правила летели ко всем чертям.

Уходили и возвращались.

Юля… Почему она вернулась? Ну ясно, Константин Пёрст постарался для своей любовницы.

— Ты бы могла сняться в порнофильме?

Настю распирало. Она не могла здесь находиться уже давно. Счет шел не на дни, а часы. А тут — тпру.

Она несколько часов была в полной уверенности, что проект закроют немедленно и сегодня, вот сейчас можно будет уйти из под камер, пойти погулять, слопать мороженое, выпить пива, или даже водки…

— Ну ты вопросы задаешь. Зачем? В хорошем кино я бы снялась. У хорошего режиссера. Завтра обещали, что к нам придут режиссеры.

Смотрины, значит, — подумала Рита.

Настя на минуту позавидовала длинноволосой Юле, что она вот так открыто, не стесняясь — пользуется своей связью, и пользуется пока горячо, пока он что-то для нее готов сделать. Тьфу, — вдруг одернула себя девушка, ну и уровень зависти у меня. А мой отец молчит… Не признает меня… А так хотелось вдруг оказаться вне сплетен…

— Юль… а что такого. Вот же Кристель Сильвия — и Эммануэль — она же известная актриса.

— Нет, я так не хочу.

— А я бы снялась, если в маске и лица не будет видно, — Таня уже накрашенная, с распущенными, мокрыми, черными волосами, вытирала их на ходу розовым полотенцем.

— Ты что была в душе?

— Ты что, Насть — сдурела что ль?

— Не… я боюсь… я теперь до конца проекта буду грязной ходить.

— Ну, может, нам не долго ждать. Сейчас убьют еще кого-то и все, — Таня была в игривом настроении.

— Да, похоже, нас тут держать будут, пока всех не перережут.

— Да перестань ты волну гнать, Настя. Откуда в тебе это берется.

— Нет, я хочу домой, я хочу к маме, я не могу больше тут сидеть.

— А кто тебя держит? — Таня усмехнулась. — Бери свои вещички и отчаливай.

— Тут сегодня что — девичник? — в гостиную вплыл белобрысый Димка.

— Мальчиков убивают, как на фронте.

— Типун тебе на все что есть. А кого убили?

— Дим, не придуривайся. Убили Марка.

— А вы что это обсуждаете в прямом оналйне?

— Нас снимают, или нет? — Аня оживилась.

— Нет. Сегодня сказали нас снимать не будут. Не видишь что ль за стеклами тишина.

— Ну и что ты думаешь?

— Не хочу думать, хочу петь и танцевать. Я не для этого сюда пришла, а думает пусть тот, кому положено тут по должности думать.

Анна встала и, пританцовывая, прошлась по комнате.

— А… и тебе не страшно?

— Ничуть. Кому суждено, тот умрет.

— Димка, а может, это ты убил Марка? Он чуть твою Настьку в постель не затащил.

— Какие глупости. Мою Настьку отбить у меня не сможет никто, даже Марк.

— Это что за выкрутасы. А сам у нее прощение просил, как вернулся.

— Да ладно вам, — Таня села на край дивана, на другом конце которого все в том же положении лежала, не шевелясь, Рита.

— Что ладить-то, когда свет не гладить.

— Ничего особенного не произошло, раз вы такие непонятливые, — Татьяна откинулась на спинку дивана, эффектно закинув ногу за ногу.

Все присутствующие ощутили эфемерность своего пола, когда тут рядом была такая агрессивная самка, бесспорно выходящая в лидеры среди самцов. — Димка ушел, ты то есть, а Настя перевела стрелки на Марка, стала спать с ним в одной постельке. Шуры муры…

— Так вот оно что, — картинно протянул белобрысик.

— Да, Марк ее на руках по зазеркалью таскал, целовал во все места… и тут опа! Димон на пороге. Ну и как ей себя чувствовать после такого ****ства?

— Да ладно тебе, это была все-таки, игра…

— А что за прощение?

— А я знаю?

— А это, как у французов. Если женщина не права, то попроси у нее прощения. Ни в чем Димон не виноват, разумеется, конечно, но, видя её ступор, решил повиниться и войти в контакт.

— И это все?

— А Димке-то зачем Настька, — Юля сказала, а потом прикусила губу.

Говорить так открыто было не принято.

Татьяна усмехнулась.

— Значит зачем-то была нужна. Может, для того, чтобы Марку жизнь медом не казалась.

— Но кто все-таки его убил?

Настю трудно было сбить с темы.

— А может это Офелька от ревности Маркушу убила? Ну… что я типа спала в его кровати, а она нет.

— А что она могла сделать? Что могла Офелька сделать, если ей Марк говорил — я не люблю, когда спят в моей кровати, я не люблю, когда садятся на мою постель, кто ел из моей миски и спал в моей пижамке. А Настьке он этого ничего не говорил. Так ведь? Вот и молчала наша Офлеька, потому что всю ситуацию решал Маркуша. Как он сказал, так для нее и было, не для Настьки, конечно.

— Да ладно тебе. Марк все равно Настьке не подходил. По типажу. Они даже спали, как дети, просто рядом.

— Да, точно, Настька все равно переметнулась бы к белобрысику.

— Это я что ль белобрысик?

— А разве не ты ей ребенка в сентябре еще обещал? Помнишь, Серега еще чуть соком не захлебнулся…

— Ну и разговорчик у вас. Ребенок, постель, — тут труп только унесли, а вшивый все о бане.

— А что Димке она подходит?

— По типажу — да подходит.

— Что значит — по типажу?

— Значит — физически.

— Ну, ты примеры приведи.

— Цвет волос у них кардинально отличается, цвет глаз — тоже. Строение тела. У него хрупкое астеничное, у нее помощнее. Все сходится. Димка, по крайней мере, ей должен нравится.

— Ну, все разобрали. Что я себе поприличнее кого-то не найду.

— Да ты не волнуйся. Ты ему тоже нравишься. Внешне. Если бы он мог не обращать внимания на твои заскоки характера…

— Что?

— И тут они разные. Он такой велеречивый, пафосный. Актер, театр, Москва, а Настька — село.

— Что?

— Ну вот заладила: что — что.

— Да кому может нравится это?

— Да не тебе, балда, твоему организму он нравится. Речь идет о гормонах. Его организму твой тоже нравится.

— Ну слава тебе, хоть взаимны наши организмы… а что ты вообще взялась меня обсуждать?

— Вопрос в том — надолго ли он тебе будет нужен?

— Да вы тут совсем сбесились. Еще скажи, что Настька замуж за Димку пойдет.

— Ну, этого я не знаю, мне кажется у Настьки на лбу написано — ращу ребенка одна. Если только Димкина наследственность роль сыграет, и он будет держаться за семью и жену и терпеть все ее выходки.

— Ребят, а ничего, что мы тут сидим и вас слушаем?

— Не забывайте, что впереди у нас 9 месяцев гастролей и Димка с Владом будут крутить романы в каждой гостинице.

— Ну, пряма…

— Да пряма… и налево и направо…

Все вдруг вздохнули. Ситуация с вчерашним кошмаром немного отступила. Было неплохо вспомнить, зачем они все тут собрались — для славы, гастролей, успеха, денег –а вовсе не для того, чтобы смотреть на трупы Марков Гиршманов.

— Ладно, как-то во все это не верится.

— Ну хватит уже.

Рита вскочила с места, к которму, казалось, приросла за эти полчаса. Она всплеснула руками, поднеся ладони к щекам. Волосы закрыли ее лицо.

— Не надоело уже? Ну сколько можно все одно и то же, одно и тоже. Как можно вообще говорить об этом. Ну все, было и ушло. Ну дайте же забыть, дайте хоть на минуту забыть весь это кошмар, сколько можно вспоминать и вспоминать. Случилось и случилось…

— Все верно, Ритуль, — Димка решил после такого разбора его взаимоотношений с Настей быть милым со всеми.

— Все верно, — сурово посмотрела на него Настя.– Но кто-то сделал это…

— Он сам, сам! Сам! — Рита кричала уже во весь голос. — Сам — понимаете вы это? Ночью нашли его записку. Предсмертную.

Она прокричала это слово по слогам, почти по буквам, как будто кто-то мог не понять, не услышать не осознать, что значит оно, это слово.

Для нее это значило свободу, спокойствие. Правильно мать говорила –слабонервные не выдерживают.

Рита опустила голову и покосилась на ребят.

— А где Артем? Мы тут орем, а Артем что спит что ль? Балдеет, что нет никаких занятий и записей.

— Да нет — там Костя пришел. Они разговаривают в будке.

— А запись сегодня будет?

— Да какая запись. Тут все повисло на волоске.

Артем появился в проеме, ведущем в студию.

— Разину прирезали.

— Чего?

— Эллу Разину прирезали вчера в ее гримерке.

— Это конец, — вырвалось у Юли, и все посмотрели на нее, как на прокаженную.

— Да, это конец, — интонации Артема были скрыты, и непонятно было рад он этому, или нет.

— А Милюта что сказал?

— Мне Костя сообщил.

— Администрация — что с нами теперь будет? — громко, как будто тут не был слышен каждый шепот, Артем обратился к тем, кто следил и записывал за темными стеклами и зеркалами.

— Не знаем, ребята, пока ждем.

Артем спустился по лестнице.

— А кто Разину- то убил?

— А кто ее мог не убить?

— Да тот же Палкин. Он же ей большой, жирный кусок отваливал за то, что она его в свет вывела.

— Какая ерунда.

— С чего это вдруг стало ерундой? И Попкорнов платил, и Палкин платит и еще куча народа согласилась бы платить, лишь бы Разина водила за ручку по большой, заметь, по большой сцене.

— Да не… я в том смысле, что Палкина кто-то круто обманул.

— Почему это?

— Он же, когда с Эллой сошелся, он и так был известным юмористом, его знали все, он был забавен и вполне самостоятелен.

— Ты хочешь сказать, что Элла ему была не нужна?

— Да, он тогда был вполне уже раскручен.

— Да, возможно.

— Зато сейчас он просто за пазухой…

— У покойницы.

— Да ее мог убить тот же Попкорнов.

— Или любое молодое дарование. На нее без слез смотреть уже нельзя, а она все блокирует эстраду и блокирует. Все никак, все не уходит и не уходит, все командует…

— Ну что вы так зло о ней.

— А как еще можно?

— Она же…

— Да она всю эстраду нашу уничтожила своим длительным тут пребыванием.

— Ну Попкорнов вряд ли. Он, хоть и бывший муж, но слишком спокойный.

— Да ты его не знаешь.

— Ну сам посуди — чего он тогда так долго ждал?

— А может, это Палкин?

— А ему-то с какой задницы приспичило?

— Да надоела она ему и все… Жениться захотел, а тут Элла.

— Ну, ее кто угодно мог убить.

— А где Влад и Офелька? — Настя вдруг обернулась.

Почти все, кто остался в зазеркалье, сидели тут на белых диванах. Не было только троих.

— И Сереги нет.

— Они что — в джакузи?

Татьяна хмыкнула, но тут же замолчала, почувствовав какую-то странную напряженную тишину, повисшую и даже зависшую под прожекторами.

— Пошли.

Настя встала и, сгорбившись, как это у нее бывало в минуту наибольшего волнения, пошла из комнаты.

Все потянулись за ней.

— В спальне мальчишек — никого. Артем, посмотри в душевых.

— В джакузи…

— Там все опечатали после ночи.

— Ага.

— Да тут они, — раздался голос Артема из-за двери мальчишеских душевых.

— Офелия, ты где?

Настя решительно вошла в туалеты. Кабинки были закрыты, и только одна дверь была нараспашку.

— Офелия — ты что тут никак не просрешься?

На унитазе сидела пухлая Офелия. Голова ее наклонилась, внизу перед ней лежал рулон туалетной бумаги.

— Тьфу, — Настя хотела было уже закрыть дверь, но остановилась и, чуть помедлив, дотронулась до плеча Ванго.

Стриптизерша покачнулась и медленно сползла на бок. Ее глаза были открыты и отражали направленную на нее видеокамеру, находившуюся в углу кабинки.

— Не может быть, — Настя посмотрела на эти глаза.

— Что? Что там?

— Умерла.

— Как умерла?

— От поноса.

— Насть…

— Сама посмотри.

Настя отошла в сторону. Напор ребят был так силен, что Офелия стала падать на пол, заваливаясь в щель между унитазом и стенкой, но глаза все так же неподвижно смотрели в невидимую никому точку, которая и стала для нее светом в конце тоннеля.

ГЛАВА 7. ПОХИЩЕНИЕ

Ольга проснулась поздно. В 12 часов дня. Холодный день начинался серым пейзажем за окном.

— Вот и зима. Недолго мучилась старушка, пришла, насыпала, навалила…

Ольга удивилась, как за одну ночь произошла такая резкая смена декораций.

Вчера она ехала на дачу, с заездом на уличный концерт под дождем, под осенний листопад. Сегодня все кругом было бело и даже куском коричневой проталины не напоминало, что когда-то тут была трава, падали листья, и может быть, даже бродили динозавры.

Интересно, бродили ли динозавры когда-нибудь в Тушино?

Ольга представила, что речка Сходня, которая сейчас превратилась в грязный ручей, занимала всю территорию большого оврага. Пальмы, лианы, заросли тропических красочных растений прикрывали ползающих пауков и змей.

Ей вдруг вспомнился фильм про девушку, выжившую после автокатастрофы в джунглях Амазонки. Самолет потерпел крушение и ухнул в джунгли, она осталась одна и шла с пакетиком леденцов. Ольга представила как тут, на месте Москвы — бродят настоящие динозавры, радостно побалтывая человечками в пастях…

И никакого снега….

Яркая картинка сменилась унылым, холодным, белым пейзажем… Но он уже не казался таким грустным, а даже вполне радостным, веселым, жизнеутверждающим и дающим надежду вернуться домой невредимой.

— Ну хорошо, — Ольга включила компьютер.

Чайник закипел почти сразу.

Пакетик чая медленно, но верно отдавал свое содержимое кипятку, вода темнела, приобретая запах и цвет.

Пакет молока был пуст. Последние капли неохотно выпали в дымящуюся чашку.

— Так дело не пойдет. Без молока чай, что корова без вымя.

Натянув сапоги на голые ноги, накинув куртку, Ольга выскочила на улицу.

Динозавров не было, и идти было недалеко.

Интересно, если бы сейчас было обменное хозяйство, за что бы давали две пачки молока? Ольга пристроилась в конец очереди в кассу. Да, вот не придумали бы денег, и все бы так и гоняли овец по склонам. Кто бы стал заниматься работой, которую нельзя непосредственно слопать, выпить, или надеть на себя.

Ноги под длинным платьем не ощущали холода. Слишком недолго она была на этом юном морозце.

На углу, у лестницы в магазин стояли мужики. Они громко разговаривали, видимо, приняв свои этические стимуляторы общения.

— Нет, но я ведь не черный, да, я ведь не черный. Значит, все не так уж и плохо. Я не самый плохой.

Ольга даже вздрогнула, как невероятно совпадали эти слова с ее сегодняшним настроением.

— Ну, не черный, — вздыхал второй с красным обветренным лицом, наверное строитель, иль человек, работающий на улице. — Вот и я говорю, что ты так переживаешь-то.

— И у меня есть женщина! — продолжил перечислять свои преимущества уличный философ.

Да, логика тут явно была. Люди спасаются от депресняка и комплексов как только могут. При этом, видимо, это происходит на всех социальных уровнях.

— Да ты не думай, что ты дурак, — снова послышались громкие голоса участников уличного сеанса психоанализа.

— Ну как, — снова почему-то засомневался загоревший.

— Ты совсем не дурак, — на высокой ноте, с уверенностью в голосе закончил бесплатный коуч.

Вот молодцы, — Ольга удалилась уже на неслышимое расстояние. А что, вот ведь люди, стоят, другу друга поддерживают. Она оглянулась. Нет, еще сами стоят, еще никто друг друга не поддерживал.

Ну, кроме шуток.

Все мы так одинаковы, что смешно думать, что у кого-то одно болит так, а другого болит по-другому.

Если бы мы не были все так похожи — то как бы работали врачи? Кто может представить себе хирурга, который режет и думает — что-то я там сейчас увижу? И по ходу соображает — что вырезать — что нет…

Психология, наверное, точно так же.

Ольга вздохнула, вспомнив сейчас свое пренебрежительное — «социальный уровень».

Что вообще это значит?

Образование?

Богатство?

Успешность?

Востребованность?

Или число спасенных жизней?

Да, хорошо быть врачом. Можно уверено сказать — я прооперировал столько-то — столько-то умерли… — прямо у меня под ножом, скальпелем — столько-то, вроде, выкарабкались. Таким образом, я спас энное число человек, и убил вот такое число человек. Если число выживших превышает число умерших — все — ты герой.

Социальный уровень. Вот эти самые зазеркальцы. Это какой социальный уровень?

— У меня есть женщина, я не черный, — вспомнилось Ольге только что услышанное.

Она улыбнулась доверительной детскости всех этих построений своей успешности… Хм… успешности… не черный… и то повезло…

Ну а что… тоже правильно.

А черный может сказать…

Ольга вспомнила, как недавно стояла в пробке, а рядом за рулем такси, сидел кавказец. Он крутил баранку, смотрел телевизор, изучал навигатор и болтал по телефону. «Женщина! — крикнул он ей в окно, — кто разрешил тебе сесть за руль!» Продвигался он молниеносно и выехал из затора раньше нее.

Генотип будущего — быстрота реакций при недоразвитости самих душ. Души — дело наживное.

Ольга поморщилась от навороченности своей фразы.

Не хватало еще самой с собой говорить накрученными, трескучими построениями.

Слава богу — не речь для президента пишешь.

Вот президент — это какой социальный слой? Сразу подхватили мозги, и она представила себе, как пара-тройка последних президентов стоят у местной лавчонки на месте тех мужиков и…

— Я вот не черный… — потер свое родимое пятно Перестроев.

— У меня есть женщина, — оживился Тропинкин.

— А у меня мальчик и черная женщина, — похвастался третий. — Негритянка — это круто.

Ольга тряхнула рыжими волосами и захохотала — так показалось смешна эта сценка, — стайка ребят, стоявших у подъезда, покрутили у виска.

— Сейчас как дам по мозгам, тетка, — послышалось вслед.

Ну вот так всегда. От стола два вершка — молоко на губах не обсохло, а туда же — дать по мозгам.

Да дали ей уже по мозгам. Еще как дали. А потом догнали и еще добавили.

А вот им, видать, мало дали родители, раз злобу свою стоят, не знают куда деть.

Это надо же на незнакомого человека, идущего себе мимо, никого не трогающего, к ним не обращающегося — вдруг — дам по мозгам, тетка.

Да что это такое, откуда столько злобы у молодых, красивых, накормленных, одетых. Спаренных, имеющих женщин и… и не черных, — прибавила она про себя и снова рассмеялась…

Ее внимание привлек красный автомобиль. Он стоял на повороте к ее дому, брошенный прямо у мусорных баков.

Двух таких развалюх не могло быть на этом маленьком тушинском пяточке.

Она поравнялась с машиной и увидела амбарный замок, сиротливо повесившийся на руле.

— Так и есть, Женька опять притащился.

Она посмотрела на скамейку перед подъездом.

Рядом с бабушкой в фиолетовом пушистом колпаке сидел Евгений. Он обнял свой портфель и уныло разглядывал приближение Ольги.

Вид его был как-то особенно потрепан. Красные глаза смотрели тускло, как у пойманной рыбы, желтые белки вокруг радужных оболочек карих глаз говорили о бурных часах.

— Ты что, выпил?

Бабушка поднялась со скамьи, она опиралась на трость и неодобрительно посмотрела на Евгения.

Такая демонстрация неприятия была для обладателя портфеля последней каплей.

— Я физик!

— Оно и видно.

— Я ученый — физик атомщик.

— Да прям, я так сразу и поняла, а то ты думаешь я не поняла — сидишь тут целый день, наукой занимаешься, в портфеле водки бутылка, а то я не знаю…

— Дура ты, бабка, — вдруг перешел на просторечье ученый — я элементарными частицами занимаюсь… А водка от радиации…

— Да сам ты элементарная частица, — велосипед изобретай… частица…

Бабка, спокойно и деловито стуча палочкой, прошествовала к своим товаркам у другого подъезда.

— Ты что меня с соседями ссоришь?

— Кто тут сосед? Онегин?

— Послушай, если ты по поводу дочери, то я не звонила еще Потапенко. И он сам тоже мне не звонил. И вообще, если что будет новое, я тебе по телефону сообщу.

— У меня жена в ванне.

— Приехала?

Ольга удивилась интимной подробности, сообщаемой новости о прибытии супруги.

— Нет, она в ванне в крови. Покончила жизнь самоубийством.

Ольга доставала из кармана ключи от двери в подъезд. Эта чокнутая дверь то открывалась от простого приложения ключа к замку, то даже и не думала откликаться на позывные родных обитателей подъезда.

— Надо эту дверь к чертовой матери, — чертыхнулась Ольга. — Ну что за замок, — от мороза что ль не срабатывает.

— У тебя вечно все не работает, то лампочка, то звонок, то вот…

Евгений рванул дверь на себя, и она открылась, уступая интеллектуальной силе ученого-ядерщика.

— А я-то каждый раз мучаюсь, чуть что жду, когда кто пройдет, чтоб открыл.

— Ты что не слышишь меня? Она в ванне.

— Да слышу я! Ты знаешь, я сама только что из ванны.

— Она там в крови плавала. Самоубийца она.

— Погоди. Ты о Марке что ль? Про Гиршмана я ничего…

— Да какой Марк. Мрак твой Гиршман, плевать мне на него.

Ольга нажала кнопку лифта. Она никак не могла понять, что происходит и о чем говорит ее пьяный бывший одноклассник.

— Я вчера приехал домой, вхожу в свою ванну — а там жена плавает в крови. Я вызвал милицию, скорую, сам упал в обморок, они все понаехали, когда я очнулся — милиция есть — ни жены, ни трупа, ни крови — ничего.

Двери лифта раскрылись.

Ольга повернулась посмотрела в воспаленные глаза бывшего любовника. Она молчала.

Судя по виду, с каким все это было рассказано, — он не шутит. Да и черный юмор был не в его стиле. Ну что это за плагиат такой — Марк Гиршман — в джакузи, тут в своей же ванне — жена.

Неее…, вряд ли на такой сарказм был способен этот парень.

Значит, он не врет.

Но не врет — это еще не значит, что он говорит… эээ описывает реальность.

— Ты что молчишь? Тоже мне не веришь?

Физик дотронулся до плеча рыжеволосой женщины.

— А кто еще не поверил?

— Да никто не поверил. Я же тебе говорю — я вызвал милицию, скорую, они и приехали.

— И что?

— Что — да не поверили они мне.

— Почему?

— Не было трупа.

— Что, и ванна куда-то исчезла? — попыталась пошутить Ольга, но по сверкнувшим глазам воспаленного ядерщика поняла, что может распасться на элементарные.

— Ну ладно, ладно, я что — я, конечно, верю. Ты вроде не так уж и пьян-то был.

— Ну, я им так и сказал, что я в белой горячке что ль. Я же машину только что вел.

— Ну это ты зря… представить не можешь, в каком состоянии я иногда вижу за рулем… и доезжают ведь…

— Ну, я им этого и не сказал.

— Молодец.

— Что молодец?

— Что не сказал.

— Да они и так не поверили ни одному моему слову.

— Ну раз в психушку не упекли, значит, все-таки поверили.

— Ты думаешь? — Евгений посерьезнел.

— Ну, составляли там бумаги, записывали твои показания, протокол, иль что-то такое было?

— Нет. Девушка… Там со скорой девушка была… Она мне хотела укол сделать, а потом, когда я очнулся, она не стала…

Что за детский сад, — подумала Ольга… что за лепет, как тут можно что-то понять.

Они уже вошли в квартиру, и чайник снова начинал закипать с характерным звуком проходящего поезда.

— Давай определимся — ты мне веришь?

— Допустим.

— Нет, так мы не сдвинемся. Ты точно скажи, ты вот видела меня вчера, как я от тебя уезжал, ну вспомни, я же был вполне нормальный.

Ольга замешкалась. Допустим, нормальным Женька никогда и не был… Но, с другой стороны — кто был?

Она разливала чай по чашкам. Одна была кремового цвета вся в золотых пупырышках снаружи, как светлый мухомор. Она очень любила эту чашку и доставала ее только по особым случаем, когда задача была неясна.

Нормальный.

Она вспомнила не черных мужиков с женщинами.

— Ну, нормальный.

Ольга поморщилась про себя и стала наливать чай во вторую чашку. Прозрачную.

— Так вот. Значит, ты мне веришь, да?

— Да.

— Так вот, я вчера приехал. И пошел… думал… не знаю, что вижу под дверью свет.

— Где?

— Да в ванне свет, смотрю. Я уже спать хотел идти.

— А чего ты сразу-то спать не пошел?

— Да я сам себя об этом спрашиваю. Чего я сразу спать не пошел.

— Руки помыть захотел?

— Да нет, я их на кухне вымыл.

— Ну, и?

— Ну вот, я выключил свет на кухне и пошел, понимаешь… Я пошел спать и тут вижу — свет…

— Где?

— Ну ты меня слушаешь, или что? Издеваешься что ль?!

Ольга поставила перед физиком прозрачную чашку.

— Да ты не рассказываешь.

— Ну вот, смотрю — полоса света, я хотел выключить свет, а механически, случайно открыл дверь ванной. Там, я чуть не умер… там жена моя в ванне кровавой плавает, и на пол так кап… кап… капли крови. Весь пол в крови… в ванне кровь…

— И что?

Ольга села на маленький пуфик, стоящий здесь для самого невероятного — если кто-то решит попить чай вместе с ней.

— Я к телефону. Он в коридоре, ты помнишь, перед зеркалом. Я взял, позвонил сначала в скорую — сказал так и так — они меня еще хотели заставить определить — жива она, или нет, а я не могу… ты знаешь, не могу заставить себя дотронуться до трупа.

— А с чего ты вообще решил, что это труп?

— Ну как, я позвал — Клава, Клава. Никто не откинулся.

— Никто? А кто-то еще откликался на это имя?

— Ну, кошка.

— А кошка где?

Ядерщик прервался. Он уставился на Ольгу, как будто она только сейчас открыла ему истинное происхождение элементарных электронов.

— Точно, — он снова замолчал.

Ольга хлебнула чай, ожидая продолжения.

— Точно, а кошку я не видел.

— Совсем не видел?

— Как это?

— Ну, как, кошка же не собака — они к хозяину не бегут, к двери.

— Ну да… Но я ее и сегодня не видел.

— А так раньше не было?

— Ну, бывало… То она на шкафе каком-нибудь засядет и сидит там пару суток.

— Так… ну ты, Петя… кошки не заметил.

— Какой Петя?

— Ну, как тебе могли поверить, если ты даже не знаешь, кошка была в квартире, или нет.

— Да при чем здесь кошка. Ты что, свихнулась что ль совсем?

— Давай без мата — не малолетки все-таки, а?

— Хорошо, но чего ты привязалась с этой кошкой?

— Сама не знаю, но мало ли, если кошки нет в квартире — то в квартире, значит, точно кто-то был. Во всяком случае, это было бы весьма солидным доказательством, что дверь входная открывалась.

— Ну… я же тоже входил — она могла выскользнуть, пока я входил.

— Ааа… — протянула Ольга, — ну тогда…

— Да нет, так милиция могла бы сказать. Для них это не стало бы доказательством.

— А на самом деле? Коша домашняя?

— На самом деле коша из дома никогда не выходила. Да хватит о кошке-то. Что вообще все это значит?

— Хм… понятия не имею.

— Может, ты своему Потапенко позвонишь?

— Да погоди, дай человеку выспаться — он в отпуске, а всю ночь был в «Зазеркалье», небось… я знаю его.

— Но как же так?

— А ты хорошо разглядел — это точно была твоя жена?

— Ну ты еще скажи, что чужая жена пришла, залезла в мою ванну, покончила с собой, а пока я валялся в обмороке — встала и ушла.

— Да, сложноватый сценарий. У тебя самого-то есть какие-то варианты?

— Но ты мне точно веришь?

— Допустим, что ты был вменяем, тебе ничего не пригрезилось, хотя твой обморок несколько настораживает. С чего ты потерял сознание, как кисейная барышня в кисельной лужице? Ты что?

— Сам не знаю… там было столько крови… представить не можешь… полная ванна, и еще на полу… — ужас… и еще так стекало… Короче — Вий отдыхает.

— Ну и что?

— И спать очень хотелось.

— Ты что… хочешь сказать, что ты пошел встречать милицию и заснул по дороге?

— Ну нет… Не то чтобы я рухнул от внезапного сна…

— Ладно… а сколько прошло времени с тех пор, как ты потерял сознание и приходом милиции?

— Не знаю… я пошел их встречать я… Это я помню… но я не знаю, когда они приехали и…

— Значит… ты вышел из квартиры… и… очнулся гипс… пусто, и вытерто…

— Да… все чисто… и следов крови нет, как такое может быть? Этот придурок сказал, что крови нет и следа… Как такое может быть?

Мелодичное позванивание напомнило, что существует еще и внешний мир. Телефонная трубка лежала рядом с экраном компьютера.

— Да, сейчас подойду, — Ольга улыбнулась кому-то невидимому. — Здорово. Я как раз собиралась сегодня печь что-то.

— Ну, чего расселся, вставай, пойдем сходим тут.

— Куда?

— Тут рядом. Сестра вчера торт сделала. На мой день рождение. А я и забыла. Пойдем, надо к ней на работу зайти, потом с тортом чай попьем.

— Куда идти-то?

— Ну, ты лодырь. Тут рядом, на волоколамку. Тебя, кстати, прав вчера за ложняк не лишили?

— Нет.

— А могли бы.

— Давай, подвези меня к подстанции. Все равно мимо поедешь.

— Какой подстанции?

— Сестра на скорой работает, тут 15 минут хода, а тебе и вообще — пять. Вставай, поехали, а то она обидится.

— А ты позвонишь Потапенко своему?

— Конечно, он будет рад весь свой отпуск расследовать призрачные явления в ванне смертельно пьяного дурака. Постой, постой, а ты жене-то позвонил в свою Германию?

— Ну да. Позвонил, никто трубку не брал.

— Так в посольство позвони, на работу позвони… ты куда… на мобильник что ль?

— Ну…

— Что — ну — ходишь тут, рассказываешь всякие бредни, а жена там спокойненько валюту зарабатывает, а ты отрываешь людей от дела. Тебя на западе можно было бы привлечь к суду… Знаешь за что?

— За что?

— За неполучение вероятного дохода.

— Да нет ее нигде, я уверен. Она мне сама каждое утро звонила насчет Ляльки.

— Лялька — это дочка что ль? Так она Аня… В «Зазеркалье» она — Аня?

— Сейчас, вот смотри.

Мобильник не отвечал. Молчал телефон на работе, в квартире.

— Свяжись с начальством.

— Я не знаю немецкого.

— Поговори по-английски. Ты что, с луны свалился?

— На, сама спроси.

Он набрал номер и протянул трубку Ольге.

— А фамилия жены-то? У вас разные? Нет?

— Катерина Толдыкина.

— Кэн я спик виз Катерина Талдыкина?

Затараторила Ольга первое, что пришло в голову.

— Нет ее, — зашипела он Евгению.

— Из ши гоинг то москау?

Кажется, это уже была какая-то смесь между английским, немецким и нижегородским.

— Она не вышла сегодня на работу. Ей звонили домой — ее там тоже нет.

— Ну вот, я же говорил!

— Кэн ю кол то полис? Хё хазбенд кант фаунд хё. Из ит поссибл зет…

— Послушай, — они уже в полицию звонили.

Ольга протянула трубку Евгению.

— Сказал, перезвонить часа через два. Они выяснят, и вскроют квартиру.

— А ты мне не верила.

Они вышли из подъезда. Ольга тоскливо посмотрела на белый снег, почти весь затоптанный уже грязными следами.

— Так я же через МКАД поеду, мне к Волоколамке — это крюк будет.

— Ну и фик с тобой, возвращайся домой, если опять труп в ванне найдешь, — не звони.

— Не ну, Оль, тебе что так тортика хочется? Пилить за каким-то тортом черти куда.

— Не в этом дело — она обидится, а сестра и сын — это все мои родственники. Больше у меня никого нет. Пошли пешком, возьмем тортик, раз тебе не хочется выковыривать свой замок из руля.

— Мне бы на работу надо.

— Вот это новость. Тебе еще и на работу надо? А до сих пор ты там, что, в без вести пропавших числишься?

— Ну появиться-то надо. Потом тогда к тебе приеду.

— Да ладно, — махнула рукой Ольга. — Не поеду на машине, пешком дойду. Хоть прогуляюсь.

— Вечером к тебе на тортик приеду, не слопай его весь.

— Вот человек, у него дочка с убийцей ходит в запертом пространстве, жена по ночам в крови мерещится… а ему лишь бы брюхо набить.

— Ну, вот опять, — я видел ее, вот как тебя сейчас вижу.

— А смысл в чем? Что она приехала, спряталась от всех, пришла, выждав момент, когда тебя нет, залезла в ванну, налила туда краски красной… и… — напугала тебя до обморока. И улизнула? Громоздкий какой-то розыгрыш — тебе не кажется?

— Ничего мне не кажется. Я видел и видел, и ты можешь мне тут, что хочешь говорить, я женскую логику не понимаю.

— Да плевать на женскую — жена-то твоя — ты логику внутри своей семьи можешь уловить? Может, она тебя ненавидит лютой ненавистью… И решила хоть как–то поиздеваться.

— Что она другой способ не нашла бы?

— А как? Носки бы перестала стирать? Полотенца? Кормить перестала бы?

— Так я и так сейчас сам кормлюсь. Да с чего ты взяла, что она меня ненавидит. Она передо мной на задних лапках ходит. Я женился на ней. Кто бы ее тогда подобрал бы. С ребенком.

— С твоим.

— Да какая разница.

— Да вот она, может, и мстит за это.

Евгений снял свой замок. Махнул в окно рукой.

Ольга посмотрела ему вслед и подумала, что все-таки странно, что он теперь к ней пришел.

В общем-то чужие люди, так, трехдневный роман десять лет назад, никаких соприкосновений в школе, да, в общем-то, и роман был из любопытства, или комплексов, из страха, что молодость уходит, а где оно все…

Что собственно — «все» — она не уточняла. И так было понятно.

«Все» — это юношеская любовь, красавец-молодец, как после молока, — чистые объяснения в любви, первые поцелуи, тягучесть первых прикосновений.

Сверкающие глаза молодого парня, следующие за ней по пятам, следящие за каждым ее движением.

Вот это «все» — где?

Скоро уже полтинник будет, а ничего так и не было, и юность-то уже давно скрылась за горизонтом, и смешно даже говорить об этом — полуседой бабке.

Но ведь этого всего не было.

Ну почему?

У всех было, а у нее не было. Почему? Она что, не была молодой, не была девушкой, не была красивой?

Да, плевать…

Сейчас это уже не было актуально. Время прошло. Да и седину свою она закрасила в рыжий цвет.

Спуск к Волоколамскому шоссе не занял много времени.

Переход на ту сторону был сделан как раз напротив какого-то крутого нового банка.

Догадаться, что это банк, было нетрудно. К подъезду парадному было не подойти, крыша была стеклянной пирамидой, кругом было много охраны и камер. Все вокруг было зарешечено чугунным забором.

Хотя что это такое было — банк, или филиал ЦРУ — Ольге было все равно. Там, в глубине, за этим зданием, в проулке, направо — налево и снова направо — находилась подстанция скорой помощи, где все еще работала ее сестра. Старшая.

Это была окраина города. Волоколамское шоссе подходило к мкаду. Бывший тушинский аэродром, занятый теперь спортивной ареной, заканчивался, и пара административных зданий, выросших здесь в последние годы были редкими и, видимо, пустыми.

В одном из них громко рекламировался фитнес клуб, трепеща тряпичными полосками рекламных дорожек, в другом, вообще было неизвестно что, а вот это, третье, было облизано и вычищено, — его владельцы явно преуспевали.

Ольга прошла по переходу, и вынырнула на этой пустой территории, если не считать вот этого самого — под стеклянной пирамидой неизвестного предназначения дома.

Она прошла в проулок, между железным решетчатым забором и автосервисом. Обычно тут было пустынно. Изредка работники скорой помощи, покидая свои пенаты, поднимались тут к шоссе, чтобы на автобусной остановке дождаться транспорта до метро. Тут можно было пройти и пешком, перейти на ту сторону, и дойти до метро. Все это занимало минут 20, но нужен был очень хороший день, чтобы народ двинулся пешком куда-то.

Да и народа-то тут обычно не было.

Сама «скорая» — ее машины с бригадами — выезжали через другой переулок, еще ниже по шоссе — там был светофор и можно было сразу попасть в нужный ряд и в нужную сторону… Прямого выезда тут и не было. Перемычка из газона отгораживала шоссе от въезда в банк.

Ольга сделала несколько шагов вдоль ограды и остановилась. Тут, в пятистах метрах от волоколамки были ворота внутрь этого хозяйства. Ольга с удивлением увидела, что по всему проулку выстроились люди с автоматами наперевес. Несколько машин выезжали из ворот.

Мгновение страха, или, даже не страха, а неожиданности, заставили женщину остановиться.

Что за фигня, они тут золотой американский запас что ль вывозят? Эта мысль промелькнула под рыжими волосами Ольги и ушла, сменившись озабоченностью — пропустят здесь сейчас, или нет.

Идти между людей в форме, выстроившихся двумя сплошными линиями с изготовленными к стрельбе автоматами, было неловко — как минимум.

Ольга опустила глаза, чтобы ни у кого из этих, с оружием, даже мысли не возникло, что ей нужны… что ей нужно содержимое серых машин.

И тут раздались выстрелы.

От неожиданности, или от непривычки она продолжала идти туда, к дальнему концу поворота, где была подстанция.

Ну, мало ли, что это такое.

Если бы стреляли ежедневно, по несколько раз на дню, то может, и реакция была бы другой. А тут…

Что-то хлопнуло… Что — непонятно…

Мелькнула золотая мысль, что надо было подождать на той стороне, пока тут не уедут с армией.

— Рыжая, — заорал голос откуда-то издалека, — пригнись.

Ольга закрутила головой в разные стороны.

Надо было шапку надеть, уж не девочка, без шапки зимой ходить — подумала она. — А и правда, пристрелят, потому что рыжая…

— Да не рыжая я, — крашенная, — почему-то заорала она в ответ, хотя непонятно было, кто тут раздавал ей ценные указания.

Но паника начала набирать свои обороты.

Мужчины, как положено охранникам — косая сажень в плечах — забегали, засуетились, не понимая, откуда стреляют.

Еще один хлопок, и тут уже отчетливо послышался звон разбитого стекла.

Звук этот — вдребезги разложенной аппаратуры — слышался с территории банка.

Ольга посмотрела сквозь решетку.

На асфальте валялись останки камер. Она подняла голову вверх, — на крыше было еще две камеры, да и тут, на здании вдоль всего периметра, камер хватало.

Было это как-то чрезмерно — прямо тут, на глазах у всех, у отряда охраны, — бить камеры слежения.

Какой-то снайпер сидел на противоположной стороне шоссе и стрелял по камерам, уничтожая одну за другой.

Новый хлопок — и снова звон.

Ольга присела. Она опустилась прямо на бордюр дорожки. Кругом бегали охранники, крутя по смешному головами, выискивая стрелка.

— Да, ну и идиоты. Что же они противоположные крыши даже проверять не подумали. Странно.

Четыре машины, уже выехавшие из ворот — остановились. Движение застопорилось, обескураженное наглой стрельбой. И тут произошло что-то невероятное. Два огромных военных КамАЗа втиснулись в этот проулок с шоссе внезапно. Поворота, съезда, как такового не было. Тут был газончик и невысокие ограничители. Но разве военным машинам это преграда?

На полной скорости вмонтировавшись, ввинтившись и потеснив своим напором серые инкассаторские машины, они заполнили собой все.

Ольга отпрыгнула к решетке. Чуть более громкий хлопок уменьшил движение в проулке до нуля. Все охранники остались лежать там, где они только что стояли.

Серые машины въехали в грузовики. Сами. Тихо, спокойно, четко и без суеты.

— Тетка, — услышала Ольга почти у самого уха. — Быстро в машину, и — тихо.

Она посмотрела на мальчишку, что свесился из КамАЗа, и решила не терять времени.

— Пришить меня и здесь бы могли, — подумала она и протянула руку. Сильная ладонь парнишки вознесла ее внутрь этого бурозеленого зверя.

— Тронулись.