ГЛАВА 8. НАХОДКА

Пиво кончилось.

Ночь только начиналась.

Потапенко сидел на диване, тупо уставившись в потолок и рассматривая свою люстру.

Николаич до сих пор молчал.

Ничего не было слышно и об экспертизе. Да и не во власти Николаича было ускорить процесс.

Два часа ночи. Где же достать пиво?

Отпуск проходил зря. Так мечтал, что в отпуск ничего не будет делать, только смотреть в потолок и потягивать пиво. И вот… не успел купить. Все закрыто. Пока то, пока се…

Дело, конечно, даже на первый взгляд было неясным. Чтобы разобраться, что там происходит и как, надо было знать, какие отношения внутри коллектива, знать кто там за кого.

А надо ли?

И так ясно, что там каждый против всех, каждый против каждого, и каждый друг другу волк, товарищ и убийца.

Да еще и семьи такие.

Когда у нас будут нормально воспитывать детей?

А что значит нормально воспитывать?

Ему было хорошо сидеть и рассуждать. У него не было еще проблем с детьми. Его маленький сын был с женой, они сидели у тещи и ждали его на берегу Азовского моря. У родственников. И ему пора было ехать, погулять, подышать чистым воздухом. Поиграть с сыном. И тут этот внезапный стоп.

Ольга. Кто она ему? Ну всего лишь несколько лет назад помогла в расследовании. Ну помогла и помогла.

А тут сын. Жена. Что важнее? Взаимопомощь?

А разве он помогает? Валяется и пьет пиво.

Пива, правда, нет.

Значит, валяется и мечтает о пиве.

Что же делать? Сегодня, он как понимал, была последняя возможность и единственная — попить пивка… а все было вокруг закрыто. Ничего нигде невозможно было купить.

Черт возьми, есть же шлюхи.

— Алле, мне девочек привезите, и это… не забудьте ящик пива.

Радостный, что так здорово придумал, он снова улегся на диван и уставился в окно. За стеклом крутила метель.

Рановато в этом году сыплет снег, ох рановато.

А что у Ольги? Прям обвал каких-то сказочных историй. Насчет ванны, жены и крови, моментально исчезнувших при появлении милиции и «скорой» — это что-то невероятное. Либо этот Евгений сочиняет, либо он сошел с ума от горя… Нет…

От беспокойства — что там дочка….

Он представил, что было бы, если б он направил своего сына в «зазеркалье». И тут же махнул рукой. Какого беса туда устраивать сына. Там же сплошное очковтирательство…

Нет, он не хотел, чтобы из сына вырос какой-то обманщик, лжец, который с пол-оборота врал бы, врал бы, и врал…

Есть такие люди — их спроси, что угодно — первое, что они скажут — ложь…

А как вести следствие? Как вести опрос, если тебе врут?

Что за чушь такая — врать. И ведь ладно там из выгоды врать, но врать инстинктивно, просто так, как первая реакция на вопрос, — это даже объяснить невозможно.

Он спокойный парень, Но и то, иногда так хотелось как следует дать по морде — ну ведь врешь! Какого черта! К чему это тебе врать здесь? Тебя ведь это никак не затронет, зачем врать-то?

Метель не утихала. Блоки балконных панелей колотились друг об друга и о железные штативы креплений. Грохот стоял сатанинский.

Да, это целый ураган.

Где же шлюхи?

Эта короткая мысль только появилась в лобных долях сознания, как в дверь забарабанили.

Почему-то не звонят.

Потапенко поднялся и поковылял к двери.

В коридор сразу ввалилась толпа нарумяненных девушек.

Вот что его всегда удивляло — так это ненормальное пристрастие к косметике.

От одного взгляда на эти… на это… на эту живопись… становилось дурно, падало всякое желание.

У кого-то же не падало. Опять периферийно подумал он, и осмотрел сутенера.

— А где пиво?

— Вот.

Мужик, обычный такой с виду мужик, поставил коробку на пол у двери.

— Ну что, какую берешь?

— Ах да…

Потапенко с трудом оторвал взгляд от бутылок.

Девки… Надо изобразить внимание…

Какой дурак цепляет шлюх, это же в сто процентов вляпаться во что угодно и потом за все эту приключенческую романтику платить болью, здоровьем… да всем…

Лучше монашествовать, чем подставляться под дешевку…

Никого, правда, эти соображения не останавливали. Погоня за дешевым апломбом, адреналином, — опускала самих охотников до минусовой отметки синусоиды…

— Ну что-то старые у тебя девки.

— За малолеток и цена другая.

— Ладно, давай рассчитаюсь за пиво и за вызов, и езжайте уже. Не нравятся мне твои девки. Держи деньги и прощай.

Ничуть не расстроившись, парень в черной куртке сунул купюры во внутренний карман и открыл дверь.

— Ну если еще пива надо будет, вызывай еще.

— Мужик, а мужик, а мы хорошенькие… Может, и нас пивом угостишь? Ну что мы тебе так не по нраву?

Две крайние девушки повисли у него на плече.

Треники, обвисшие на коленках, мало что защищали от их приставаний и поглаживаний.

— Пива, девушки, мало, мне самому не хватит.

Он даже не попытался улыбнуться, просто выжидательно встал у косяка.

Табор влился в лифт, полностью забрав с собой ароматы улицы и гламура.

До чего надо дойти, чтобы вот так размалевавшись на улицу выходить?

Потапенко тащил свой ящик к дивану, на ходу вытаскивая бутылку.

«Бавария»…

Сойдет… хотя он предпочитал «туборг».

«Бавария» была немного сладковата, а «туборг» — это как раз с мужским характером, именно под воблу.

Как хорошо в отпуске. Когда не надо завтра на работу.

Хорошо даже, что жена уехала, и не надо было стыдиться что наклюкался пива, что тут ребенок, а он мусолит бутылку.

При малыше он не смог бы себе такого позволить. Стыдно.

Хотя… С любимыми не расставайтесь… Это он отлично помнил… Но так уж получилось…

Шипучий золотистый напиток с радостью заполнял прозрачный стакан, ребристый хрусталем советского точения.

Нет, стаканы-то эти были куплены недавно, но рисуночек… Такой хрусталь делали сто лет, ничего-то не менялось в этой стране, из года в год, из десятилетия в десятилетие…

Одно и то же… одни и те же лица, одно и то же требовалось для…

Для чего?

Но надо же такое… Жена в ванне, кровь, которой нет, и ведь эксперты сказали, что крови не было…

Нет, Потапенко верил Ольге… Видимо, тот и правда видел. Вряд ли… Сколько надо наглотаться наркоты, чтобы такое привиделось?

Вот он бы пришел домой, и тут в ванне жена в крови… и нигде ее нет… пропала…

Может, он сам убил ее?

К чему?

Потапенко хмыкнул… Десять лет супружеской жизни приучили его мыслить реалистично. Мужу убить жену, или жене мужа — причины не требуется. Тут уж точно не нужно ни завещания, — ни английского замка в наследство, ни любовницы, ни любовника.

Десять лет совместной жизни… И все… Вполне можно понять, как убивают просто так, потому что бывает, что больше невозможно находиться вместе, смотреть не можешь на этого человека.

Потапенко вспомнил глупую рекламу, где жена с омерзением отнимает яблоко у мужа и идет, запускает комбайн — отжимает сок и подает ему стакан с соком — она не могла выносить, как чавкал, хрустел этим яблоком муж.

 

Вот она жизнь. Как приучить себя не видеть, не раздражаться, не… убить…

А иногда так хочется…

Да и ему так иногда хотелось убить свою половину…

Почему половину?

Вот вечно — это чисто женское… дурдом. Вечно жена его по телефону с подружками кромсала эту фразу:

Ты должна найти себе свою половинку…

Да что он сам — не целое?

Или жена его не целое?

Что за мир из людей — половинок?

Отличное пиво привез… Молодец парень. Понимает его. Как приятно иметь дело с понимающим человеком.

Кто сейчас снимает проституток? Что за чушь…

Пиво было ледяным.

Оно холодным потоком струилось по пищеводу, мягко расползаясь по желудку, привнося немного тепла в мозги, взгляд становился спокойнее, детали исчезали, суть…

Суть… в чем тут суть?

Что за мерзость устроить мужу такую сцену?

А ведь это наверняка была жена…

Ах нет…

Это может быть и так… что он убил… и теперь…

Ну, и вызвал милицию.

Ну даЮ и вызвал милицию. Сплошь и рядом они убивают и сами вызывают милицию.

Но это вроде как Ольгин знакомый. Она ему сама верит…

Ну и что? Что — Ольга… Ей наврали, она и поверила.

Нет… У Ольги интуиция была неплохая. Если она ему верит, это…

Это упрощает дело.

Значит, пришла жена, навела краски…

Но что за болван- то?

Почему он не дотронулся, не посмотрел… Что ему так противно дотронуться было?

Вот живут же люди, дотронуться друг до друга не могут — так отвратительно, — и при этом спят в одной кровати…

Небось, там еще и кровать семейная шелком покрытая…

Ладно. Там эксперты все посмотрели. А вот на месте Марка… Тут мне еще предстоит узнать результаты.

А там, если это была и правда его жена, то надо будет ждать ее дальнейших действий. Этот спектакль она задумала не просто так, и расчет тут был, и время все рассчитала, и ушла она… к примеру… через окно…

Интересно, у них есть на первом этаже решетки на окнах?

Окна, конечно, никто не посмотрел…

А что тут было ждать?

Да что угодно. Если он так разозлил свою жену, что она бросила все, уехала, приехала, и скрывается… И пугает его.

А может, она и не исчезла вовсе…

Кто знает, какую легенду она насочиняла там, в Германии, чтобы отвечали именно так, а не иначе.

А может, это доведение до сумасшествия?

Или объявить его хочет сумасшедшим?

Скорое всего этому Евгению что-то угрожает, и что-то очень серьезное, и, возможно…

Да это выкрутасы больного сознания, и добром это не кончится.

 

Утро ввалилось в комнату острым телефонным звонком.

Хотя… звук был обычным.

Остро болела голова.

— Алле. Николаич, да я, все нормально, что ты. Ничего мой голос не изменился, просто он попил пива вчера.

Николаич на том конце радостно позавидовал отпуску и свободе пивозаливания.

Потапенко поморщился. Батарея бутылок, стоящая рядом с диваном, напомнила, что пополнение было, но откуда взялось оно, он вспомнил не сразу.

Построенные бутылки, батарея шлюх, да точно, парень в черной куртке привез пиво вместе с девками…

Потапенко оглянулся. Шлюх, слава богу, не было.

— Выкладывай, что нового есть?

Очки куда-то запропастились. Следователь по детской привычке склонился над телефоном, хотя в этом не было никакой необходимости. Механический рефлекс пользоваться трубкой, привязанной к аппарату с диском.

Теперь у него в руках была мобильная трубка, но он все так же наклонялся над стоящей на полу в изголовье подставкой для телефона, свесив с дивана голову и испытывая невероятные мучения от внезапного похмелья.

— Не может быть… Николаич, а ты-то откуда все знаешь?

Ах… да… экспертиза…

Значит, убийство…

Боли прибавилось…

А он-то думал, что записка Марка все объяснила…

Тонкое тело следователя заскользило с дивана, пытаясь двигаться резко, или хотя бы побыстрее. Но порывы, чуть менее плавные, доставляли ему невероятную боль… головную.

Да, мало было мне одной головной боли, надо было заработать вторую.

Странно, — мысль Потапенко растекалась и растекалась, как спрессованное пиво, концентрированное и сгущенное.

— Почему голова одна, а боли вот уже две. Наверное есть еще и третья. Это, если думать, что жена там одна и ждет меня. Но нет, я об этом думать не буду…

То, что сообщил Николаич, было вполне ожидаемо. Результаты были вполне реальными, учитывая с каким уровнем подонков… так тихо, тихо… просто такого рода психотронику достать не так просто… а так… все предсказуемо…

Гринофинацетиморхон… Ничего себе названьице…

Значит, это не самоубийство, а убийство под самоубийство… Накормили препаратом, подсунули лезвие, затолкали в ванну, и все… остальное было делом времени…. Ему просто сказали, что надо делать.

Даже записка поддельная… Или нет?

Про записку Николаич еще ничего не сказал.

Но почему? Почему подсунули эту ампулу?

Если бы Рита эта не спрятала бы записку, то все смотрелось бы как типичное самоубийство. Но она прихватила и записку и ампулу, что собственно и сделало все это подозрительным…

Но записка и ампула… Это просто нонсенс. Одно сразу перечеркивает другое…

К чему весь этот спектакль, если тут ампула у всех на глазах валялась… Что толку в записке, если вот он, препарат подавления сознания, депрессант, приводящий к самоубийству, или просто превращающий человека в обычного раба. Да ему все что сказали — все он тут же и сделал… — достаточно было ампулы этой гадости в кофе… Или в чай…

А может, это сама Рита? Сама его отравила, убила, а потом убирала так неумело… И так испугалась того, что сделала, — даже и записку спрятала…

Может, это был страх, что записка продиктована. А что по стилю можно будет определить автора?

Да, точно, если записка надиктована, и почерк его, то стиль — это уже не Гиршмана… Это стиль того, кто диктовал…

Черт возьми это пиво…

Соображалось с трудом…

И усталость была такая, как будто он всю ночь разгружал вагоны.

Да, с такой головной болью было не до глупостей и развлечений. Думать можно было только о деле. Перебирать и раскладывать, как мозаику. Но фактов было мало. Мало было информации об участниках, обитателях звездного «зазеркалья».

Что там было в записке?

Потапенко достал записную книжку, в которую аккуратно скопировал текст.

«Внимание, внимание! Я, великий Марк, великий Гиршман, не разрешаю вам жить без себя, а себе не разрешаю жить! Все уходит, уходите и вы, а я уйду сам, а…»

Все-таки это что-то невероятное… если эту записку диктовали, то это диктовал тоже не вполне нормальный человек. Что значит — тоже? Почему-то остановил себя следователь. Возможно, что сам Гиршман был вполне нормальным. Хотя… При таком раскладе в «Зазеркалье», с ложью и притворством, какой нормальный там бы выдержал бы.

Так вот он и не выдержал…

Потапенко улыбнулся своим похмельным зигзагам.

Хорошо, если предположить, что ее писал сам Марк Гиршман под впечатлением, под воздействием препарата…

Хотя вряд ли… Тот, кто дал ему этот гринофинацетиморхон должен был торопиться. Время действия там считанные минуты… Тут было не до записки… чтобы, типа, Марк придумай, напиши… а я посижу на пеньке… на тебя погляжу… тебя подожду…

То есть, на эти минуты должны приходиться как минимум два приказа — напиши записку и покончи с собой.

Допустим, в ванну его столкнули потом…

Но придумывать записку — времени уже не было.

Или было…

Так что там дальше?

«Небо, земля, петухи и куры… останутся навсегда, как и стадо вонючих животных, которым ничего не надо и которые ничего не хотят…»

Невольно Потапенко хмыкнул… Что-то это все напоминало… Что-то из детства… Из школьного…

Типа — львы и куропатки… Да точно, это — Чехов… «Чайка»…Или это «Гроза» Островского? Нет… там было — про «почему люди не летают».

Летают… еще как… в полном пролете…

Да, с такой головной болью очкарик чувствовал себя в полном пролете.

«А я хочу всего, всего и побольше… и как можно быстрее и проще… а самый легкий путь получить все — это стать всем…»

А это уже из сказки — «Морозко».

Усмешка опять скривила тонкие губы худенького Потапенко. Очки сползи на кончик носа…

Как там было-то… «Хочу жениха, хочу богатства»…

«Я буду богом, я буду туманом, я буду во всех. Хочу наказать их всех».

Потапенко бросил книжку на пол и откинулся на подушку.

Несоответствие всех деталей этого дела настораживало, гипнотизировало, удивляло.

Все как-то сводилось на Риту. Она накормила его, потом надиктовала записку, в порыве… Потом… Вдруг осознала, испугалась внезапно — что по стилю определят, что писал не он, и все стала прятать.

Внезапный звонок в дверь прервал построения больной головы Потапенко.

— А с чего ты взял, что все должно быть логично?

Николаич с порога вступил в дискуссию с молчавшим помятым очкариком.

— Не логично, но вероятно.

— Вероятно — всегда не очевидно.

— Ну да — невероятно, но очевидно.

— Ты что, совсем перепил? В слова решил поиграть?

— А во что мне еще играть?

— Как ты не понимаешь, это же дети!

— Какие на фик дети. Это зверята какие-то… Что один, что другой. Зверюги… И смотрят, как волки…

— Так они же еще недоразвиты. Живут на инстинктах.

— Ага еще и недоразвиты, еще в процессе, так сказать… Еще хуже, значит, будут… Кошмар на улице вязов, Фредди Крюгер — ты где…

— Запоносило…

— А взрослые, по-твоему, нет. Живут на логических цепочках разума…

— Не все.

— А остальные становятся развитыми… Ну да…

— Давай без логики… а? А то сейчас уйдем вообще в дебри… Есть логика… У каждого мозга она своя — кто-то видит причинно-следственные связи, а кто-то нет… Поэтому и выводы соответственно… Раз неполное познание мира… Раз полной инфы о мире нет…

— А была бы?

— А была бы — не все смогут ее осознать, понять.

— Ага, кому-то придется просто поверить.

— Как в бога…

— Да… Короче… Ты еще Солнце и Коперника вспомни…

— Хороший пример.

— Дети, ты говорил, дети… И что?

— А то, что все не обязательно должно быть умно.

— Что значит умно?

— Ну, не обязательно должно быть рассчитано, логично, математически высчитано.

— Ну да — захотел — убил… Вопрос только — препаратик этот, сам сказал — не достать нигде… Захотел — убил — это когда топор взял и убил, в порыве, а тут достали, пронесли туда, подсунули, опоили… И уже тогда — убили…

— Длительность самого поступка не означает включенный разум.

— Тем более, если и включаться нечему, и выключателя нет.

— Именно.

— Но ведь не во сне…

Николич в своих потрепанных брюках, поблескивающих на коленках, выглядел вполне импозантно… Старик без церемоний пошел сразу на кухню, засуетился вокруг чайника и чистых чашек для себя и Потапенко.

Он вымыл пару найденных стаканов, сваленных в кучу с грязными тарелками в раковине, и аккуратно поставил их на кончик стола. Открыл шкафы в поисках заварки.

— Ты что — пиво купил, а заварки нет?

— А шлюхи чай не пьют.

Потапенко достал из нижнего ящика упаковку липтона.

— Я не пойму, ну и что ты предполагаешь?

— Поедем сейчас туда, умойся, вставай, поедем, посмотрим еще раз, поговорим с Ритой.

— Ага, ты тоже считаешь, что это она?

— Полностью уверен, что нет.

— Как это?

Очкарик взял свою чашку, дымящуюся свежезаваренным чайком.

— Сахар есть в этом доме сегодня?

— Печенье есть — вон там.

— Без сахара я не пью.

— А я не пью без печенья.

— Как баба прям…

— Как юрист…

— Печенье жрет тоннами и все худой… Ладно, гони свое печенье…

Николаич уютно устроился на единственном стуле. Потапенко молча стоял в углу.

— А почему у тебя стул тут один? Ты же… вы же не по очереди тут кушаете?

— Мы в комнате лопаем…

— А кухня для чего?

— А где ты видишь тут место для трех стульев?

— А что вы с женой три медведя что ль?

— Мы нет, а вот Игоряшка — медведь.

— Ладно, по коням…

 

«Зазеркалье» встретило их неприветливо. У входа долго проверяли документы. Но отказать в пропуске с направлением из московской прокуратуры не смогли.

— У нас еще одна смерть.

— И тоже самоубийство?

Их встретила Инна. Ее брови были сдвинуты, лицо бледное. Видно было, что это уже было серьезно для нее, и шутки закончились. Хотя и смерть Марка вряд ли была смешна.

— Кто умер? Как?

Николаич пришипетывал. Он ходил без протеза, с одним зубом, торчащим у него смешно сбоку, спереди. Для незнакомцев он, наверное, вообще казался монстром, выползшим из-за печки, где сидел долго и упорно, и питался тараканами, случайно попадавшими туда для погреться.

А что еще он мог есть с одним зубом? Тараканов только, и то, глотая их целиком…

Сам он совершенно не комплексовал по поводу своего внешнего вида.

— Офелия Ванго. В… — Инна замялась… потом твердо произнесла — на толчке.

— Как на толчке? Как тот рыцарь, от поноса?

— Какой рыцарь?

— Умерший от трехдневного поноса. Фильм такой был.

Инна покосилась на Потапнеко. Несерьезен он был как-то. Тут смерть, а он какого-то рыцаря вспомнил.

— Вам как бы на все плевать. Тут люди умирают, а вам все равно. Неужели вас это ни капельки не напрягает? Не волнует?

— А вас?

Она даже остановилась. Остановилась точно перед дверью, которая вела внутрь «зазеркалья».

— А камеры вы выключили?

— Да, камеры выключили. Ребят вывезли.

— Как вывезли? Зачем же тогда мы идем туда?

— Откуда я знаю, пришли и идете, и при этом вам смешно… Смешна смерть людей, детей…

— Ну им же всем было все равно, что они обманывают нас своими механическими голосами. Вы же тут в сговоре, обманываете по типу лохов, типа музыка, а настоящая музыка… Где она? Мы лохи, что смотрим фанеру, а они лохи, что умирать начали…

— Не знаю, где настоящая музыка, а тут хорошие ребята, и уже второй ребенок умер.

— За ложь, наверное…

— Ну, это же не они придумали…

— А ему все равно… Он для страданий выбирает того, кто больше будет мучиться, кто в большей степени осознать сможет свое горе…

— Кто «он»? Вы что — сумасшедший?

Потапенко даже остановился, в недоумении, что он вообще несет.

— Не обращайте внимания. Он провел бурную ночь…

— А вам не вредно после этого работать?

— Работать, девушка, всегда вредно.

— Все познается в сравнении… Когда сравниваешь работу и отдых — понятие рая исчезает…

Инна мягко улыбнулась, она старалась быть любезной, хотя чувствовалось, что напугана и устала.

— Это как? Я не был в раю… — Николаич был не способен рассуждать ни абстрактно, ни дружелюбно.

— Это я вспомнил о законах вселенной, — уточнил все более трезвеющий очкарик.

— Да, существуют и такие? А говорили — «он». Я думала, вы сектант.

— Законы — они одни… один… одни… — просто мы не в состоянии их понять. А верить никто уже не хочет.

— Что, такие умные законы?

— Не умные, а не подвластные нашей человеческой, животной логике… Но если мы будем развивать мозги — то уловить нить будет возможно… Возможно…

— Нить лучше в иголку.

— Так, Ариадна, пора сосредотачиваться.

— А ладно, разбирайтесь сами, по каким законам расследовать это дело. Вот труп.

— Не расследовать, а жить…

Николаич уже нагнулся над свесившейся в нелепой позе Офелией.

— А где эксперты? Где милиция, где все?

— Не знаю. Мое дело было вывезти ребят.

Потапенко и Николаич округлили глаза.

Ничего себе, законы вселенной! Тут обычные-то не соблюдались…

— А куда вы ребят вывезли? Вдруг один из них убийца и продолжит убивать?

Инна тревожно посмотрела на сыщиков.

— Как приказано, так и делаю. Вывезли на дачу к продюсерам. А тут сейчас все будет разбираться и демонтироваться.

— Ничего себе… А где эксперты?

— Через два часа приедут за телом. Так сказали…

Инна повернулась, и избегая последующих вопросов, быстро зашагала прочь от смуглого тела мулатки, уже успевшего посинеть.

— Адресочек дачи нам чиркните, — успел крикнуть вдогонку очкарик.

Николаич уже набирал свои номера, что-то тихо нашептывая трубке.

— Все в порядке — тело наше, — шепнул он нагнувшемуся Потапенко. Через пять минут наши его заберут.

— А что ты сейчас можешь сказать.

— Что, что — типичная картина. Смерть на толчке от инфаркта.

— Для 18 летней девушки, Смерть от инфаркта — типична… Или это только для негритянок типично?

— Екатерина II умерла на горшке…

— Да… Вот это экспертиза… А что общего у этой девицы и Екатерины?

— Горшок общий…

Потапенко все ворчал. Его раздражало буквально все. И рано наступившая зима, и то, что всех ребят вывезли.

— Значит, и эту накормили чем-то, что вызвало расширение сосудов и последующий инфаркт, и она побежала на толчок, и по дороге… Вернее в процессе… — того…

— Надо выяснить, что именно она ела, что пила, с кем разговаривала… Где эта красотка-то наша?

— Да слышу я вас, слышу, — раздался голос в громкоговорителях

— А как же тайна следствия?

— Это киношное все. Я вас слышу, а то вы не знали…

— Не важно… У вас там запись есть? Что тут происходило до того, как все это случилось?

— Ребята сидели в гостиной. Обсуждали… Двое были в ванной.

— В джакузи?

— Нет, в душе. Влад и Сергей.

— А Офелька?

— Офелька завтракала. Она всегда с вечера себе салат этот готовит. И ставит в холодильник.

— Остатки салата есть?

— Вот чего нет — того нет. Она вылизала тарелку и вымыла за собой. И поставила сразу на полочку. Если в вымытой тарелке вы сможете что-то найти…

— И она так всегда делала?

— Да.

— А из чего был салат?

— Ну там огурец, что-то еще… И йогурт. Картошка, огурец, яйцо…

— Да ладно, я серьезно.

— Мне тоже не до шуток.

Николаич с Потапенко переглянулись.

— Вы что тут кормить их толком не могли?

— Этот салат был ее любимый.

— И она его на ночь готовила и типа замачивала?

— Типа да.

— Да я от такого салат без всяких медикаментозных ядов в сортир побежал бы.

— И умер.

— Да мы поэтому и не побеспокоились.

— А она тут завалилась.

— Ну она долго сидела, мы и поняли. Ну сидит человек и сидит… А потом ребята прибежали, дверь толкнули, она и завалилась…

— Ясно.

— А кто-нибудь ночью вставал к холодильнику?

— Да кто только не вставал.

— Как это?

— Да они все по ночам холодильник навещают. Кроме Влада. Он спит мертвым сном.

— Ну да, самый молодой.

— А из вне, из обслуживающего персонала, что никто сюда вне входит?

— Никто.

— Да ладно вам… Вы же моете туалеты, полы в студиях, протираете окна. Наполняете холодильник. Хоть кто–то проверяет продукты?

— Если вы так будете проверять — то нас тут 320 человек.

— Что?!

— 320 человек обслуживает этот «зазеркалившийся» домик.

— Понятненько… То есть…

— Ничего не то есть… В холодильник вчера ничего не поступало.

— Что же она старые йогурты ела?

— Трехдневные.

— А кроме нее ест кто-то эти йогурты?

— Все их лопают. Все, абсолютно все ребята едят йогурты.

— То есть отравлены были только эти…

— Почему ты думаешь, что препарат был в йогурте?

— Не в огурцах же…

— А пачек из-под йогуртов…

— На кухне в мусоре…

Николаич суетился над телом, что-то измеряя и соскабливая.

Потапенко пошел к кухонной мусорке.

Улов был довольно большой. Тут были пять пачек йогурта. Он изъял их в пакет. Тут были какие-то ампулы, пакеты с молоком, бумажки, очистки от сосисок, обертки от конфет.

Вдруг что-то блеснуло. Странно, но сверкнуло как драгоценность.

Потапенко вывалил содержимое прямо на пол. Так и есть, среди очисток и бумажек было кольцо. Тоненький ободок, почти проволочный, был желтый, на внутренней стороне виднелась проба.

— Золотое колечко-то, не бижутерия.

Камешек маленькой песчинкой-звездочкой, сверкал всеми цветами радуги, завораживая и настораживая.

Неужели лучший друг девушек?

Осторожно он снова все собрал в корзину и поместил всю ее в огромный пакет.

Мимо уже несли тело. Черные глаза Офелии были раскрыты. Никто так и не догадался прикрыть лицо полотенцем.

ГЛАВА 9. ФОРС-МАЖОР

— А кроссовки какие? Типа таких вот?

— Типа таких вот, но не такие.

Артем развалился на мягком диване. Поза его была почти такой же, какую обычно он выбирал на проекте, но выражение лица изменилось. Он смотрел куда-то в сторону, голубые глаза в милой улыбке приобрели жесткое выражении.

— Как чисто у нас в холодильнике.

Настя вяло и медленно двигалась по комнате. Не то чтобы она хотела спать, но напряжение спало, и теперь, даже тогда, когда она не спала, она еле-еле перебирала ногами.

Влад посмотрел ей через плечо.

— Да вообще ничего нет.

— Артем, — ты в магазин.

— Не хочу.

— Вспомни, как ты мечтал там, сутки на волю и ящик водки. Теперь все в твоих руках.

Громкий смех заставил поднять всех головы.

— Когда всем плохо, мне так хорошо…

На лестнице показалась Таня. Черные волосы все такими же спутанными, как будто мокрыми прядями свисали вдоль ее бледных щек.

— А кому тут плохо?

— У меня офигительная песня будет.

— Интересно, а победителей-то объявят?

Влад плюхнулся рядом с Артемом и положил голову на валик, шнур от подушки, украшавшей диван, он приспособил себе в качестве аксельбантов.

— Кто выживет — тот и выиграет.

Настя угрюмо посмотрела на Влада, но зрачки даже не взяли фокус. Видно было, что она даже не видит его, думая о чем-то своем.

— Ну кто, кто это может быть?

— Кто-кто — Ктулху. Пришел и убил. Своими мыслительными волеизлияниями.

— Ты что — правда веришь?

— Влад, признайся. Ты убил его? — Артем отобрал у мальчишки шнур.

— Нет, это не Влад. Влад — молодец, — Настя, как сомнамбула разговаривала с кем-то внутри себя…

— Ну да, и Марк был молодец…

— Да, если бы выжил — был бы отличный парень…

— Скорее бы гастроли начались… Или в клубы бы…

— Да… Понабежит целый зал алкашей.

— Богатые не бывают пьяными. Они чуть — чуть под шафэ.

— А я на гастроли специально очки надену… Темные… Типа звезда… Типа никого не хочу видеть…

— Офигительно… — Влад раскачивался в такт неслышимой музыке в наушниках.

— Какие гастроли?! Похоже накрылось все медным тазом!

— А у тебя девушка есть?

— Друг.

Настя вдруг рассмеялась.

— Влад, да что ты его слушаешь. У него в каждом проулке девка. Смотри, он уже не знает, куда ему сунуть, а ты спрашиваешь. Да он, как выйдем отсюда, будет о фонарные столбы тереться, как чокнутый кролик…

Артем покрутил пальцем у виска, Настя даже не заметила этого жеста.

— Друг, да какой из Артема друг… Он же маски не снимает. То он такой, то этакий, с мамой один, с нами другой, потом будет третий.

— Ну, он же артист.

— Такой драйв, это вообще трындец.

— Ты кого слушаешь?

— Джордж Майкл. У него такой бэк вокал… Такие тети, и такие мужики, и все работает.

Димка вошел с улицы. Полная сумка свисала у него с плеча.

— Ну хоть кто-то сходил за едой.

— Так должны были машину дать, и фик…

— Да ладно, тут магазин совсем недалеко. Минут тридцать. Ну да, всего полчаса пехом, и ты герой.

— Смотри, что мне девочка дала.

Димка достал плюшевого зайца. Длинные уши свисали, розовые щеки и белые лапки делали его мультяшкй, случайно попавшей в серое пространство убого реала.

— Хоть кому-то повезло. Сможешь на старости лет открыть свой плюшевый магазинчик под названием «Владима».

— Очень смешно…

— Смешно — не смешно… Но если ты посмеешься, то автоматически выбываешь из списка кретинов.

— Да ты водкой нахлестался, — великан Геращенко принюхался к казавшемуся рядом с ним миниатюрным Димке.

— Это не водка, это одеколон.

— Да, запах двойной, это точно.

— Тройной…

— Нет, изнутри водка, а сверху полито одеколоном.

— Молчи, несчастная, — театрально изрек маленький Димка. — Кто будет носить меня сегодня на руках? Где Юля? Она обычно носит меня в это время на руках.

— Ребят, а в инете писали, что наше «зазеркалье» самое дружное…

— А… Мы же любим друг друга.

— От ненависти до любви…

— Интересно, что они теперь будет писать…

— Я думаю, что нас просто замнут. Для ясности… Чтобы не полоскать мелкие подробности двух смертей.

— Почему это? Такой пиар ход. Две смерти… А мы — выжившие на «зазеркалье»! Как последний герой! Типа кто сумел выжить в «зазеркалье» — тот не умрет никогда…

— Да на нас все сбегутся смотреть.

— Именно, гадая, — кто убийца…

— Я уже национальный герой. Все газеты во Владивостоке пишут обо мне. Я просто никому не говорю… Но что там творится — у нас ведь только Мумий Тролль и все.

Настя подошла к сумке, не глядя на Димку, стала вытаскивать продукты.

— А это что?

— Майонез.

— В ведре?

— Ну вы же сами просили.

— Ну ты оголодал…

— Ну вы же сами просили — побольше.

— Но не для лошади…

— Для табуна, нас много.

Настя фыркнула и отвернулась.

— Да ладно тебе, моя королева.

— Да иди ты, ведро майонеза…

— Ишь разошлась, королева эпатажа в образище.

Артем встал. Его движения были все так же медлительны, как и там, под камерами. Таня стояла у окна и смотрела, как Настя выгружает продукты и раскладывает их в холодильнике.

Дача была маленькая.

Не такой представляла она дом продюсера Валеры Ванидзе. Кирпичный, простой, без выкрутасов, с узкой лестницей на второй этаж, он был низковат, мелковат и необжит. Ощущение потертости и секондхэндности не покидало. Видно было, что сам Ванидзе бывал тут крайне редко, и скорее всего, предпочитал отдыхать где-то за границей. Дачу построил, или купил для галочки –, чтобы было, но никак не из внутренних потребностей семьи.

Обстановка была самая необходимая. Стол, стулья, диваны, холодильник, телевизор, компьютер. Все не подобранное, без фантазии, — просто купленное и просто поставленное. Свет — чтобы светил, холодильник — чтобы морозил продукты. Спальня — чтобы спать…

Не было никаких украшений, картин, подсветок, арок, колонн, или хоть чего-то, что указывало бы на личные пристрастия хозяев, да хотя бы даже маленьких подушечек, которые бы напоминали о женской руке, не прошедшей мимо этого жилища, чтобы не оставить мягкость и нежность в каком-то мазке интерьера… Хотя нет, одна была. Та, из странного шнура которой, Влад сделал себе аксельбанты.

— Смотри не удавись, — мягко пожелала ему Таня, он в ответ оскалился.

Практически — все было как в общественном месте, как в пионерском лагере, или, к примеру, в доме престарелых.

Таня никогда не была в доме для престарелых, — но казенщина и ширпотреб были для нее символом всего того, что ассоциировалось со старостью и ненужностью.

Старость — это казалось ей недосягаемо далеким, старики — марсианами — нет, хуже, — лишними, зря тратившими деньги. Ну, для чего они? Страшные, вечно ворчат, поучают. А чему они могут научить? Да все, что они говорят — говорят из зависти, потому что сами старые и дряхлые, а она вот…

Слышала она не раз, что мол, я в молодости тоже была такой как ты, молодой и красивой, худой и тонкой. Ну вряд ли эти старухи, эти страшилища могли быть молодыми, и, тем более, такими красивыми, как она…

— Признайся, ты влюблен, — продолжила она разговор, вечно возникавший у них с Артемом.

Она тихо, почти шепотом сказал эти слова, и губы, тонике красивые губы шевельнулись, то ли от желания улыбнуться, то ли в стремлении поощрить, то ли, она хотела целоваться…

— Я — нет.

Артем был абсолютно спокоен. Он был всегда спокоен, если его никто не раздражал, не спорил с ним, не лез с советами, не понукал, не делал замечаний.

А с девушками он вообще был спокоен, потому что знал, что они хотят его, и всегда был готов им себя предложить.

— Зачем ты скрываешь, я же вижу.

Таня заволновалась. Она даже дернула плечом и повела тонкой бровью над красивым черным глазом. Тонкая черная подводка должна была подчеркнуть глубину и томность восточных глаз.

— Да не влюблен я.

Артем по-настоящему не понимал, чего от него хотят в этот раз. Недоумение и и, отчасти, даже раздражение зазвучало в коротком ответе. Он прижался к девушке, обнимая ее одной рукой.

— А что же ты к Настьке не идешь обниматься?

Таня замерла, Артем еще теснее прижался к ней. Он с ужасом подумал, чтобы сделала с ним Настя, если бы он вот так обжимался бы с ней… Да она бы на смех его подняла сразу же, в первую минуту. Сказала бы — что сунуть некуда?

— А что же это?

— Я испытываю к тебе дружественные чувства.

— Какие?

— Дружественные

— Не ври, что я не могу отличить влюбленность от дружбы? Ты все время лезешь ко мне обниматься.

Боже, а к кому тут еще лезть? Другая сразу же даст по морде. Может, правда, к чему спорить, влюблен — не влюблен, так хочется, что мозги зашкаливает. Тут хоть потереться можно.

Пусть так. Не буду спорить, блаженно подумал он, и мысль утопилась в тепле, заполнившим тело от ощущения прижавшегося к нему молодого и тонкого женского организма.

Таня уже готова была верить чему угодно, даже своим мечтам…

— Послушай, Влад, почему ты постоянно играешь своим ножом? Может, это ты убил всех?

Настя ворчала. Ей мало было дела до Влада, до Тани и Артема. Но все, на что она наделась, что с таким упоением ожидала от Москвы и от этой передачи, от этого проекта — все рассеивалось в пыль.

— А ты вот сидишь тут как амеба и что? Думаешь, живешь на полную катушку?

Настя готова была цепляться ко всем.

— Да, — неожиданно согласился Влад.– Как-то быстро все закончилось.

— Им надо было умирать медленно, по сериальному, — оживился Димка.

— А тебе пора краситься. Посмотри, как отросли твои блондинистые волосы.

— Художественно надо было умирать.

Димка даже встал в позу. Актер в нем не умирал никогда, даже когда умирал он сам. А именно это и происходило сейчас в его желудке — он умирал от голода.

— Держи свои сосиски и молчи.

Настя шмякнула кастрюльку с газовой плиты на стол.

— Ну ты бы хоть подставку поставила, стол же испортится.

— Да тут все сплошная подстава…

— Ты что боишься?

— Ты о чем? О сосисках?

— Точно, нам всем нужна вакцинация.

Влад воткнул свой перочинный ножичек в стол.

— Ну вы, ребята, это же все-таки не тюрьма, а дача Валеры…

— Да плевать на этого Валеру… Мы тут как пленники.

— Пленники чего?

— Заговора.

— Заговора кота и бутерброда!

— Это что такое?

— Это когда бутерброд всегда падет маслом вниз, а кот на задние лапы.

— Ерунда, такого заговора не существуют. Я видел котов, которые падают на спину…

— Влад, я вообще-то пошутил.

— А знаешь, что за это бывает.

Мальчик весь напрягся. Он мгновенно покраснел — ярость захватила весь его мозг, блокируя способность к соображению.

— Ну ты заводной… Я бы не хотела с тобой встретиться в темном лесу, когда у тебя закончатся наркотики…

— А где Рита?

— А тебе-то что?

— Да ничего, сосиски сварились.

— Не волнуйся, она себе сама сварит. С ее вегетарианством…

— Не смешите меня — она вегетарианка только под камерами.

— Да ладно, она же не ест мясо и тут.

— Ну да, она его выковыривает! Какое лицемерие. Из супа на мясном бульоне она выковыривает мясо…

Настя рассмеялась. Она ненавидела Риту. И это было взаимно. Впрочем, тут никто никого не любил.

— Я хочу уволиться, — Татьяна вырвалась из рук Артема и подошла к столу.

— Артем, тебе не надело? Что ты все там тискаешься, как ты надоел тут.

Место на диване было занято Настей. Она сидела там с тарелкой на коленях и уминала обильно политые кетчупом сосиски.

— А мне по фени с тобой сюсюкать, — неожиданно зло и изменившимся голосом крикнул Артем.

Настя удивленно посмотрела на него.

— А может, это ты всех поубивал?

— Молчи, пока сама живая…

— Расколбас… Вот он танец агрессора…

— Не тебе это решать.

— Да тут уже никто ничего не решает.

— Почему. По-моему, вполне креативный подход — двоих убили — остальных запереть на даче…

— По-моему, это кретинно, а не креативно.

— Да… Тухло…

— А у Артема совесть родилась отдельно, — процедила обиженная Таня. — Сначала родился он, а потом все остальное… А совесть вообще не родилась…

— Вы что, все отношения выясняете?

— Сладкая моя, тебе чая налить?

Таня не реагировала на новый поворот в голосе «зазеркального» мачо.

— Представляешь, какая она сладкая, что лимон без сахара ест… Сладкая изнутри.

— А что, если бы я была соленая?

— Точно, намазали бы солью, а я бы слизывал…

Это он уже буквально прошептал на ухо заулыбавшейся Татьяне.

— Что я вобла что ль?

— А Серега где?

— Песню учит свою.

— Для чего?

— А что, Настя, скучаешь уже по «зазеркалью»?

— Да вообще исскучалась. Особенно по занятиям. Просыпаешься и думаешь… Вот сегодня придется проспать и то и это… А теперь хоть этого не будет… Теперь я не буду их просыпать.

— Мега крутая песня у него.

— Да там надо мясом петь.

— Да вот и кончилось все. Разбираем детки костюмчики, едем в колхоз… Вы представляете, что о нас простой народ говорит?

— А я и знать не хочу. Просто завидуют, как любому, кого показывают по телевизору.

— Ты в своем уме? Кому завидуют? Мертвому Марку?

— А где красная икра?

По лестнице спускался Сергей.

— Я же заказывал красную икру, Дима, почему не донёс?

Димка промолчал. Влад рассмеялся.

— То ли дело ванильный пудинг — 20 рублей и ты счастлив.

— Да и правда, съел и жизнь, как с чистого листа…

— А когда его нет?

— А нет — я пропадаю, в депрессии, все рушится…

— Мир летит в тартары…

— Вы о чем?

— О ванильном пудинге.

— Мне тоже твоя песня нравится. Только драйва нет. Где драйв? Накручивать надо — звук накручивать — песня рваная.

— Ну знаешь, не все сразу получаться должно.

— Как в том анекдоте — «научитесь плавать — я вам воду налью».

— Да точно, как наш танцор — научитесь танцевать — я вам музыку включу.

Ребята весело рассмеялись.

— А я хочу домой.

— Да ладно тебе. Сейчас будут гастроли, гостиницы, слава, успех, девки…

— Ну да, это у вас девки.

— А у вас мужики…

— Ну-ну…

— Свидания…

— На автобусных остановках.

Все опять громко рассмеялись.

— Тише, слышите? Рита опять плачет…

— Что-то мы веселимся…

— А рядом покойник…

Смех не кончался, как будто смешинка в рот попала всем. Они смотрели друг на друга и смеялись без видимой причины, потому что обычные слова не могли вызвать такой продолжительный, рваный и истеричный смех.

— Чшшшш…

Все прислушались.

Анна встала и тихонечко, стараясь не топать, или делая вид, что крадется, подошла к двери в коридор.

Именно тут стоял единственный аппарат для связи с внешним миром. Холодный коридор не имел почти желающих поговорить с домом, с друзьями, с близкими. Что говорить? Надо ждать, что будет дальше. Ребята затаились, затихли, в надежде, что все еще будет, а не закончится вот этим вот комом, блином, бездарным детективом, который не хочется ни разгадывать, ни читать дальше.

— Она по телефону разговаривает.

Анна прислушалась. Хихикнула.

— С мамочкой.

 

Правда, Рита разговаривала с матерью. Как обычно, она была в плохом настроении. Хотелось одного — побыть одной, уехать, спрятаться.

— Ну что у вас там происходит? — голос матери был бодр, чувствовалось, что она улыбалась, скорее всего, желая внушить оптимизм и дочери.

Откуда у человека, который не имеет ни к чему никакого отношения, появляется убеждение, что она член семьи? Вот ведь, отец и не был женат на ней, и сама она не носит фамилию Малоземцева, почему она убеждена, что она и дочь ее — что-то должны? Почему она, Рита, простая девочка, должна что-то делать ради семьи? Почему она должна находиться здесь, где плохо, и… И умирают.

Офелька вообще была единственной, с кем она тут могла поговорить. Не то чтобы по душам, но хоть как-то поговорить.

Офелька была изгоем по цвету кожи. Нет, к ней все нормально относились. Но, говорить одно, а в душе…

Рита вспомнила, как Влад требовал дезинфекции приготовленного Офелькой салата…

Но Офелька молодец, она была девушкой — праздником. Она не унывала никогда. Она улыбалась, пела, смеялась, танцевала. Только в один момент в жизни «зазеркалья» она упала духом. Когда Марк стал спать с Настей.

Рита вздохнула. Это было печальное зрелище. Тогда, мулатка престала краситься, перестала танцевать, она даже не могла находиться под камерами — соорудила себе палатку в углу спальни и сидела под навешанными простынями…

Слава богу, сама Рита до такого еще не дошла.

Потом опять все изменилось. Маркуша опять стал приходить к ней по ночам, она снова заулыбалась, стала краситься, и танцевать.

Самое смешное, что она даже зачастила в солярий. Загорающий негр — это дикое зрелище. Но может, она и была права — может, она правда стала и не смуглой, а синей… Хозяин барин — ему виднее.

— Так как ты, как настроение? — мать все так же улыбалась в трубку.

Казалось, бодрость сейчас потечет из трубки, накрывая с головой молодое поколение, причастных к Семье.

Пусть эта причастность была левой, пусть косой, пусть даже незаконной, но гены — гены были. И они почему-то требовали. Почему требовали, за что требовали, как требовали — непонятно.

Ну, мать — понятно. Выскочка из бедной семьи, и вдруг прикоснулась к великой тайне большой власти.

Да тут, Рита представила себе это внезапно обрушившееся на голову молоденькой девушки счастье — в виде принца, пусть женатого, но принца, обещавшего ей, что не оставит свою любовь. Да у кого хочешь голову снесет.

Но сама Рита, она не хотела, не могла и, и не могла понять — почему она-то должна следовать всем этим дурацким правилам. Да никому она ничего не должна.

Но крючок любви, крючок послушания, желания быть хорошей и, главное, выбиться, стать успешной, быть, — а быть — это всегда звучало в Семье — с большой буквы — Быть. Быть — значило всегда быть на устах, быть на экране, быть известной.

Хотя бы и дурной известностью.

Рита поморщилась. Вспомнилось, как ее наставляла мать — никаких шуры-муров с Владом.

Интересно — почему?

Они нравились ей оба. И Влад и Димка. И надо же именно из них и сделали группу. Впрочем, это было задумано с самого начала.

Как надоел это сценарий.

Надеюсь, все эти происшествия, все эти смерти — они хоть не по сценарию…

Влад….

Ну почему, почему она не могла к нему подходить, почему она не могла с ним… Ну хоть что-то…

Придумали ей какого-то дурацкого парня. Да нет у нее никого. Не нравилась она мальчикам. И все при ней, все есть, а… А мальчики обходят стороной.

Влад…

Димка… Тоже отличный парень… Но ему нравится Настька… Это видно… Либо нет. Еще неизвестно, как все будет, когда они все окажутся на свободе.

Эта Настька…

Она всем нравится. Ну всем абсолютно.

И что в ней они находят? Волосы — черные, крашеные, черти что.

Вот у Риты — это волосы — мягкий пух, если их не выпрямлять — они вставали бы дыбом — светлым ореолом вокруг головы, нимбом ангела, волшебным и золотистым.

Но тут стилисты сказали — все выпрямлять… Зачем… По их, только им известным причинам…

А Настька… Голос, грубый, низкий голос, она разговаривала грубо, истеричка, вечно в капризах.

А деревня — то, деревня какая. Что толку, что она музыкант, если у нее вкус не развит. Местечковый какой-то.

Не буду петь с этим, буду петь с тем. Не хочу петь с еврейским хором, буду петь с черти кем, — зато его моя мама знает…

Ну и пела бы себе во дворе, для своей мамы и бабушки… Тьфу…

Черные глаза, что в них красивого…

Вот зеленые — это реально красиво.

И фигура у нее никакая. Бревно и есть бревно. Плечи широкие, талии нет, грудь маленькая.

Не то, что фигурка Риты. И талия, и попа, и грудь.

За что, за что они все любили Настю?!

А как притих Марк, каким он сразу шелковым стал, как носил Настьку на руках… Слабак. Весь взмокнет, а несет ее… Шатаясь… Жалкое зрелище…

Да, Марк вообще был жалок… Со своими ухищрениями сделать ей гадость, то запись песни спрячет, то… Хорошо в еду ничего не добавлял, и то только потому что ей ничего специально не приносили.

Рита вздрогнула, вспомнив этот кровавый кусок, который Димка тогда вытащил из джакузи…

Тьфу… Собаке собачья смерть…

Если бы ей сейчас дали свободу…

Ну хоть на год…

Она бы нашла, чем заняться… Она бы…

Нет, она не вышла бы на сцену с этим имиджем, разработанным полуидиотами и полудебилами…

Да что говорить, все они такие… Выжарили себе мозги в погоне за репутацией…

А верно ли они понимают репутацию? Честь — разве это престиж?

Разве это то, что они понимают? Быть членом клана.

Да какого клана? Клана идиотов?

Этого прадеда никто и не вспоминает.

Что значит быть членом, какие долги?

Да она и не играет в казино, какие долги она должна платить и платить, за то что ее мать трахнулась с чьим-то недотепой сыном, который так и не смог устроить свою жизнь, и если бы не знаменитый дед, куковал бы он в ночлежке, как вор и бездельник.

А мать и счастлива… Как же… Ее потрахал такооой мужчина…

Как все надоело.

Ну может и есть гены… Но ведь это еще не все. Нельзя строить систему — пирамиду — в основании которой лежат честолюбивые амбиции кем-то трахнутых когда-то — выродков…

Рита прикусила губу.

Наверное, так нельзя говорить и, тем более, думать о собственных родителях.

Но ее тошнило от костюма, от косичек, от прикида, от того, что она вынуждена была петь тут и писать.

А если бы у нее была свобода…

Что ей для этого было надо?

Да год — за год она бы понаписала песен… И не таких. Нет…

Она знала свой конек. И он у нее был. Этот конек — эстетство.

Пусть бездушное, не эмоциональное, холодное, эстетство.

Да она могла писать музыку — с выкрутасами для холодного любования звуками.

На ум снова сползала Настя…

Настя… Да у нее был голос… Три с половиной октавы…

Феноменальный эксклюзив.

Конечно… А она со своим врожденным дефектом дикции…

Но дело было, конечно, не только в том, что голос был уникальный.

Даже ненавидя и завидуя Насте — а она отлично понимала — что грубая девушка обладает волшебным свойством, — волшебным качеством воздействия на ту часть мозга, которая не поддается никаким словам, логике, образам, картинам. Ее голос обрушивался на эмоции слушателя, покоряя и подчиняя человека, вовлекая его в процесс познания мира вне его собственной сознательной воли, унося его за пределы разумных объяснений открытой науки, где есть формулы, цифры, волны. Вряд ли эти волны могли улавливать приборы современных ученых. Это было вне досягаемости их разума…

Может, не все это испытывали… Но безучастными могли остаться только уж совсем тупые, недоразвитые, совсем с перекошенными мозгами, со срезанными черепами, с оперированными извилинами, где удалили половину из того что работало, и осталась лишь способность — контролировать себя в сортире…

Ну, грубо, ну и что… Если это так и было…

— Я пою так, как никто… — Настя-то сама отлично это понимала.

Только чем тут было хвастать? Это дар божий, и хвастать тут нечем. Если тебе это дано от рождения — то спросится, как с должности.

А Настя-то еще этого не знает. Она не знает, что талант, а у нее это не талант — это гениальность передачи эмоций — своего рода гипноз, — что такой дар — ох дорого он ей обойдется… Стал генералом — веди народ. Стал белым генералом, на коня и — впереди всех. И первые пули — тебе…

Черт, поперли сказки семьи… Вот оно воспитание… Генерал, маршал…

— Ритуль, — Рита всегда ласково старалась с собой разговаривать, — ты еще Насте героя советского союза дай.

Настьке бы — такую группу как Квин… Она бы вместо Фредди Меркьюри была бы самое оно…

Но, какие Квины… Музыкой уже давно нигде не пахло… Музыка умирала прямо на глазах…

Все думали об имиджах, о прическе, черти о чем… Но только не о музыке…

А ведь она и сама могла бы сделать отличную музыку.

Пусть она не была бы ни гламурной, ни рок, ни панк… Это было бы как… живопись Бенуа, как тонкие переходы красок Ренуара — изысканно и тонко… И себе она сделала бы другой прикид… Она не стала бы сворачивать свои волосы в косички и распрямлять — пусть вились бы легким пухом как дуновение ветра… Она оделась бы в легкий шифон с классическими французскими платьями… И показала бы всему миру, что она может, и правда может…

А эта Настька — простая деревенщина…

И обе они пропадут…

Конечно, пропадут… Вон как Милюта ходит перед Разиной, как бегает перед ней, как прыгает.

Разина… Она умерла…

Что будет дальше еще неизвестно, но вряд ли, при полном отсутствии тут честных и музыкальных людей…

Она вспомнила педагога по вокалу… Колобко и Марина… Да они были честными, но они сами никто в этом мире, сами ничего нигде не значат…

Вот если бы они сами и набирали зазеркалье… Если бы здесь появились реально музыкальные ребята, а не черти кто и с боку бантик…

Вульгарные, грубые…

Они сидели бы по углам и писали бы музыку…

И это было бы реальное творчество в живом времени… И… Неужели это правда так скучно, скучнее, чем смотреть, как бегает жопастая Офелкьа и сисястая Юлька…

Но ведь есть же порносайты…

Почему бы не быть хоть одной реально музыкальной передаче?

Ну хоть одной…

«Зазеркалье».

Звучит красиво…

Но почему все сводиться к торговле телом, мясом, простой торговле… А когда будет простое искусство, с которым не пойдешь в магазин? Потому что оно для души…

Влад…

Не его ли родственники продали за тридцать серебряников женщину, ту самую, которую они называли мамой, когда их отец жил с ней?

Продали — привели прямо к ней в дом английских репортеров — полюбуйтесь, что стало с дочкой того самого Малоземцева! Пьянь, рвань, дрянь…

Правнучка…

И что?

Но не рабыня же…

Что она теперь должна убиться ради этого семейства, потому что…

А почему собственно?

Потому что матери так льстит эта связь?

Ну трахнулась, ну родилась она…

И что? Мать хочет — рабства — Плиииз… лизоблюдствуй… А я-то тут при чем?

Эти мысли довели Риту до зубовного скрежета.

— Ну тяжело, тяжело давит все.

— А ты вспомни, как ты хотела туда попасть, что это тебе даст, как это тебя вознесет!

Вознесет…

Сама она, наверное, думала, что сперма этого самого внука, то, что у него встало на нее — вознесло ее… Вот дура-то…

Влад…

Влад все крутился и крутился в мыслях… И даже не в мыслях… Он был уже в печенках, в кишках, во внутренностях. Сейчас, да сейчас она готова была уже ползти за ним, умолять, чтобы он любил ее, трогал ее, целовал ее, и даже бил.

Рита наклонила голову. Слезинка капнула на собственную ладонь.

Влад…

Кем же он ей приходиться-то… Его прадед был… Нет… Его дед был мужем дочки её прадеда. Циркач. Да, но они развелись… Но у него были свои дети, от первого брака. Дочка Малоземцева, потом, после развода пошла в разнос, а он поднял детей. Строг был, не позволял распускаться никому.

Говорят, его даже сам Малоземцев уважал. За то, что он дочку в узде держал, не распускал ее, и по дому, и в форме… И одета была и причесана.

Отец Влада такой же, весь в деда пошел. Даже Влад кричал перед приходом родителей — ты что, сейчас отец мой придет, что ты напялила…

Смешно… Как черты, гены, характер передаются из поколения в поколение… От отца к сыну, к внуку… К правнучке…

А вот она… Сколько всего в ней было от прадеда. Она даже иногда чувствовала в себе чужого, другого… Еще и постоянные напоминания об этом…

Да, она умела говорить, у нее была хорошая, даже отличная память. Это пригодиться и в музыке.

Какой бы стиль она придумала сама… САМА! Без упряжки с этой семейкой! Стиль новых эстетов!

И пусть будет Настя… И Влад…

Жизнь без Влада она уже не могла себе представить.

А мать говорила — подальше, он родственник.

Да уж… Братик…

На самом деле мать боялась, что предаст так же как предали его родственники ту… Привели к ней, пьяной, опустившейся английское телевидение…

Ну и что… что в этом такого…

Пусть все знают, как платят дети… Чем приходиться расплачиваться за власть.

Да и Марк был похож на кузена… Нет — нет а мелькнет тот же взгляд, жест, ухмылка… Иногда даже страшновато.

А вдруг, если и тот, который сейчас там, во главе… И он такой же… А он как раз такой же…

Из столовой разделся смех Влада… Живот перевернулся… Это было выше всех сил… Спинной мозг блокировал голову…

— Ты как ладишь с ребятами? — голос матери все излучал и излучал бодрость и оптимизм.

— Со всеми дружелюбна, но ни с кем не сближаюсь. Потому что даже самые пушистые потом за моей спиной говорят гадости.

— Ну надо находить общий язык со всеми, дорогая.

— Не получается у меня общаться с людьми, которые мне неприятны.

 

— Вот со мной однажды было, — Сергей сделал серьезные круглые глаза. — Мы плывем по речке и вдруг видим, по воде что-то там плывет. Веслом так подхватываем, а это голень человеческая.

Новый приступ смеха заглушил конец рассказа.

— Нет, ну правда, что вы смеетесь-то, правда голень человеческая от ноги…

— Голень… ой не могу… — Димка покатывался…

— Если курице голову отрубить, она еще долго по двору будет бегать.

— Что?

— Что-то мне все это напоминает безголовых кур.

Наташа и Юля появились на пороге дружно умирающей от смеха дачи.

— О! Точно! Наташку на занятиях танцами!

— А мы тоже жрать принесли.

— Вот это другое дело, а то сосиски, сосиски.

Димка засуетился над их пакетами.

— А как вы все это дотащили?

— А вон наш шофер стоит, — Наташа кивнула на окно, там разворачивался и уезжал серый Мерседес.

— А я себе номер по дороге придумала — ребята встанут спиной к зрительному залу и припев поют, и тут я вхожу, такая классная…

Она улыбнулась и сверкнула глазами.

Настя открыла мороженое и полила сверху вареньем.

— Я вот так люблю есть, а то мороженое без варенья это черти что.

Наташа взяла ложку и, зачерпнув кусочек месива, отправила в рот.

— Наташ, нельзя мороженое, простудите связки, — Сергей внимательно следил за движением ее губ.

— Ты мне что — папа?

— Если ты так будешь облизывать ложку, я тебе буду и папой и мамой и кем хочешь.

— Поговори у меня еще…

— А ну тихо, — неожиданно грубо вдруг сказал Сергей.

Его взгляд изменился, он смотрел жестко и требовательно.

— Ты чего?

— Ну что испугалась? — Сергей снова заулыбался.

Нежные, мягкие оттенки голоса вернулись в разговор, но впечатление от такой перемены было сильным.

Наташа покосилась на него и отодвинулась. Вероятность маски, резко контрастирующей с тем, что он выдавал каждый день, отпугивала, удивляла и вызывала мысль, что, собственно, неизвестно, что это за человек — Сергей…

— Испугалась… — он улыбнулся.

— Сергей у нас такой стильный, — Настя поглощала мороженое, не обратив внимание на всю эту сцену. — Такой лапочка. Ему надо только прекратить улыбаться как девушка на сцене, а то он слишком улыбчив.

— Ты сама лапочка, — черные круглые глаза парня заискрились.

— А ты смогла бы без косметики на сцену выйти?

— Зачем?

— А я однажды, для эксперимента, ну думаю, поэкспериментирую, пошла в клуб… И ничего…

— Что угарно было?

— Да, меня даже рокершей назвали, типа Ритки…

— Ненавижу Ритку…

— Давайте без этого, — Димка был примиряющим элементом.

— А что такого? Что думаю, то и говорю. Тем более, что это правда, — Аня даже привстала со стула, чтобы показать, что она ничуть не скрывает своего мнения, и что хочет, то и говорит. — Она напоминает мне маленького крысенка, обозлившегося на весь мир. Никакого позитива… Вы видели, даже когда мы ходили на концерт в клуб, и все ловили кайф, она все ныть продолжала — ей видите ли не нравятся гламурные тусовки, она не может отдыхать тут, и не может расслабиться….

— Да ей просто косички надоели, у нее на них аллергия, да и серьга эта в губе…

— Да ладно тебе, ей лучше по подъездам, наверное…

— Нет, Ритка — подлая баба. Сама ходит как асексуальное чмо и хочет, чтобы и другие так же.

— Ань, а тебе вообще никто не нравится.

— Неправда. Мне приятны люди, влюбленные друг в друга. Димка и Настька. А Ритка бесится, потому что принципы не позволяют влюбиться ни в кого, или любит она Димку, черт ее поймешь, бог ей судья, деваха с пробитой губой, и неправильно ей ее пробили, криво… Она у нее болит. Дурдом короче, а не «зазеркалье».

— А я буду растягивать свой голос. После «зазеркалья» возьму себе учителя и буду растягивать.

— А я хочу ролс ройс. Подгоните мне к подъезду ролс ройс и я ваш…

— Зазвездился ты совсем, как я посмотрю, совсем у тебя крышу снесло…

— Нет, правда, давайте попросимся на Евровидение.

— Действительно, туда всегда посылают либо зазеркальцев, либо Диму Билана.

Все снова заржали.

— Артем, а как это для тебя Ванидзе написал песню — на украинском — он разве хохол? Откуда он хохляцкий знает?

— А Ванидзе у нас повсюду иностранец, и повсюду вроде бы свой…

Дружное ржание, это уже настоящее повальное ржание прервалось кашлем Юли, она подавилась кефиром.

— А ты опять кефирчик свой лупишь? Небось потом орешками закусываешь… Вот балда… Сорвешь себе кишечник — потом будешь три года на одном шоколаде сидеть…

Юля смотрела в окно. По дорожке, засыпанной снегом, шел Костя Пэрнст. Он шагал неторопливо, уверенный в себе человек, зная, что за спиной у него власть над кагалом-каналом, и многими людьми, что дышали ему в затылок, мечтая, спя и видя себя на экране в любом виде.

— Артистов сейчас толпа, — не раз говорил он.

И он не раз пользовался случаем и ловил рыбку в этой толпе.

А ловить ему было чего… Да и было что поймать… На любой вкус и для всевозможных целей…

Его машина с шофером и вместе с шофером осталась за забором. Он не стал ни открывать ворота, ни суетиться по поводу какого-то прикрытия своего приезда сюда. Зачем?

Разве он — главный на канале, не мог приехать и посмотреть, как оно тут, как жизнь молодая у этих вот юных дарований?

— Идет, — Юля прошептала это сквозь кашель, но выражение ее лица было вполне очевидно.

Никто не понял даже о чем, или о ком она говорит. Все всё еще смеялись.

Да господин Пэрнст и не вызывал ни у кого тех эмоций, которые сейчас бурей поднялись внутри биологической особи под названием Юля. Сколько всевозможных биохимических реакций пронеслось в реакторе, в этом автономном, маленьком и изящном, в этой мини лаборатории. Гнев, адреналин, неприятие, неприязнь, ненависть, страх, агрессия, покорность…

— Как устроились?

Он вошел, ничуть не стыдясь причины, по которой он здесь появился.

Да он мало уже чего стыдился.

Удивляло только то, что его жена, Лора Краснельщикова, все еще ревновала его. Интересно есть предел женской ревности? Сколько надо иметь любовниц, чтобы жена перестала ревновать? Десять, двадцать?

Костя мысленно улыбнулся. Его число давно перевалило за эти барьеры. Слава богу, желающих хватало…

Он даже не особенно огорчался тому, что так безобразно растолстел в последнее время. Буквально в два последних года он стал похож на квадратного бойца тяжеловеса из японских самурайских фильмов, где они, подпрыгивая и попукивая, обвязанные пестрыми шарфиками и со смешными прическами подрагивают своим жирком, считая его своей главной примечательностью.

Ну и что, толстый… Подумаешь… Его и такого любят…

Да, он не комплексовал. Всегда найдется кому подстричь ноготки у него на ногах, да и обмыть все, что он перестал видеть под животом — тоже найдутся… И помоют, и полижут.

А жена… Ну что жена…

Привыкла быть пупсиком, умненькой девочкой, жить по каким-то ей известным правилам.

Хорошая семья… Да связи, да… За это и взял…

Одного взгляда на ее нос было достаточно, чтобы не прикасаться к этому больше никогда…

Да и как можно было, когда кругом умоляли… Умоляли воспользоваться новым, молодым, красивым, свежим, и только что вышедшим из домашнего сидения. Красавицы… Блондинки и брюнетки… В шляпках и без… трусиков.

Он улыбнулся.

Ничего и Лора смирится. Есть же сын, что ей еще надо? А если недовольна, пусть ищет себе сама… Мальчиков тут тоже полно…

Сам-то он был парень видный… Красавец…

Да он и сейчас не считал себя уродом. Круглое лицо, правильные черты лица, хороший нос, большие глаза, крупные губы, прямые волосы, вечно свешивающиеся ему на глаза.

— Да вроде все нормально… А какие планы дальше… а?

— Не знаю… Ничего пока сказать не могу… Но гастроли, как и было по плану… Завтра к вам приедет Лора, она все подробно расскажет. Она ваш главный, так что все планы у нее…

Ребята понимающе закивали.

— А мне Юлю на минутку.

Он говорил уверенно, голосом, не подразумевающим возражения. Откуда все это взялось в нем?

Раньше ничего такого не было. Он растерянно мигал своими большими глазами, махал своими худыми руками.

Власть… Она скручивает людей в розетки, в розочки, меняет характеры и голоса.

Власть, власть, власть… Даже так себе… Даже на канале телевидения… Она опустошает людей, делает их мусором, наполненным ничем не перевешиваемым чувством собственной значимости…

Что толку менять одного начальника на другого… Второй приходит и становится таким же.

Надо менять мозги, воспитание, ценности… Быть умным… А кто, простите, это видит? А вот парк машин — это вот оно, ощутимо, не вирт, осязаемо…

— Юленька, куда мы можем с тобой пойти поговорить?

Костя подхватил Юлю под руку и потащил к лестнице. Она молча стала подниматься, зная, что никто теперь не осмелится подняться, пока все не закончится, и она не пойдет его провожать.

Все в «зазеркалье» знали, как она попала сюда. Никто не осуждал. Нет. Наоборот. Ее считали взрослой, умной, хитрой, красивой. И даже голосистой.

Высокая, статная, спортсменка — комсомолка, с тонкой необыкновенно красивой шеей, вытянутой, и такой хрупкой, она производила впечатление умной, и очень женственной. Она была очень гламурна, и этот гламур шел ей. Восточные глаза, черные, необыкновенного разреза, удивленно, но красиво смотрели на этот мир, мало что понимая, но вполне осознавая от рождения, инстинктивно — путь к вершине и успеху…

Она была красива, и хотела, чтобы это приносило ей дивиденды.

Наверху было коридор. Первая деверь была нараспашку.

Пэрнст нырнул в первую же попавшуюся открытую дверь.

— Иди сюда.

Он втянул девушку внутрь, неторопливо скользя по ее талии пухлыми руками.

Юля подчинилась, и они оказались внутри небольшой спальни с точно такой же люстрой, как внизу, видимо люстры тут закупали оптом, одинаковые и самые дешевые.

Кровать, именно кровать, а не диван стояла в углу, одна, с деревянными стенками, накрытая одеялом, пестрым и полосатым одновременно. Такие были тут пододеяльники.

Пэрнст оглянулся и сел на кровать. Он продолжал держать Юлю за руки.

Она стояла перед ним в нерешительности. Послать его она не могла. Рано еще. Ничего не закончилось. Или наоборот. Все кончилось очень внезапно. Опять кончилось, именно тогда, когда она праздновала победу. Победу своего возвращения.

Девушка вспомнила, как она ехала домой. Как ее выставили из проекта после очередного воскресного концерта, и она не вошла в финал… И вынуждена была ехать домой… Казалось все рухнуло. Опять возвращаться в свой родной город. Возвращаться не победителем. Без белого коня…

Как часто, в мечтах, каждый из нас возвращается… В школу, во двор, в свой родной город, к матери, к старым друзьям, к старым врагам, к обидчикам, к старым возлюбленным… Это даже не возвращение, а появление. И появление это видится по всем правилам марша победы, торжества, с флагами, поверженными к мавзолеям неудачников, прозябающим тут, в болоте прошлого, старого двора и города, или просто — дома… Они, по типу, тут все так и существуют, и ты, вдруг, тут, появляешься, весь, как говорится, в белом, с триумфом, великолепный, умный, богатый, и, конечно, красивый… Иначе и быть не может…

У кого это сбывается?

И вот, снова тот же город, родной… И опять все то же самое, все те же лица, вся та же компания, все те же, о том же, с теми же, так же…

Только оказавшись дома, увидев мать, отца, сестру, оказавшись в ванне, в этой старенькой ванне, которую давно было пора ремонтировать, она вдруг поняла, что еще не все свои возможности использовала.

Для чего, правда, она спала с этим толстым ёпрстом, если он даже не смог ничего для нее сделать.

Ну да, правила. Каждую неделю кто-то из ребят выбывает из проекта, выбывает, и уезжает домой. Но ведь Димку вернули! Почему она тут? Да, Димку и Влада соединили в группу. Но ведь это не могло быть предлогом возвращения для одного из них.

Нет, она этого так не оставит.

Она вспомнила, как вошла в кабинет Константина Пэрнста, как с дороги, вспотевшая, и разгоряченная, она кинула ему обвинение в невыполнении обязательств. Он же обещал сделать все возможное для нее… Разве не все его прихоти она выполнила? Димку вернули, а она поехала домой, и он даже не позвонил, не набрал ее номер, не сказал слова, что мол куда девочка, это недоразумение, сейчас я все устрою, все будет хорошо, отдохни недельку и снова под камеры…

Он повалил ее прямо на стол. Такой толстый… Ему было так удобнее. Короткая юбка не удлиняла времени прелюдии.

Трусики просто разорвались в толстых, и сильных пальцах Пэрнста. Он вошел в нее резко, одним движением, сразу, до конца. Она вскрикнула, ему это понравилось.

Он делал и делал резкие движения, его руки легли на ее шею, красивую лебединую шею, и внезапно сжали ее.

Толстое тело давило, било, толкалось, пальцы сжимались то на горле, то на бедрах. Ему нравилось мять, давить, причинять боль, тереть и щипать это молодое, податливое тело.

Он резко поднял ее, перевернул. И снова, прямо за волосы опустил, теперь уже лицом в стол. Боль, которую она почувствовала, было не описать. Юля не закричала только потому, что слезы брызнули из глаз и в горле перехватило дыхание. И тут он кончил.

И тут же потянулся к телефонной трубке.

— Иди, ты снова в проекте. «Зазеркалье» ждет тебя.

Юля вошла в стеклянную дверь с чемоданом, не заезжая больше никуда, прямо от Пэрнста. Сперма струилась у нее между ног.

И вот опять. Он опять был перед ней. Почему? Разве тот раз был не последним?

Он потянул ее за руку, и усадил рядом с собой.

— Как ты сегодня вкусно пахнешь.

Пэрнст уткнулся в шею, волшебную длинную шею, такую как у Венеры Боттичелли. Он коснулся губами кожи, потом лизнул ее и, наконец, укусил.

— Какая вкусная, сладкая моя девочка.

Юля молчала. Она все еще не знала, что ей делать. И можно ли уже послать его…

— Милая девчушка, как я соскучился…

Ничего себе, соскучился… А как бы он скучал, если бы она сейчас была дома, в другом городе?

— Хорошая. Нежная.

Его зубы снова зажали кусочек Юлиной шеи.

Она отстранилась.

Его пальцы жадно шарили по высокой груди, нащупывая соски, гладя и растирая их прямо так, под кофточкой, наконец, он рванул блузку. Пуговицы полетели на пол, на старенький ковер.

Пуговицы рвались с куском материи. Юля с сожалением посмотрела на блузку, на застежку. На пуговицы на полу. Хорошая была блузка.

Она все еще молчала.

— Снимай джинсы.

Пэрнст расстегнул первую пуговицу.

— Снимай скорее.

Сам он встал и стянул себя свитер. Грудь, толстая, почти квадратная, была без волос. Он был довольно светлый, и на вид довольно мужественный, но волос на теле не было.

Быстро и ловко расстегнул брюки и просто вылез из них как из ненужной второй кожи, как отлинявшая змея. Или удав, такой откормленный удавчик, слопавший кролика…

— Вот так, — он рывком притянул к себе молодое длинноногое тело, стоявшее перед ним почти без ничего.

Он обнял и ее и расстегнул лифчик.

— Вот так, посмотрим, кто у нас тут прячется.

Он тихо, вдруг, почему-то медленно опустил блузку с плеч, освободил руки, бросил белый шелк на пол.

Поцеловал ладонь девушки и так же медленно снял лифчик.

Его голова оказалась на уровне груди. Он притронулся к соскам губами, потом взял в рот один, лизнул, потом другой, и снова куснул.

— Ай, не надо так.

Юля подняла руки и закрыла грудь ладонями.

Пэрнст резко, снова внезапно и быстро встал, рывком притянул к себе девушку.

Молча он толкнул ее от себя на кровать и тут же навалился сам.

Тяжелое, толстое тело ловко и быстро двигалось. Его руки обхватили Юлю за задницу. Он провел ладонью по ягодицам и подтолкнул ноги вверх. Юля послушно подняла колени и сомкнула ноги у него за спиной.

Он опустился всей тяжестью на нее и замер.

Со стороны казалось, что девушки больше нет, она утонула в телесах главного на канале. Торчали только ее ноги и голова.

— Ты бы хоть любовь изобразила.

— Что? — Юля говорила едва-едва, воздуха не хватало.

— Ты бы хоть изобразила любовь. Что лежишь как бревно…

Что было отвечать? Она задергала задницей, пытаясь освободиться, но он с силой прижал ее и продолжил свои движения, все больше и больше вдавливая ее в кровать, в матрас, в одеяла.

Кровать тряслась, издавая громкие звуки по всему дому.

Даже ребята этот кошмар слышат, — невольно подумалось Юле.

Костя резко вдруг вышел из нее и приподнялся, стоя на коленях.

— Перевернись.

— Только не надо в попу, мне больно.

— Я ласково, нежно…

Он потянул ее за руку, переворачивая на живот,

— Ну давай, давай девочка, ну что ты.

Он стал вдруг ласковым, нежно поглаживал ее по спине, успокаивал, целуя плечи и руки.

Откинув волосы вперед, он лизнул затылок, обхватил двумя руками лебединую, длинную шею. Немного сжал, но потом отпустил, видя, как замерла под ним девушка.

Он присел на ноги девушки. Великолепная попка возвышалась перед ним двумя выпуклыми холмами, гладкими и рельефными, высокими и возбуждающими. Это часть тела Юльки ему нравилась больше всего. Такой задницы он не видел уже давно, очень давно.

Хотя шея тоже была хороша. И тоже такой он не встречал.

Он провел двумя руками по ягодицам. Раздвинул их. Его пальцы заскользили между ног, в промежности, проваливаясь во внутренности Юли, исследуя их, ощупывая, проверяя готовность.

— Ну не надо туда, — снова полуобернулась Юля, я же просила.

— Все как скажешь, милая моя.

Пэрнст снова продолжил свои движения, но уже лежа у нее на спине, но это ему быстро надоело и, резко изменив направление, он вошел туда, куда так хотел. Юля вскрикнула. Он сильнее вжал ее в кровать.

— Ну потерпи чуть-чуть, так хорошо, потерпи.

Уже мягче, нежнее, медленнее, как бы продлевая и стараясь насладиться каждым мгновением, Костя двигался и двигался, слегка постанывая, и делая губки трубочкой.

— Давай потихоньку перевернемся.

Прошептал он на ухо.

— Что?

— Переворачиваемся медленно.

Он потянул девушку в сторону, поднимая ее на себя. Не выходя из нее, он оказался под ней, а она всей собственной тяжестью легла на его член.

— Теперь сядь.

— Как?

— Сядь, просто сядь на него и попрыгай.

— Как на колу что ль?

— Шшшш, давай, давай, делай…

Невероятная боль пронзила внутренности «зазеркальной» красавицы, но она лишь сжала зубы. Неизвестно, что будет впереди, может, тут уже не будет ничего, а так хотелось стать актрисой, сыграть в каком-нибудь хорошем фильме…

 

Сергей был доволен. Все было не так уж и плохо. Хотя, конечно, все могло закончиться и лучше. Если бы не было такого форс мажора, как эти смерти, он мог вполне рассчитывать на призовое, второе, как минимум, место. Теперь все было смазано. Финала видимо не будет, непонятно даже — будет ли концертный тур по стране, гастроли, и хоть что-то дальше. Но клип, клип должен был быть обязательно. И это его радовало больше всего.

Он давно хотел в «зазеркалье». Но родители не разрешали, все тянули. А тут был подходящий набор, все было согласовано. И он, наконец, три месяца, каждое воскресенье появлялся на сцене с новой, или какой-то старой песней, в компании всем известных звезд, или с бывшими выпускниками этого же «зазеркалья».

Как это было классно.

Ему надо только немного поработать над имиджем. Быть серьезным.

Ну пусть его объединили с Юлей, ну и что? Пройдет год, и он сможет петь один, как и хотел. А быть на сцене это кайф. И это не сравнится ни с чем.

А кому еще быть на сцене как не ему? У него голос, он танцует, отлично танцует.

Сцена. Поклонницы. Деньги.

Да ерунда, девушек у него и так было полно, никогда в них недостатка не было. В клубе вешались на него гроздьями. Он мог в вечер сразу двоих иметь, и иметь одновременно.

Зомбировал сам выход на сцену, что столько людей смотрят на тебя, и ты, как вампир, питаешься их вниманием, их интересом к тебе, их мозгом.

Кто хоть раз вышел и испытал этот драйв, кто раз увидел улыбку на лице зрителя, восторг и одобрение — все, это наркотик.

Уйти со сцены трудно. Считается, что артист не должен дать забыть о себе.

Сергей поднимался по лестнице, раздумывая, что бы такое поделать. Смотреть телек не хотелось. Надо лечь спать и выспаться, хоть раз. В последнее время плохо спалось, и плохо высыпалось. От волнений и переживаний, от переезда и беспокойства за будущее проекта. И будущее его самого.

В какой же комнате Юля, — вдруг вспомнилось ему, что Пэрнст еще не выходил.

Он прислушался. Везде было тихо.

Сергей усмехнулся. Неужто так тихо трахаются? Ну слабак Пэрнст… Вот он бы Юльку так отделал, она бы визжала на всю дачу…

А может уже заснули?

Полутемный коридор был застелен ковром, вернее ковровой дорожкой, нарезанной и аккуратно обшитой на концах. Коричневый цвет скрывал следы ботинок и глушил шаги. Хотя половицы скрипели.

Вот Юлька дает, хотя, каждый пробивает себе дорогу как может. Если честно жить — ничего не достанется. Кто смел — тот и съел, — это знают все.

Кто сейчас честно живет? Сантехники? Оно и видно.

Да если бы у меня была такая возможность я бы тоже… А сейчас… Кто станет первым, кто выиграет, кто останется на сцене, а кто нет… Сколько уже и удачных «зазеркалий» выпустили, и сколько осталось на сцене? Единицы…

Ну, была не была, Юлька небось его в свою комнату завела.

Серега открыл дверь.

Темнота обрушилась на него вместе с относительной тишиной. Разговоры ребят внизу были слышны и тут, но уже не так.

Ну вот, а я думал, где они. Серега щелкнул выключателем. И остолбенел. Он даже не понял, что такое он увидел. На кровати, на большой деревянной кровати лежало голое толстое тело с головой, развернутой к Сергею. У кровати, прямо на полу сидела Юля. Во всяком случае — волосы были ее — длинные и прямые. Глаза, карие глаза, разрез которых напоминал старые сказки о Шехерезаде, смотрели в дверь расфокусировано, и как бы мимо Сергея. Лужа крови, а это была именно кровь, темная и густая, образовалась вокруг неё.

Сергей сделал шаг, не в силах сказать, или крикнуть хоть что-то. Пэрнст, а толстое тело принадлежало ему, не шелохнулся, глаза его были прикрыты, казалось, он спал, если бы не ножик, торчавший у него из спины.

— Что это такое, — тихо, почти шепотом пробормотал Сергей и сделал шаг назад. Но поздно. Он наткнулся на что-то острое, почувствовав резкую боль, он попытался оглянуться, но боль прошла глубже, и шок лишил его способности действовать, двигаться, кричать…

ГЛАВА 10. БАНДИТЫ

Рыжие волосы закрутились сегодня особенно мелко. Наверное, что-то с погодой. А может, это нервная система закрутилась вместе с волосами. Оказавшись внутри военных КамАЗов, Ольга нервно перебирала пальцами ручки у сумки.

Ну вот, как говорится, с корабля на бал. Жаль, бал чужой, и вряд ли она сойдет за золушку.

— Да, попала ты, тетка, — ответил на ее мысли молодой парень.

— А чего везете-то?

— А тебя канает быть свидетельницей?

— Свидетельницей чего?

— Похищения марсиан.

— А марсиане кто?

— Марсиане мы.

— А похитили меня.

— Не тебя, а деньги.

— А я что — банкомат что ль? Меня могли бы и там оставить.

— Молчи тетка, тебя ФСБ заволочут, мало не покажется.

— Так там камеры были, вы что — там камеры все зафиксировали.

— Камеры?

— Детский сад, ну конечно, там камеры… Я к сестре там хожу не первый раз, и меня там прокрутят и сразу поймут, кто я такая, и куда шла… И если отпустите вы, то заберут эти…

— Ну ты, тетка, гигант мысли, отец русской конспирологии… То есть, мать…

— Да хоть бабушка… Сам-то соображаешь?

— Могём, бабуль, не дрейфь… Камеры мы слепили лазером, там ничего не было видно и до того, как мы по ним пальнули… А пальнули, чтобы не догадались просто… Поняла?

— Чего?

— Ну что у нас есть слепители камер…

— Еще чего скажешь…

— Да много мог бы, да ты, бабуль, все равно ведь не поверишь…

— Если вы такие умные, зачем вам деньги?

— Да абсолютно ни к чему.

— А чего банк грабанули? Или я чего-то не понимаю?

— Чего-то, это много. Ты ничего, бабуль, не понимаешь.

— Деньги грабят, а я ничего не понимаю.

— Ну, деньги, к примеру, мы не грабим, это и так наш банк.

— А мне показалось, что грабите.

— А все не так, как кажется…

— Ну да, я старая, ненужная, ходячее пособие по геронтологии, тяну страну в каменный век, а хочется в 21, ничего не понимаю, денег у меня нет, книги мои не издают, пиши не пиши…

— Ээ, бабуль, столько комплексов, и все в таком старом возрасте… Нехорошо… Ты еще, бабуль, поплачь, что у тебя нет молодого человека…

— Молодой человек как раз есть — сын — скоро еще моложе будет — внук.

— Ну хоть тут пруха была…

— Иль вы о любовнике?

— Типа да…

— Себя что ль хочешь предложить?

— Ей надо глаза завязать, подъезжаем.

— Ну все… Консуэло прям… Глаза завязывать… И целовать будете?

— Не… ба… у нас это не принято… Это для лохов, которым мозги свои не жаль…

Парень порылся в кармане и достал платок.

— Ну… Что это за платок у тебя? Вот моим шарфиком завяжи…

— Молчи, бабуль, а то скотчем глазенки заклею. Потом отдирать в месте с глазами будешь…

— Ну разговорчики у вас…

— А ты, писательница, так записывай, пригодится потом в романе, — о нас напишешь, сазу напечатают! Гарантирую…

— Как записывать с завязанными глазами?

— Ну фик, не буду тебе глаза завязывать. Все равно никто тебе не поверит.

— А если поверят?

— И что?

— Ну как что — придут по указанному адресу…

— Кто придет?

— Ну кто, чьи деньги вы сегодня свистнули…

— Это инсценировка была.

— Для кого…

— Для Центробанка.

 

— Если вы такие могущественные, то на фига вам спектакли?

— А хозяин вообще искусство уважает…

Ольга не удержалась. Несмотря на жесткость ситуации и неопределенность ее положения, она рассмеялась. Находчивость и остроумие этих парней были ей в новинку. Да и не похожи они были на банальных грабителей.

— Слишком наглые.

— Что слишком наглые?

— В отличие от банальных грабителей — мы слишком наглые. Правда?

— Хм… Скажи, вы еще и мысли читать умеете?

— Нет, мы не умеем, машина умеет.

— Эта?

Ольга посмотрела вверх, как бы указывая на военный броненосец.

— Не… Эта не умеет, эта слишком простоватая… Но и тут много чего накручено.

— Вылезай, приехали.

Он открыл дверь и толкнул ее на улицу.

— А этих вы перестреляли — это как?

— Так надо.

— Ничего себе надо, как так — это надо, это же убийство…

— Не смеши меня, женщина.

Ольга оглянулась. Ну что же, убивать ее, видно, не собирались… Пристрелить могли прямо там, у банка.

Это был новый район. Что-то знакомое мелькало в очертаниях этих девятиэтажных строений.

Да, точно, ехали они недолго, значит это где-то здесь, совсем близко. Да вряд ли они потащились бы на этих бронетранспортерах через всю Москву.

Во дворе, в четырехугольнике между блоками панельных домов стояла будка. Это будка была типичной трансформаторной. Ольга не очень во всем этом разбиралась, но это был сарай, без окон, с одной единственной дверью, — маленький такой, хозяйственный сарайчик.

Машины выстроились перед ним, и Ольгу повели по небольшой лестнице к железной двери. Звонок сработал мгновенно — дверь открылась.

Небольшое, покрытое белой краской помещение всосало всех, и Ольга увидела, что собственно тут ничего и не было. Помещение, побеленное, лампа — экономящая электроэнергию с пульсирующим светом, делающих все окружающее похожим на мертвецкую, а живых — покойниками, обстановку — декорациями в фильме ужасов. Любительском.

Небольшая стойка, как в гостинице, была в самом углу. Там сидела девушка и что-то делала с бумагами и ноутом. Она даже не подняла головы, только пошевелила рукой, и дверь, что находилась за ее спиной — еще одна железная дверь — открылась.

Все двинулись туда. Ольга хотела остаться тут, в этой будке, но парень с оружием подхватил ее и увлек в узкий проход.

— А совесть у вас есть?

Она сама не поняла, почему вдруг задала этот нелепый вопрос.

Главное — кому? Кто были эти люди, при свете дня расстрелявшие целый отряд охраны и укравшие три машины инкассаторов. Ну, даже, если сделать скидку на тот бред, что ей пришлось выслушать по дороге и то, что ее пока оставили в живых.

Хотя — надолго ли? Если там всех положили, а ее увезли…

Мда, логика тут была явно не из ее арсенала. Какая-то другая, высшая, или низшая, где были дополнительные сведения о мире и другое понимание реала.

Вот было бы круто узнать, что все, что она считала правильным — оказалось — фальшью, что все это так, бутафория, инсценировка, всего лишь небольшой театр для таких идиотов, как она, неспособных понять всю картину мира, как есть…

— А что, по-твоему, совесть?

Лифт, а за дверью был именно лифт, остановился, и небольшая группа вошла в коридор, длина которого была неизмерима. Он длился и длился, наполненный ответвлениями, дверями, холлами, датчиками и компьютерами.

Чего тут только не было…

— Совесть… Для меня это внутренний ограничитель низменных желаний и инстинктов.

— Привет, пираты!

Мимо прошла девушка, обритая наголо. О ее поле говорила лишь высокая грудь и улыбка на юном лице. Унисекс — форма, не то сантехника, не то монтажника — высотника скрывала все остальное.

— У вас и корабль пиратский есть? — не удержалась от реплики Ольга.

Да что это меня несет сегодня, подумалось ей, хотя, раз все равно убьют, что я теряю? Пару минут дольше, пару минут короче…

— Когда я думал, что оказался на самом дне, вдруг снизу постучали…

— Это ты к чему?

— Некоторые уверены, что пробились наверх, хотя на самом деле они просто туда всплыли.

— Ты что, мне анекдоты рассказываешь? Развлекаешь?

— Да нет, пытаюсь отвлечь от мрачных отсчетов оставшихся минут.

— Ну, а что, тех убили и меня убьете.

— Мы тех не убивали.

— А так они попадали просто так, стоять устали?

— Усыпили. Послушай, там сейчас приедут наши люди, заберут эти в кавычках трупы, эти ребята, будут записаны в мертвецы, в покойники, пройдут кремацию…

— И кремацию пройдут… — хихикнула Ольга…

— Да, но они живые, все это инсценировка, а потом они получат новые документы и будут работать на новом поприще на нашу организацию.

— Так, ясно… Организация… Партия подпольной коровы…

— Почему коровы? Паука…

— Анекдот знаешь… Пришел как-то программер на собеседование, говорит, я мол так и так, программирую с пяти лет, профессионально владею языками и технологиями — Ассемблер, Delphi, PHP, Perl, Java, JavaScript, Oracle, MS SQL, HTML и т. д. Работодатель, внимательно выслушав, говорит — отлично. Вы нам подходите. Вот что, мы вам можем предложить — Заработная плата 1 млн. долларов США, служебный Lamborgini, квартира в центре Москвы с видом на Кремль, дача на Канарских островах, секретарша — Мисс Россия 2016 и т.д.– Программер– да вы *****те!!!! — Ты первый начал…

— А ты что, думаешь, что стала свидетельницей обычного ограбления?

— А как же семьи, родственники?

— Какие семьи?

— У тех, что типа умерли…

— Так все в курсах… ты просто не представляешь, что существует целый город, который живет по своим законам…

— Как интересно, и что же это за законы?

— Законы вселенной…

— Ааа…

— Заходи.

Они вошли в маленькую клетушку, стеклянную и прозрачную даже снизу. В первый момент Ольга замерла в нерешительности — как наступить в пустоту. Стеклянная будка.

Несколько экранов стояло перед маленьким, усохшим стариком, чьи крючковатые пальцы изредка нажимали на нужные клавиши. Темп его действий был такой замедленный, что казалось — перед ним клавесин, и неторопливая музыка медленно выливается и медленно доходит до тупых и слабо соображающих людей.

Он повернулся к вошедшим. Лицо было страшно. Шрамы уродовали его в разных направлениях, волос не было, а одно ухо отсутствовало.

Ольга вздрогнула.

Старый, серый свитер мешковато висел на его худых плечах, тонкие нити рукавов мохнатились у кистей, локти были вытерты до дыр.

— Все видел, молодцы. Что, красавица, запутал тебя совсем твой Евгений? — старик внимательно посмотрел на женщину.

— Да нет, просто своих проблем полно.

Странно, но Ольга не удивилась осведомленности старца.

— У него их тоже полно. Но он сам об этом еще не знает.

— Как не знает, он уже чокнулся со своими видениями.

— Недолго ему…

— Как это? А вы можете ему сказать, что происходит?

— Ему это не поможет, он слишком неразвит, чтобы понять правду.

— А вдруг.

— Тут ты права. Начать говорить то, что есть на самом деле — пора. Когда-то и с чего-то надо начинать.

— А ваша правда в воровстве?

— В балансе.

— Распределении и переделе? Это уже все было.

— Ты о революциях?

— Ну да, экспроприация экспроприаторов.

— Сейчас я создал буферную зону. Чтобы избегать подобного. А то мы скатимся в хаос.

— Ты создал? Это твои воришки что ль?

— Нет… Это ваши воришки. У меня воров нет. Тебе никогда не приходило в голову — откуда в России — в советской России — бизнес?

— Ну как, — незаконная приватизация, разворовали все по своим, а…

— А тебе кусок от Росси забыли дать?

— Да… Точно…

— Эту сказку тоже я придумал… Чтобы было, что врать народу.

— Ну вот сам придумал, и сам же недоволен.

— Да недоволен…

— Ты рассуждаешь, как хозяин мира…

— Не совсем… Хозяин все-таки — законы вселенной… А мы только их знаем и стареемся поддерживать баланс.

— Баланс, баланс… Устала слушать — да какой баланс, когда одни на мерсах ездят, а другие едва сводят концы с концами…

— Уровень зависти у тебя низковат. Популизм… Злишься, да? На кого?

— На них…

— Вот мило… Да?

— Ничего милого не вижу…

— Ну хорошо… Что лучше — горстка дураков, или полстраны?

— Лучше меньше дураков… Только и полстраны тоже дураки…

Он рассмеялся.

— Верно… Умных мало — в основном — сплошная помойка…

— И что?

— Надо содержать генофонд — мы не можем всех уничтожить… Гены надо воспроизводить… Чтобы потом, когда умными… Короче, когда по другому будет нельзя…

— И для этого содержать воров?

— Ты о ком?

— О тех, кто разворовал страну…

— Какие глупости ты говоришь… Все это зеркало… Какие низы — такие и верхи… Ну отдам я все, что можно сейчас тратить — все ресурсы планеты, которые можно в этом времени потратить на всех — что будет?

— Все будет честно и благородно! Все будут жить одинаково и справедливо…

— Да ты Маркса что ль начиталась?

— Нет, Энгельса…

— Оно и видно… У Маркса сказано, что равенство невозможно — мы все разные и что хорошо одному, то плохо для другого.

— Значит, мерсик кому-то хорошо, а мне мерсик с шофером плохо…

— Ну, малыш… Тебе-то мерсик с шофером точно не нужен… А то отупеешь от эйфории…

— А им тупеть — можно?

— А им умнее уже не стать… Пусть служат буфером…

— Буфер — что это?

— Ну вот если бы я все ровно поделили — что будет?

— Сколько раз можно спрашивать одно и то же?

— Да все… Каждый будет резать соседа, вы просто порежете друг друга ради куска, от зависти, от жадности, ради консервной банки… Потому что сосед — вдруг, бац — и сделает свою банку более красивой… И ты раз его — убьешь…

— Как Каин Авеля…

— Ну типа того… Иль ты не слышала ни разу, как родственники убивают за дачу, квартиру и прочую шелуху?

— Так они и так убивают…

— Ну хоть только родственники… А сосед соседа хотя бы не трогает.

— Значит, это страховочная прослойка?

— Да… Страховка для сохранения порядка, чтобы все мы не вернулись назад, в хаос, в стадность, в зверство… Вторая часть слоя — это чиновничество… Понимаешь какое дело. Чем резче поворот, тем больше должна быть буферная зона. Промышленность в России — пала. Все надо было закрывать. Все, или почти все. Оборудование устарело, технологии смешны, почти все военного времени, или технологии военного времени.

— И что?

— А то, милашка, куда людей деть?

— И куда?

— Да все, по типу раздали, и по типу, они не платят зарплаты.

— Это что — шутка?

— Да, это была моя самая крутая шутка — я не плачу зарплаты, а они все равно ходят на работу…

— Да…

— И на кого все сливается? Типа на частников, типа на злобный вороватый бизнес, типа на воров… То есть создан буфер между государством, структурой хоть какой-то — гарантией от хаоса — и тупым и ленивым озверевшим народом.

— Послушайте, а для чего вы мне все это говорите?

— Я хочу, чтобы ты все это написала. Я хочу, чтобы те, кто способен понять логику общего развития, получили информацию к размышлению…

— Но ты же сам насадил ложь повсюду…

— Да… Но пора… Понимаешь… Пора… Ресурсы на исходе… Мы не можем больше платить за ложь… За буфер, за…

— А как же агрессия?

— Да… Спасение от агрессии, но мы же должны развиваться. И отступать некуда уже…

— А раньше было куда?

— Раньше — стадо было больше… И ничего с этим поделать было нельзя… Ты им будешь говорить о самоограничении, а они тебе будут орать — давай всего и побольше…

— А если все объяснить?

— Как? Объясни собаке, что…

— А деньги зачем грабишь?

— Я не граблю — просто беру — я сам их изобрел — а беру для поддержания того, что есть — хотя бы поддержать статус кво… Чтобы цивилизация не сползала назад… Ну пусть не идем вперед — Но и назад ни шагу…

— А если…

— А если стадо становится слишком большим — тогда войны… Катастрофы, аварии, наводнения…

— Чего?

— Да так… Приходиться убивать…

— Убивать? Людей?

— Да… Обычно это так себе люди…

— Как это? И при чем здесь войны?

— Войны идут, когда содержать биомассу дураков становится опасно — когда все грозит взрывом и сползанием в хаос. Когда все уже на грани… Еще шаг и — баланса не будет.

— Опять баланс… Да что это за баланс.

— Тебе нравится общество, в котором ты живешь?

— Ну не то чтобы очень…

— Но жить можно… Да?

— Да… Ночью даже в магазин хожу.

— Вот, для поддержания ступени цивилизации — для сохранения того уровня что есть — уровня спокойствия, чтоб не ходили по улицам толпы агрессивных, насиловали, убивали и грабили…

— Ну, это тоже есть…

— Есть пока там, где я этого хочу…

— Как это?

— Чистить-то надо…

— Так ты что и детей убиваешь?

— Короче — напиши пока это… Я специально тебя прихватил…

— Так если все в твоих руках — почему бы тебе самому все это и не рассказать…

— А я и рассказываю…

— Ты врешь…

— Напишешь — тогда еще что-то расскажу…

— Если ты все можешь, почему бы тебе самому не сменить приоритеты в обществе? Пусть будет честность — главным достоинством, сочувствие — главным… э…

— Пусть будет… Я тоже говорю…

— Что?

— Ты ребенка воспитывала?

— Да, сын.

— Ты ему говорила в процессе — пусть ты пойдешь туда и туда — учись тому, и тому, а он — раз, и после уроков в курилку, да еще все это пивом запивать — ну было?

— Было.

— А ты говорила — пусть?

— Да, говорила…

— Вот видишь, понимаешь, милашка, что просто сказать и провозгласить недостаточно.

— А что надо?

— Человек так создан… Как животное… Для того, чтобы понять что-то, надо развивать свои мозги… А для этого надо преодолевать в себе животное…

— Но ты же убиваешь…

— Я убиваю опасных для общества людей… Практически зверей… Я убиваю для сохранения баланса… Или людей с такими рефлексами, выработанными в себе за долгие годы обмана и прочее, что…

— Да слышала я это уже…

— Слышать, слышала, а не поняла…

— Так что же… за убийства твои еще и благодарить тебя нужно…

— Да, если ты не хочешь превратить свой дом в крепость и жить в постоянном страхе, что вот сейчас на тебя нападут, убьют, изнасилуют, ограбят… и, в конце концов, человечество превратиться в стадо…

— Но ты же…

— Да я убиваю.

— Ты же жестоко убиваешь…

— А как мне еще убивать?

— Ну как…

— А что будет думать каждый?

— Что?

— Что я буду жить в свое удовольствие… Буду хапать, воровать, трахаться… Подумаешь… Умру… Все умирают…

— Так это запугивание…

— Ну если люди не хотят растить свои мозги…

— Как это?

— Так это… Растить надо, пестовать, ухаживать, хранить… Как огурцы…

— Мило… Что же ты сразу не дал такие инструкции?

— Я вот тебе говорю — ты вроде по показателям своего мозга неплохо развита, а ты все равно не понимаешь… А тут море, океан людей… Скажи им, что быть умным — это главное — они даже не поймут, что такое быть умным.

— Ну почему…

— Ну потому, что пока что быть умным — значит иметь больше всех… Есть у тебя то, и то, и се — ты умный. А то, что человек нахапал ерунды и даже не знает, что делать со всем этим — это даже в расчет не берется.

— Так надо сделать какие-то датчики — по развитию…

— Ну, самых умных я беру себе в армию…

— Ага… Значит все есть…

— Да, конечно, все есть… И датчики, и передатчики, и мысли читаем… И передаем… И управляем всем…

— И что тогда ты хочешь, раз всем управляешь?

— Дать свободу…

— Какую свободу?

— Свободу выбора.

— Как это?

— Ты можешь развить свой мозг, или умереть.

— Ну а как развить свой мозг?

— Все дело в ограничениях…

— Каких?

— Сейчас я вырастил человеческую особь. Она в состоянии улавливать мои приказы, мои слова… Если все будет идти по плану, то можно будет вырастить целое поколение трансляторов.

— А я тебе тогда зачем понадобилась?

— Ты пишешь книгу… Разве не так?

— Да.

— Напиши и об этом…

— А что это за особь?

— Я растил ее мозг, и вырастил его как идеальный приемник… — она меня дословно принимает… И она может сказать каждому… Каждому… Все, что ему надо для его развития…

— Ну это сказки…

— В каком плане?

— Никто в это не поверит.

— А если поверит, то что?

— Не знаю…

— Вот в том–то и дело… Что человек, даже если и поверит, то не захочет растить мозги… В этом вся загвоздка… Но ты все-таки напиши об этом.

— Ну, то есть ты даешь шанс…

— Да… Я хочу дать шанс каждому… Она сможет все объяснить, как задумано…

А там уж пусть выбирают — развивать мозги, или тешить свою животную глупость под дамокловым мечом войн и адской смерти детей.

— Ладно, напишу…

— Иди, ребята тебя выведут…

— А что тут у вас?

— Тут лаборатория, центры управления многими общественными центрами… Опять же погода… Я люблю делать погоду… Слежу за мыслями…

— Как?

— Читаю, читаю… Не красней… Ты бы привыкла… Это не так уж и страшно… Обидно только вначале, когда все, кто меня видит думают — какой я урод.

Ольга опустила голову.

— А как насчет стабфонда? Его ты тоже украл?

— Нет его… Его вообще нет. Это все идет в мировой общак, в Россию кидается кость, которую делят типа олигархи… Короче — в буферной зоне делят… А часть идет вниз…

— Почему ты не уберешь буф. зону?

— И так сестры режут братьев, мужья жен… Вы платите за свою же жадность и за свою же агрессию. Буферная зона будет существовать, пока основная масса неразвита. Недоразвита. Звери, одним словом…

Ольга замолчала.

— А про Женьку могу тебе сказать, что все это закончится для него очень плохо…

— Как? Так он в опасности?

— Да… Но делать я для него ничего не буду… Пусть идет так, как она задумала…

— Кто она?

— Ну она… Она его не выпустит уже…

— Я ничего не понимаю.

— Потом поймешь… Иди, пиши…

Ольга оказалась на улице. Она узнала район. Это было совсем недалеко от ее дома, надо было только перейти через речку….

Улица была пуста. Странно. Только что она прикатила сюда на военных бронетранспортерах, а никто не появился, ни армия, ни ОМОН.

В какое-то мгновение она подумала, что сумасшествие Евгения заразно. То он увидел окровавленную жену у себя в ванне, то только что она видела целый подземный город, лабораторию, улицу, ограбление банка…

А куда делись эти бронетранспортеры?

Неужели тоже ушли под землю, засосались, поглотились…

И никто не знает… Хотя он же сказал, что уже много людей знает и работают тут, и живут…

— Евгений… Что он сказал? Что его уже не спасти…

Ольга бросилась к дому.

Буферная зона… Вот так вот… Нарост раковой опухоли, который мы кормим и кормим…

А правду поймет не каждый…

Да что тут понимать-то? Надо перестать кормить нахлебников…

Легко сказать, а завтра разъяренная толпа сметет все, и этого рваного мужика…

Ольга улыбнулась… Да сам он как бомж… Весь в рванье… Худой какой… Ужас…

Хотя что… Обладая абсолютной властью, разве будешь гоняться за внешними атрибутами успеха?

Наверное, ужасно приятно быть умным… Губы разъезжались к ушам, настроение было отличное.

Она была очень рада оказаться снова под небом, а не под крышей непонятного и фантастичного подземелья.

А каково это, когда тебя не понимает весь мир. Он планирует, придумывает… А никто не понимает… И сказать нельзя — никто не поймет… Наверное ему очень одиноко… Хотя с таким развитым мозгом одиночество в кайф…

Речка — маленький грязный поток под названием Сходня, — была преодолена быстро и без приключений.

Подходя к дому, еще совсем издалека, она заметила стоящую на углу знакомую красную машину. Мимоходом заглянув в нее — хмыкнула на большой амбарный замок.

— Ну что, место встречи изменить нельзя?

— Оль, я боюсь домой ехать.

— И что?

— Можно я у тебя переночую?

— Ну, переночуй.

— Может, ты Потапенко позвонишь?

— Да я сама из приключения только-только.

— Ты сырников-то, иль пирожков взяла?

— Да какое там, только несколько машин инкассаторов.

— Чего?

— Да попала я сегодня к чудищу компьютерному.

— Вечно у тебя все не слава богу… У всех баб жизнь как жизнь — кого-то любят сантехники, кого-то олигархи, а ты вот на чудище запала.

— Да не запала я… Попала в ограбление банка.

— Ну да… Тебя туда специально пригласили в первые ряды.

— Ну… Не знаю…

Замок опять заедало, свет в прихожей не включался…

Ольга чертыхнулась. Трудно, когда в доме не было мужской руки. Все приходилось делать самой. Или не делать…

— Стараясь не шуметь, рота эстонских разведчиков кралась к штабу противника. Посмотреть на это приходили жители всех окрестных деревень…

— И ты в анекдотах сегодня? Я сегодня уже столько всего наслушалась.

— И что?

— Да вот не знаю, верить — нет…

— А что изменится?

Ольга промолчала.

Этот вопрос она сегодня уже слышала.

Верят — нет ли… Ничего не меняется… Все так же гоняются за сокровищами, а не за мозгами, за удовольствиями, а не за пониманием.

— А есть ли что-то, что надо понимать?

— Не волнуйся, нам это не грозит, мы не только не понимаем, но и представления не имеем, что именно мы не понимаем…

Как обычно, она прошла на кухню, скинув куртку и расстегнув молнию на сапогах. Вешалки были прикреплены прямо к стенке, и она повесила шарф и шапку на две из них, даже не оглянувшись на Евгения, замешкавшегося сзади.

Очень хотелось сделать глоток горячего крепкого чая.

Не то чтобы она устала… Нет. Просто в последнее время стала чайным наркоманом.

— Ты чай, или кофе?

— Позвони туда… Потапенко… А?

— Он сам позвонит… Умей ждать, умей быть терпеливым…

— А вдруг там еще что-то случилось?

— И что теперь?

— Надо что-то делать.

— Ты знаешь… У меня такое впечатление возникло в последнее время, что надо делать все так, как будто живешь последнюю минуту.

— Вот и позвони.

— Я не стала бы звонить в последнюю минуту Потапенко.

— А что ты стала бы делать?

— Пить чай. И вообще… Я хочу сказать, что если ты вот сам, сам для себя не будешь честно делать все, что способен делать, то никто тебе не поможет.

— Что ты хочешь сказать?

— Ничего.

— Нет, я же вижу, что ты на что-то намекаешь.

— Я не намекаю, я хочу сказать, что ты сам полез в эту ложь.

— Какую ложь?

— В ложь «зазеркалья».

— Я сделал это для дочери.

— Откуда ты знаешь, что было хорошо для твоей дочери в этот момент? Может, для ее мозгов было бы лучше сидеть дома и таращиться в компьютер?

— С каких это пор ты заговорила про мозги? Меня и так достали эти ребята с приборчиком для читки мыслей.

— А ты хоть его испробовал?

— Зачем? Этого не может быть потому, что не может быть никогда.

— Потому что у тебя самого нет мозгов на такую штуку. Как ты вообще все еще живешь с таким восприятием действительности…

— Детским?

— Тупым…

— Ну… — он сделал паузу и вздохнул. — Не тебе об этом судить. На себя посмотри. Умница наша. Не знаешь, чем заняться, как маленькая, смотришь «зазеркалье». Только лохи слушают фанеру.

— А кто ее делает? Я хоть сына не пихаю в сомнительные предприятия.

— Она сама хотела.

— Да мало ли что. Младенцы часто по полу катаются, желая получить конфетку. Тебе надо, чтобы что-то случилось с твоей дочкой?

— Типун тебе… Я все для нее готов.

— Ладно, держи чашку.

— Ну, уж нет, я тут не останусь. Ты сбрендила сегодня.

— Тебе, кстати, опасность грозит.

— Это тебе грабители сказали?

— Да. Они тоже мысли читают.

— Да пошла ты!

Евгений с силой хлопнул дверью.

Ольга обессилено опустилась на вертящееся кресло перед компьютером.

Так нельзя было все оставлять. Раз он сказал, что грозит опасность… Не случайно же он это сказал. Может, ее проверял. Надо что-то делать. Нельзя так его одного…

Сладкий, горячий чай заструился по пищеводу, успокаивая и вселяя уверенность в завтрашнем дне…

С другой стороны, сколько можно терпеть этот выпендреж этого состарившегося отличника, который до лысины все никак не мог расстаться со своими ощущениями первого парня в классе…

Надо подумать. Надо подумать… Что делать? Что-то делать надо.

ГЛАВА 11. ИСХОД

Потапенко и Николаич вошли в дверь дачи без стука. К чему было звонить, или стучать, когда все было нараспашку?

— Похоже, мы опять попали на горяченькое.

— На холодненькое, ты хочешь сказать.

— На труп.

— Три, — знакомый голос уточнил их догадки.

Их встретила Рита. Она не улыбалась, не плакала. Глаза были широко раскрыты.

— Что три?

— Три трупа.

— Ты нашла?

Вопрос прозвучал обыденно, как будто речь шла о грибах в летнем лесу. Он даже хотел прибавить — «снова» — но поперхнулся и закашлял.

Потапенко разговаривал с ней как со старой знакомой. Почему-то эта девочка вызывала симпатию, хотя явно была из заблудившихся.

Именно этим словом хотелось ее назвать. Почему заблудившейся — Потапенко не знал, но она явно была тут не к месту.

— Нет, слава богу, в этот раз Настя наткнулась.

— Как это наткнулась? Вы что тут на даче грибы собираете?

Грибная тематика все-таки всплыла, но уже у Николаича.

— На трупы натыкаются, как на пеньки.

Рита стояла на крыльце и нервно перебирала шарф.

— А милицию вызвали?

— Да, но нет еще никого.

— Так, значит, мы вовремя. Пойдем.

В доме было тихо. Не слышано было ни истерик, ни криков, ни плача.

На диване сидела Настя, она подобрала под себя ноги и смотрела в темноту, в окно.

Геращенко держал ее за руку и гладил по плечу. Ни один из них не плакал.

— Еще кто-то остался в доме?

— Нет, все уехали по домам.

— Но так нельзя.

— А как можно?

Геращенко посмотрел на Потапенко как на инопланетянина, который не знает, как дышать и как кушать эту землянскую еду, и как занимаются тут сексом.

— Ладно, покажите.

— Наверху, в первой комнате, направо.

Геращенко даже не отпустил руки Насти, просто поднял глаза вверх и посмотрел на лестницу.

— Ясно.

— Кто там?

— Трое, двое участников проекта «зазеркалье» и главный продюсер канала.

— А что тут Пэрнст делал?

— Как что? Взимал плату.

— Он что, так со всех взимал? По очереди?

— Нет, только с избранных, кто недоплатил.

— Как это?

— Ну, кто-то платил Вирт, а кто-то натурой.

— Что значит Вирт?

— Денежными знаками и связями.

— А натурой — это телом?

— Овцами, — хохотнул Геращенко, но все-таки уточнил, — да сексом.

— Ладно. Пошли, посмотрим.

— Они зарезаны, — вдруг ожила Настя.

— Ты видела?

— Я их нашла.

— Ладно, так вы ничего и никого постороннего не видели?

— Нет, и мы все тут были, все вместе, потом все разъехались.

— Либо вы предоставляете друг другу алиби…

— Думайте, как хотите, но мы не будем больше сидеть и подставлять какому-то сумасшедшему убийце свои жизни.

Геращенко встал и притянул к себе Настю, девушка заплакала.

Потапенко рывком поднялся по лестнице.

Три трупа лежали в комнате, их никто не трогал. Сергей был прямо на пороге. Видно было, что его зарезали уже из-за двери, возможно, он мешал уйти.

— Если Настя не врет, то ребята были все вместе, и сделал это совсем посторонний.

— У Пэрнста есть жена.

— Наверняка.

— Может, она проследила за ним и пришла.

— Ну да… Прям она не знала о его похождениях.

— Ну, может, терпение лопнуло.

— Ну да… Два десятка шлюх не лопалось, а тут вдруг лопнуло.

— Может, она не знала.

— И не догадывалась.

— Ладно, тут все ясно, поехали в «зазеркалье».

— Зачем?

— Я думаю, что все ответы там…

— Не думаю.

— Чем они зарезаны?

— Смотри. Это обычный ножик, не кинжал, не скальпель, а просто обычный ножик.

— Нет, ну и что? Посмотри, там было отравление, психотропные препарат, вызывающий приступы…

— Ну ладно я помню, Офелия — приняла тоже что-то такое, что вызвало инфаркт.

— Да, а тут какое–то примитивное…

— Какая-то примитивная поножовщина.

— Еще Разину… Ее тоже зарезали…

Настя и Егор стояли внизу полностью одетые и явно собиравшиеся покинуть этот дом.

— А вы куда?

— А вы предлагаете нам ждать, когда придет еще кто-то и дорежет остатки?

— Да нет, идите, погодите, поедемте вместе с нами.

— А что тут?

— Оставим открытым дом, скоро приедут.

— Да какая разница… Поехали — плевать… Проекта больше нет, потому что половина участников погибли.

— Ритку тоже заберите.

— А то она тут одна среди покойников чокнется.

Они вышли на улицу. Темень скрывала очертания ворот и машины.

Вскрик послышался из глубины двора.

— Что такое? Кто тут?

В темноте, не включая фар, во двор въезжала машина.

— Ну вот, наверно кто-то из хозяев.

Громкий скрежет металла и звук тормозов ясно сообщал, что въехавший очень спешил. Наехать на милицейский фургон было довольно проблематично даже в такой темноте и в таком дворе.

Из машины вынырнула Лора Краснельщикова.

— Где он?

— Я думаю, вам не стоит туда ходить.

Потапенко почему-то сразу догадался, о ком идет речь, и кто эта женщина.

— У тебя есть шанс спросить, почему она это сделала, — у Николаича явно было другое настроение.

— А мне не интересно.

— Мне лучше знать, что мне делать. Я хочу увидеть, он там что…

— Он голый, мадам…

— Голый он с этой… С этой…

Ее голос прервался, она всхлипнула, а может, просто скрипнула зубами. Звук был похож и на то, и на другое.

— Какая разница, мадам, с этой, или с другой.

— Вы посмотрите, что я нашла там.

Лора вдруг, внезапно, одним рывком раскрыла огромный баул, который был у нее в руках. Из сумки полетела пачка бумаг. Они веером разлетелись и расселись прямо на снегу, показав всем, что были не просто документацией проворовавшихся продюсеров. На одной стороне там было… Там были изображения…

— Да это фотки.

Настя присела и подобрала несколько фотографий.

— Это я, а это… Это же Танька…

Потапенко и Егор заглянули Насте через плечо.

— Порно, — отчетливо, громко, жестко и жестоко произнесла Рита.

— Почему порно?

Потапенко взял фотографии.

— Это Марк и Офелия — смотрите, все позы, и в джакузи, и в кровати.

— А это Юля и Пэрнст.

Настя прикусила губу, посмотрев на Краснельщикову.

— Да, да, — заорала Лора на весь двор, — это они! Вы не понимаете, вы ничего не понимаете.

— А что надо понимать?

— Вы не понимаете, что…

— Что он делал это прямо на проекте?

— Да, он делал это прямо на проекте, а продюсером всего этого была я! Я лично!

— Ну и что? Вполне логично.

— Нет, вы не понимаете…

— Вы знаете, либо говорите что, либо мы это уже слышали, что тут не понимать? Обычная ситуация, я бы даже сказал, житейская.

— Они… они… — Лора всхлипывала. Ее душила истерика.

— Что они?

— Они торговали…

— Чем? Местами в «зазеркалье»?

— Да нет, это я знаю. Они торговали…

— Чем?

— Они вот этим торговали.

— Как это?

— Они шоу устраивали.

— Какое шоу?

— Вы что не понимаете?

— Что именно надо понимать? Вам надо успокоиться, у вас истерика.

— Они вот этим торговали, — снова повторила она, указывая на пачки фотографий.

— Фотографиями?

— Да какими фотографиями?

— Он, он… Он торговал вот этим.

— Так чем?

— Он торговал шоу… Понимаете? Это же реалити шоу… Понимаете?

— Ну да… В каком смысле?

— Они там живут, вы понимаете, эти дети там живут!

— И что?

— Они моются, ходят в туалеты, ходят в душ, меняют трусы, раздеваются, подмываются, понимаете?

— Ну да, это понятно.

— Так вот. Они собирались все вместе и сидели смотрели, как девочки все это делают.

— Что именно?

— Да все… Как подмываются… Как ходят голые…

— Ну что в этом такого особенного? Это понятно, каждый, кто шел на этот проект, готов к этому.

— Настя…

— Что?

— Настя ты знала?

— Отец меня защищал… Нет… Ведь меня тут нет?

— Вот, — Геращенко протянул ей фотку.

— Но отец обещал…

— Ну мне все равно…

— Да вам все равно, а вот посмотрите, Тане, похоже, было совсем не все равно, — Краснельщикова протянула новые фотографии.

Девушка позировала, она стояла и так и этак, она улыбалась прямо в объектив. Она поворачивалась то передом, то задом, показывая то одну грудь, то другую…

— Как такое может быть?

— Ну, они же видят операторов. Пусть стекла и темные, но камеру видно, видно, что там стоит человек.

— Так она с мужиком оператором что ль кокетничала?

— Это называется кокетством?

— Так ладно, а кто участвовал во всех этих шоу?

— В смысле — кто приходил подрочить на свежую плоть?

— Да — кто эти дрочуны?

Настин голос прозвучал низко и резко.

— Настя, — Геращенко испугался. — А к чему вы приехали, зачем вы все это рассказываете? Нам все равно теперь.

— Вам все равно, а мне нет.

— А вы не знали?

— Нет, я не знала. Я догадывалась, но не знала… И вот…

— Он зарезан.

— Знаю.

— У вас есть предположения?

— Я бы сама его сейчас зарезала.

— Даже так…

— Да никак…

— Так кто… Кто приходил подсматривать?

— Да… Музыка у нас рулит. И порно, и шлюхи, и мальчики, и девочки, и продюсеры и бывшие… Что за салат в этом…

— Приходили все, кто мог получить доступ… Друзья, кому было… кто был дружен.

Настя обхватила Егора руками прижалась к нему что есть силы, и Геращенко почувствовал, что она вся дрожит.

— Лора, вы будете ждать милицию?

— Да, я хочу посмотреть.

— Это как хотите, только ничего не трогайте, мы увезем ребят отсюда.

— А где остальные?

— Остальные ушли.

— Как ушли?

— Вызвали такси и ушли.

— Ладно, — тихо произнесла Краснельщикова. — Поезжайте.

Машина выехала со двора, и медленно вырулила на шоссе.

— Зря вы ее там оставили.

— Может, и зря, но надо разбираться.

— Я думаю, что убивает кто-то один…

— Да, но разное все… каждый раз все разное…

Настя сидела в углу, прижавшись к Егору, Рита молча смотрела на ночное шоссе.

Как-то все закончилось, так и не успев начаться. Это было и не грустно, и не весело.

Рите, в конечном счете, все это было безразлично. Радовало одно — не было ее вины ни в чем — ни в начале, ни в конце всего действа. Не по ее вине оно началось, ни по ее вине оно закончилось. Мать не могла и не сможет предъявить ей счет.

А это все-таки была неудача. Столько усилий, и все впустую.

— Но ведь вы остались живы, — Николаич обернулся к ребятам. — Это уже хорошо.

Рита вздрогнула. Он прочел ее мысли, вернее, сделал к ним продолжение. Раз жизнь все еще продолжается, значит это… Успех… Успех…

— Куда вас отвезти?

— Я из Питера, — Геращенко обнял Настю.

Ни за что на свеете он не согласился бы с ней расстаться сейчас.

— Мы с Настей вместе, но куда нас? Может, в гостиницу?

— В гостиницу… Какую? К вам явится этот маньяк — который убивает «зазеркалье», одного за другим, и утром вас будет еще больше.

— Кого нас?

— Трупов.

— Ээ…

— Ну, в смысле…

— Потапенко, ты в своем уме? Они еще живы.

— Ну ты оптимист. Особенно с этим «еще».

— Скорее пессимист.

— Так ладно, а куда остальные разъехались?

— Они нам, если честно, не сказали, мы просто видели, как со двора такси отъезжало. Вызвали машину и уехали.

— А вот это кольцо — оно чье?

Потапенко достал из кармана пакетик с найденным в «зазеркальной» помойке кольцом.

— Нет, с таким маленьким камнем… Не видела.

— Я знаю, Димка и Влад поехали в цирк, они там решили заночевать, в гримерке, или в театр к Димке, но, по-моему, Влад сказал — поехали в цирк…

— Только цирка нам не хватало. Тут и так сплошной — клоуны приехали…

— Да что тут такого необычного? Что тебя так впечатляет, Потапенко?

— Да все… все, начиная с того, что все обман, и заканчивая торговлей телом.

— Ну, во-первых, там только показывали…

— А что обман?

— То, что они не поют. Никто из них и в глаза музыки не видел.

Звуки необычного голоса заставили вздрогнуть разочарованного Потапенко.

Настя запела. Она пела что-то на украинском, что-то о дивчине, которую бросил парень.

Потапенко обернулся. Слезы текли по щекам девушки.

Все притихли. Песня давно закончилась, а эхо все еще стояло у каждого в горле.

— Я не знала, я сама не знала, что тут такое… Но раз уж попала, должна была пройти, и я думала меня отец прикроет…

— Так, ладно, я понял– поедем ко мне.

— Что, Потапенко, пробрало тебя?

— Тут кого угодно проберет, если бы я знал.

— Настя гений, она одна так поет сейчас во всем мире!

Настя заплакала. Она плакала навзрыд, и никто не пытался ее утешить.

Смерть рядом с таким чудом как Настя казалась чудовищным, невероятным недоразумением, как будто ошибся фильмом, или планетой.

— Так что, к тебе ребят везти?

Николаич вернул Потапенко к реалу.

— Да, ко мне… Трое войдут…

— А мы поедем к «зазеркалью»?

— Я думаю, надо съездить, вдруг там еще чего нароем?

Дверь за сыщиками захлопнулась. Потапенко бросил ребятам ключи.

— Никому не открывайте. У меня еще одни есть.

Темная квартира не возбуждала для того, чтобы поставить чайник, или поговорить. Никто из троих даже не подумал включить телевизор.

Рита села на диван и уставилась в окно. Небольшой ночник светил ей прямо в глаза.

Егор не выпускал Настю, ее рука так и была у него в ладони, он даже не подумал, что ей надо пойти в туалет, или помыть руки.

Скорее всего, он был действительно напуган, но напуган не тем, что кругом участники проекта мрут как мухи, а тем, что умрет, или потеряется Настя, а он останется один и… и не сможет жить…

Он был влюблен. Влюблен в Настю. Влюбился сразу, как услышал, как она поет. И не только колдовство ее голоса, но и все, что было связано с ней, приобрело волшебную силу, заставляющую его, Егора Геращенко, думать и думать о Насте. Он уже не мог представить себя и свое существование без нее. И ему было собственно все равно с кем она целуется, лишь бы знать, что она жива — здорова, поет, и дышит, главное, чтобы у нее все было хорошо.

Это было странное чувство. Друзья его не поняли бы. Он даже не мог ее ревновать. А к кому?

Нет. Не так. Не потому что не к кому. Она целовалась и даже спала тут, на проекте, и с Димкой, и с Марком. Но все это было не важно. Как-то не имело для него значения. Почему-то то, что испытывал он к этой девушке, было выше ревности… не то чтобы выше, нет. Ревность вообще к тому, что было в душе Егора, не имела отношения. Просто Настя должна была жить, должна была быть! Дышать, и вообще, просто быть! А с кем она будет целоваться, с кем она будет спать и что и как — это уже было второстепенное и даже третьестепенное дело.

Конечно, он хотел ее. Хотелось быть с ней рядом… чтобы оберегать ее… Она такая… такая резкая. Вечно все говорила в лицо прямо, правду… Разве так можно… Можно ли, нельзя ли… это была Настя… и этим все сказано… это было свойство ее души, ее характера, это было частью ее и, кто знает, если бы она так не высказывала бы то, что думает, то имела бы она тот талант, граничащий с чародейством, с волшебством, с чудом, который она имела… излучала…

Тело, которое способно было так петь — это тело было священно. Да пусть, пусть Настя делает, что хочет, пусть смеётся, плачет, целуется, конечно, хотелось быть с ней, но это было не важно…

Настя — бог, черт, чудо — все это Настя…

Настя открыла дверь второй комнаты. Это была детская. Мягкие игрушки валялись на полу и диване. Столик, небольшой и пестрый, был завален конструкторами.

— Обними меня.

Настя прижалась к Егору. Куртки шуршали и мешали прильнуть друг к другу. Егор потянул за молнию и стал медленно расстегивать Настину куртку.

— Я сама.

Она деловито разделась и пошла на кухню. Егор, как собачка, пошел вслед.

Тут было уютно, с салфетками на столе, и красивыми баночками для круп на открытых полках.

— Есть не хочу.

Слезы уже высохли на глазах девушки, она улыбнулась, потом снова наморщила лоб.

Они стояли рядом… Егор, высокий статный парень, косая сажень в плечах. Настя, под стать ему, почти одного с ним роста, она смотрела на него, он затаил дыхание. Огромные ладони парня обнимали девушку за талию, тонкую талию хрупкой красавицы — дивчины — волшебного чуда, волей невероятного случая оказавшейся рядом.

Коридор поплыл, все закачалось, все потерялось, смазалось, весь мир превратился в один фон — фон — для Насти.

— Мыться и спать пошли…

Они стояли в коридоре, Настя открыла дверь, это был туалет,

— Нет, сюда.

Вода потекла, Настя первая разделась и залезла под душ.

Егор стоял рядом. Он не знал надо ли залезать в ванну, или…

Он намылил руки и гладил Настино тело. В голове пульсировала мысль, да… как ни странно, это было не желание, не возбуждение… нет…

Он прикасался, трогал это тело, тело которое принадлежало богу. Никак иначе он не мог относиться к Насте, искусному созданию, в тело которого был вложена волшебная способность передавать волны, волшебные волны вселенной…

Настя сама потянула его к себе в ванну. Она намылила его и облила водой, прижалась к его животу и поцеловала. Серьезно посмотрела ему в глаза.

Егор молчал. Ему было все равно, что она будет с ним делать. Прикасаться к богу — на это он даже не рассчитывал, только мечтал…

Она потянула его в комнату и тут вытянулась на детском диванчике, оставив ему место рядом с собой.

— Ложись. Поцелуй меня.

Егор лег рядом и повернулся к Насте, обнял, легко касаясь её кожи. Она сама обняла его за шею, потом за плечи. Поцелуй получился долгим и сладким. Егор оторвался от губ, волшебных губ бога-Насти и посмотрел на нее — понравилось ли ей. Она не шевелилась, она ждала. Он снова стал касаться ее, гладил, дотрагивался до маленьких темных сосков крошечной, почти мальчишеской груди, которая совсем исчезла, когда Настя лежала вот так, вытянувшись на спине. Он целовал ее, и гладил, гладил и целовал, касался везде, где она позволяла, боясь сделать больно этому божественному созданию, кожа, каждая клеточка которого была бесценна, несла в себе кусочек бога, его музыку, его звуки, его чувства…

Настя сама прижала его к себе и раздвинула ноги. Он вошел, медленно, как можно медленнее, как можно нежнее, боясь, что она передумает в последний момент, а Настя могла, она такая, она могла встать и уйти, и ничего не сказать, или посмеяться над ним и над его… да пусть, пусть смеется… Настя…

Она заснула сразу, как мужик, заснула у него на плече, сладко, как ребенок, и легкий румянец появился на её белых, не тронутых солярием, щеках.

Настя… бог… колдунья… Он будет ее охранять… он не даст ее обидеть… Егор тоже закрыл глаза и заснул… крепким сном человека, держащего богиню в объятиях…

ГЛАВА 12. ГОЛОВЫ

Евгений открыл квартиру. Странно. Света нет. Он вышел в коридор и заглянул за приборный щит.

Там было все в порядке. Неужели пробки перегорели? Для него это не было проблемой. Он всегда умел все делать. И пробки поменять, и люстру прикрутить, и краны починить.

Пробки на месте. Да и сам свет тоже горел. На лестнице.

Он снова вошел в квартиру. Что-то настораживало его, что-то было не так.

Может, лампочка перегорела, — запоздало мелькнула у него мысль, но проверить это уже не хотелось. Он просто прошел на кухню и зажег чайник. Так все надоело. Устал ходить туда — сюда, ничего не зная и не зная, что делать да и как делать, когда все течет само, вне его желания и его усилий.

Он щелкнул выключателем на кухне. Странно, а тут свет был. Значит точно, в прихожей перегорела лампочка. Ну почему он сразу не понял этого.

Хотелось плакать. Это странно для мужчины в таком возрасте с лысиной на голове. Но все как-то так рушилось, и так было туманно все и непонятно, что происходит. И то, что раньше подчинялось ему беспрекословно — вот дочь– она же его ребенок, она должна его слушаться — нет — все –вырвалась, как тайфун, и никакие силы не могли вытесать кол на ее дурной голове. Ведь ясно же, что там происходит что-то неладное. Сколько можно… хоть бы позвонила…

Чай… горячий… как это кстати… насморк так и не прошел… Это создавало приличное неудобство, а, главное, постоянно болела голова.

Интересно, есть ли в доме мед.

Евгений взял блюдце. В шкафах вообще было пусто. Четыре чашки, четыре тарелки, блюдца. Хотя кухня была большая, и жена очень любила готовить… Да, тут было чисто, опрятно, и… пусто…

Он налил себе меда, чтобы не есть из банки. Пальцы испачкались в липкой, тягучей массе.

— Я даже руки не вымыл. До чего дошел, боюсь в ванну зайти…

Евгений и не подумал улыбнуться. Может, для кого-то это была игра, для кого-то он стал простым сумасшедшим, а он сам твердо был убежден, что он видел то, что видел. Жена, ванна, полная крови, трупы, бритвы.

Самоубийство… точно как у Марка… и лезвие бритвы… точно как у Марка…

Да…

Механически, почти не отдавая себе отчета в том, что он делает, Евгений встал и пошел к ванне. Секунду он замешкался у выключателя. Наконец, щелкнул кнопкой и почти одновременно открыл дверь.

Увиденное ослепило его.

Ванна была полна красной жидкости. В ванне была Клава, его Клава, его жена, точно так же, как и в прошлый раз, опустив голову, лежала в ванне, рука свешивалась, и кровь капала прямо на пол… все было точно так же, как и в прошлый раз….

Он с силой захлопнул дверь.

Бешенный поток бешенных мыслей несся со скоростью безумия в его голове.

Возобладала паника.

Он бросился к телефону у зеркала в прихожей и набрал номер.

— Алле, милиция, у меня труп жены в ванне, самоубийство… да… Строгино… Приезжайте скорее, а то он опять исчезнет!

Лучше бы он этого не говорил. Но страх, тот страх, который господствовал в его голове возобладал и выскочил с ненужными словами наружу.

В трубке раздалось громкое ржание.

— А это опять вы, с исчезнувшим трупом жены. И крови много?

— Да, — все-таки продолжал настаивать на своем Евгений, хотя и понимал, что сделал ошибку, — очень много.

— Хотите, мы вам психов пришлем?

— Что такое псих?

— Это бригада скорой помощи. Они на психов выезжают.

— Да нет же… вот она лежит… я вижу…

Он оглянулся. Дверь в ванну он захлопнул, и ничего видеть не мог.

— Что так жена надоела, что уже спишь и видишь ее в гробу?

— Да нет же.

— Ну ничего, милок, я тебя понять могу, хотя я бы убил тещу.

— Послушайте, ну приезжайте. Поверьте мне в этот раз.

— Ну ладно, ладно, не волнуйся так, сейчас машину тебе вышлю, там у тебя мимо рядом едет… Только в этот раз ты уж на лестнице нас не встречай. Сторожи труп, а то он опять сбежит, и кровь с собой унесет…

— Ладно, я никуда от него не отойду…

Он положил трубку и устало вздохнул. Снова оглянулся на ванну. Открывать дверь не хотелось. Вдруг опять потеряет сознание… Надо чем-то заняться…

Он пошел в комнату, включил компьютер.

Буду сидеть за компом… все-таки… да… отвлекусь, не потеряю сознание и дождусь ментов.

Надо Ольге позвонить… хотя…

— Ольга, — он набрал номер на мобильнкие, почему–то страшно было даже отойти от компьютера. — Ольга, опять…

— Что опять?

— Ольга, опять труп в ванне, точно такой же.

— Чей?

— Ты еще спрашиваешь…

— Ну да, раз точно такой же…

— И ты…

— А ты вызвал милицию?

— Вызвал… они, правда, ржут… — не знаю… — приедут, или нет… но обещали.

— Жди…

— А ты может, приедешь? И Потапенко возьмешь?

— А ты в квартире?

— Да… я не уйду… я буду сторожить…

— Ладно приеду… только Потапенко надо найти…

— Ты найди Потепенко и приезжай. Я буду вас ждать…

Милиция приехала довольно быстро. Евгений открыл дверь и сразу кинулся в ванну. В этот раз он не хотел пропустить момент демонстрации. Нет, конечно, он не был рад, что жена его умерла. Ни в коем случае. Хотя он ее и не любил. Но важнее было доказать, что он не сумасшедший. Пусть там умрет, кто хочет, но он, вот он — нормальный, он живой, нормальный, и все у него хорошо, и голова, и руки, и ноги…

Он открыл дверь ванны и, не посмотрев, махнул рукой…

— Вот.

— Что? Я не знаю… вызвать писхов, или содрать с него за ложный вызов?

— Что? — Евгений обернулся.

На полу во весь рост вытянулся кошка. Она лежала в блаженном сне, повиливая хвостиком, и даже не подумав открыть хоть один глаз на непрошенных посетителей.

— Может, заберем его за хулиганство?

Дежурные откровенно ржали. А что тут было смешного?

— Из квартиры вы не выходили?

— Нет, я сидел в той комнате, в большой… у компьютера…

— Да тоже вариант, жена лежит мертвая в ванне, а вы, значит, сразу к компу, в порносайты — шлюху вызвать. На дом… Ну бедняга, как натерпелся-то от жены-то…

— Что вы понимаете, я боялся снова сознание потерять, а надо было сторожить.

Дружный смех приехавших прервал излияния физика ядерщика.

— Ну да, хоть в этот раз вдовцом остаться, а то так всегда… вроде покончила с собой, а жениться снова нельзя… а вдруг она живая, появится… трупа-то нет…

— Послушай, а может, это у него методика такая? Убил жену… ну где-то убил, а нас вызывает и вызывает… а потом она и, правда, пропадет, а он скажет…

— А что он скажет?

— Ну во всяком случае вряд ли подозрение падет на него.

— Ну почему… как правило, убивает муж… или жена…

— А жены в командировке нет?

— Нет.

— Ясно… трупа нет, жены нет, никого нет, только один растерянный, сумасшедший муж, стороживший снова сбежавший труп… никак не умирающей жены…

— Ну считай, мужик, тебе повезло… тебя уж точно заподозрили бы в убийстве… ты слишком неадекватно ведешь себя…

— Да никуда я себя не веду… я и так с ума схожу… а тут еще все это на меня обрушилось…

— Ладно, с санкциями позже решим, уезжаем.

— Вы бы хоть посмотрели… Может, кровь на полу.

Физик осекся, встретившись с суровым взглядом приехавших.

— Может, еще и скорую вызвать, чтоб пульс у трупа пощупать?

Тишина, внезапно обрушившаяся на Евгения, повергла его в уныние. Так не бывает. Он нормальный. Он ходит на работу, сидит с микроскопом, пишет доклады, ездит на конференции. У него все нормально. У него есть сын, есть дочь, есть жена… только куда она делась… где жена, что за дурацкие мистификации… и никто не верит, никто не верит и не хочет найти жену… ну вот нашли бы жену. Ну у нас хоть кто-то занимается поиском людей и помощью… И хотя бы есть кто-то, кто верит человеку…

А зачем верить, когда все врут… все врут всем… и, наоборот… конкурс идет, как бы получше соврать… позанимательнее… а когда, как он, Евгений, так неудачно и неправдоподобно типа соврал, то и в психушку посадят… а ведь он говорит правду… он видел…

А если не видел — то надо бы анализы взять, вдруг накачали какой-то галлюциногенной наркотой… а кто накачал?

Кроме Ольги он не был ни у кого… а в этот раз он у нее и чай не пил…

— Дверь опять не закрыл.

В квартиру вошла Ольга. За ней потихонечку всосались Потапенко и Николаич.

— Что опять труп исчез?

— Да, ты не поверишь, я вот тут, тут сидел, дверь… дверь не помню, но не важно, я никуда не уходил, я сидел дома, за компом.

— Ну за компом, но не над трупом же. Надо было сидеть тут, над трупом, в ванне стульчик поставить что б…

— Я бы снова в обморок клюкнулся.

— А ты что падаешь в обмороки?

— Да с детства от вида крови… даже если сам ранюсь… если много крови, я всегда теряю сознание.

— Так, так… — Потапенко удивленно посмотрел на физика… — И это знали дома? И вообще, кто это знал?

— Да все это знали.

— Я не знала, — Ольга пошла на кухню и поставила чайник. Похоже, она вполне чувствовала себя тут как дома и ориентировалась свободно. Во всяком случае, без чая она существовать не могла.

— Жена знала?

— Ну а как вы думаете? Мы почти 30 лет вместе… 26…

— Да, за такой срок и более изуверскую казнь можно было придумать…

— Ну что?

— Что… чтобы убить жену не надо иметь мотив… просто от неприятия, раздражения, плохого настроения…

— Ну тут плохим настроением не пахнет. Готовили тщательно. Во всяком случае, явно отлично знали, что ненормальный.

— Да я…

— Да вы, — вдруг грубо одернул его очкарик. Чувствовалось, что его раздражение рвется наружу. — Аня ваша поет?

— Не поет, но она актриса.

— Ах актриса.

Потапенко вдруг что-то вспомнил, и пошарил у себя в кармане. Пакетик, пластиковый и прозрачный, появился у него в руках.

— Приглядитесь к этой вещице. Вам она не знакома?

Физик уныло взял пакетик в руки. Равнодушно посмотрел на содержимое.

— Это мое кольцо.

— Не маловато?

Потапенко, хмыкнув, посмотрел на маленький кружочек пустоты, держащий странный кристалл впаянным внутрь штырьком.

— Ну, то есть, это кольцо моей бабки. Я подарил его жене, а ей оно было на мизинец, она никогда его не носила. Вот видите, этот штырек там внутри кристалла, это голова льва. А жена была львом по гороскопу. А брильянт, наверное, потом насадили.

— А бабушка кем была?

— В каком смысле?

— Раз льва на кольце носила.

— Дрессировщицей, — подал реплику Николаич.

— Да нет, она просто… Это кольцо привез ей дедушка из Китая. Там это что-то значило, что-то про любовь. Но брильянта тут не было.

— Все становится интересно.

Ольга шарила по шкафам в поисках чашки и сахара. Она наткнулась на тарелку с медом.

— Я бы не советовал тут хоть что-то трогать и есть.

Тихое напоминание вернуло всех в действительность странной квартиры. Ольга приостановила свои действия, но, потом подумала, и налила себе чай. Потянувшись за пакетиком с кольцом, она все-таки села и стала внимательно рассматривать камень.

— Для начала, вы знаете, что «зазеркалье» распущено? Что убиты еще трое, и что ваша дочка — Анна — да кажется? Ваша дочка уехала. И поскольку здесь ее нет, а здесь ее нет? Она вам не звонила?

— Как убиты? — Евгений вообще утратил способность соображать. — Как убиты… что… Аня-то где?

— Нет, четверо убиты.

— Да еще четверо убиты… и сам Пэрнст.

— Так, а где Анька… может, она к брату поехала, почему она не дома, как так, где Анька, где моя дочка?

Евгений кинулся к телефону. Кнопки затрещали под его пальцами.

— Ладно, он не скоро придет в себя. Давай осмотрим, что тут.

Тихо и осторожно Потапенко и Николаич прошли в ванну. Тут была идеальная чистота.

— А волосы у вашей жены какие?

— У нее длинные, черные волосы, в пучок она их закатывает.

— Ой, — на кухне вскрикнула Ольга.

Все бросились к ней. Она сидела все так же за столом, перед ней стояла чашка чая, в руках она держала пакетик.

— Что — «ой»?

— Кольцо в чай уронила.

Она взяла ложечку и достала кольцо, не сразу давшее себя поймать. Некоторое время оно позвякивало, убегая и сопротивляясь погоне, по стенкам чашки.

— Оно уменьшилось.

— Что?

— Да, посмотрите. Вот она, и правда, голова льва. А брильянт исчез.

Николаич, с не предполагаемой в нем юношеской быстротой, рванулся к чашке. Мгновенно он накрыл ее рукой.

— Не пить! — вскрикнул он. — Ничего не трогать, все к эксперту.

— Ну я дурак, алмаз от кристалла не отличил.

Ольга тряхнула своими рыжими волосами. Она пыталась переложить кольцо в пакетик. Прямо рукой.

— Да не трогай ты его, дурында, –в последний момент Потапенко ударил её по руке, кольцо покатилось на пол.

— Потому и в мусорке колечко оказалось. Она боялась его взять потом, как растворила яд.

— Кто она?

Потапенко и Николаич переглянулись.

— А может, это кукла была? — вдруг высказал неожиданное предположение Евгений. Похоже, у него и правда начинала ехать крыша. Он не хотел даже предполагать, что его дочь имела какое-то отношение к этому всему. И физик уводил разговор, пытаясь переключить внимание с процесса на процесс

— А куда она делась?

— Ну… в конце концов.

— Молчи уж… ты, небось, как кровь увидел, все… выключился…

— Да нет же… я в этот раз не отключался… а где Аня?

— Не забывайте, что квартира на первом этаже.

— Ты где сам сидел?

— Вот тут.

Евгений прошел в комнату.

— Двери комнаты и ванны были напротив друг друга, небольшой коридор — вот все, что было между ними.

— И что?

— Что, что, комп включил, почту смотрел.

Компьютер стоял у окна.

— Так ты не видел, что происходит в ванной…

— Не видел, да…

— А дверь в ванну была открыта?

— Нет, я точно помню, что закрыл ее.

— Значит, ты уселся тут и ждал ментов. А какой смыл, если ты выпустил дверь из виду? Если бы ты решил подстеречь труп, то почему ты так далеко отошел?

— Ну кровь…

— Но дверь была закрыта. Сел бы у двери, сидел бы… чтобы никто…

— А куда оно делось? Ну не видел я дверь, но…

— Да в том-то и дело, ты не видел ни дверь ванны, ни входную дверь… ни кухни, ни коридор на кухню…

— Но в прошлый-то раз я сидел на лестнице.

— На лестнице ты потерял сознание, и мимо тебя армия прошла в твою квартиру, а ты и не очухался…

— Какая еще армия?

— Скорая, милиция…

Физик опустил голову. Правота Николаича была очевидной.

— Значит что — некто мог исчезнуть, разыграв свой спектакль, и во входную дверь и в…

— Окно на кухне.

Все, не сговариваясь, пошли на кухню. Первый этаж не вынудил хозяев этой квартиры поставить решетки. Зато это были стеклопакеты.

Под окнами рос кустарник.

— Может, выйдем на улице посмотрим?

— Конечно.

— Так все, я еду к сыну, Аня наверняка у него.

— А почему дочка едет к брату, а не к отцу?

— Так они же…

— А ты вроде ее устроил в «зазеркалье»? Разве это была не ее мечта?

— Мечты наказуемы.

— Пойдемте, посмотрим под окнами.

— Послушайте, зачем ей было ходить под окнами, если она могла спокойно уйти через дверь.

— То есть, вы все-таки думаете, что это была жена?

— А кольцо?

Ольга все это время молчала. Она никак не могла понять, почему проблема с кольцом вдруг потерялась и ушла в сторону, и никто больше о нем не говорит.

Потапенко сверкнул на нее глазами из-под очков. Она замолчала.

— А зачем это ей нужно?

— А вдруг бы он сидел и караулил под дверью? Откуда она знала, что он возьмет и уйдет?

— Нет, но зачем, зачем ей нужны эти розыгрыши?

— Да откуда я знаю? Может она сумасшедшая?

— Так, вот вам ключи, я поехал, я поеду к сыну… Не могу тут оставаться ни секунды…

Евгений положил ключи на стол кухни и повернулся к двери. И вдруг остановился.

— Ты чего? Уходишь, так иди… Не пойму только, чего ты нас тогда вызвал?

У Потапенко явно было что-то на уме. Он буквально выталкивал Евгения из дома.

— Смотрите…

— Что?

Физик стоял в коридоре, не поворачиваясь, не в силах оторвать взгляда от того, что он увидел.

— Что, опять труп? Где? На вешалке?

— Смотрите…

Потапенко и Николаич меланхолично подошли к нему и посмотрели туда, куда уставился ядерщик.

— Ну что, — сзади подошла и Ольга.

— Ничего себе, — присвистнула она и первой протянула руку, чтобы дотронуться до этого.

— Не трогать! — во второй раз остановил ее Николаич.

На вешалке, как ни в чем не бывало, как будто висело тут всегда, поверх пальто и круток находилось тело.

Молодое, красивое тело, немного посиневшее и утратившее свои первоначальные краски, было прикреплено к вешалке скотчем и спокойно глядело на все происходящее.

— Да это Таня.

— Какая Таня?

— Это Таня с «зазеркалья».

Николачи дотронулся до тела.

— Здесь только одна голова… А одежда к голове… скотчем…

— Ужас, — только и смог сказать Евгений и отвернулся.

— Выходит, убийства продолжаются. «Зазеркалья» уже нет, а…

— А это точно она?

— Ну да.

— Она должна была уехать… Да точно, с Артемом они уехали из… с дачи Валеры Ванидзе… и…

— А куда они уехали?

— Неизвестно. Они свалили до милиции.

— Надо милицию вызвать.

— Да что, в конце концов, происходит? Почему в моем дома появляются и исчезают…

— Ну, эта голова не исчезнет… мы втроем ее видели… Я пощупал…

Николаич снова дотронулся до головы. Провел по щекам… закрыл глаза…

— Ужас… Нет, это не папье-маше… Это тело, не воск.

— Так что делать-то? Где моя дочка? Значит, ей грозит опасность.

Потапенко сел. Он опустился прямо на табуретку в коридоре. Он смотрел то на голову, то на Евгения, то на Ольгу и Николаича.

Ничего себе отпуск он себе устроил. Да еще в какое-то сумасшедшее дело влез.

То, что убийца сумасшедший, он уже не сомневался. Хотя мотив мог быть у каждого.

Разве все наши мотивы, желания и мечты — это не сумасшествие.

— Все, это конец, я даже не знаю, что теперь и подумать, — Ольга прислонилась к стене.

— А раньше, что ты думала?

— По поводу?

— Ну не знаю…

— Ну я думала, что Марка убила Офелия, но потом, когда Офелию убили, я подумала, что его убила сама Рита…

— Вообще все выглядит нарочито глупым. Все абсолютно выглядит глупым. Вся цепочка преступлений выглядит нелогично глупой…

— Какая цепочка?

— Ты хочешь все преступления связать в одну цепь?

— Может, это случайные совпадения?

— Не верю я в случайности…

— А какая цепь?

— Марк — раз, Разина — два, Офелия, — три, Юля, Пэрнст, Сергей…

— И труп в ванне.

— А это тут при чем?

— Может, было бы и не при чем — но при чем здесь тогда голова этой вот… как ее. Как ты говоришь?

— Тани.

— Да Тани.

— Давайте разложим…

— Марка убивают — ампула с препаратом, лишающим воли… диктуют придурковатую записку и! что вообще абсурдно — подбрасывают саму ампулу… — мол подавитесь… я вот отравил, убил и порезал и утопил — короче… прямо у вас под носом убил и все…

— Потом режут Разину. В примерке. Режут и все… По горлу… да… а она шепчет имя Марка…

— Да… потом, прямо за поносом умирает Офелия… без комментов… потом режут Пэрнста прямо на Юльке и тут же наблюдавшего Сергея…

— Тоже режут… уже без всяких препаратов.

— Кольцо…

— Потом режут Таню…

— И что? Я не вижу ни связи, ничего вообще…

— И при чем здесь его жена?

— Когда приехали менты и увидели что ванна пуста, что они подумали? Что я сумасшедший.

— Правильно.

— Ты хочешь сказать, что хотят Женьку подставить? Теперь у него тут явный труп… и все сейчас спишут на него? Посадят его в дурку и все? И кольцо его…

— Он не мог утопить Марка… туда не мог попасть в зазеркалье-то…

— Он мог передать ампулу Ане, дочке… и кольцо…

— Не вмешивайте сюда Анечку!

— Да, и она демонстративно оставляет эту ампулу на виду… мол, вот… я его отравила и написала записку…

— Погодите, погодите… а что на ампуле написано было? Они же принимали кофеин. Может, он сам принял, думал, что это кофеин… кто-то ему подсунул вместо кофеина этот препарат… и все… потом просто сказал, что делать и все…

— Почему ампулу не спрятал?

— Не нашел.

— Как не нашел?

— Так Ритка же забрала и ампулу и записку… и спрятала…

— Так зачем было оставлять?

— Ритка пришла и спугнула, может закатилась, а потом… не нашел.

— А Офельку?

— Ну, Офельку было убрать легче простого… в ночной салат подсыпать…

— Или в йогурт.

— Ну йогурты там все лопали.

— Она салат делала из последних йогуртов… так что… колечко окунула в месиво и в помойку.

— Тогда это точно кто-то свой.

— И не один… у этого участника был сообщник на свободе. Ты говоришь, что жена твоя врач?

— А где моя дочка?

— Да погоди ты с дочкой… как раз ей, как я понимаю, ничего не угрожает.

— Что вы хотите сказать?

— Что твоя жена тут по уши…

— А ванна, при чем здесь моя ванна?

Физик сделал шаг к двери в ванну. Он резким движением открыл ее, распахнул и щелкнул по включателю. На такой театральный жест все обернулись.

— Ну как при…

Потапенко осекся, он хотел продолжить говорить, но не мог, потому что то, что было в ванне зеркально повторяло только что увиденное. Прямо на кране висела голова. Скотч шел по щекам и, подхватывая ее снизу, клеился к крану.

— Артем, — прошептала Ольга, сразу узнав красивый прищур, так странно сохранившийся на отделенной от туловища мертвой голове мачо.

— Мда…

— Это мог сделать кто-то из присутствующих.

— Я? — Евгений смотрел во все глаза, но все же понял суть предложения.

— Да мог и ты. Выдумал какой-то труп, чтобы подбросить тут реальные мертвые головы… да еще и нас позвал — типа алиби…

— Ольга тоже могла, почему вы ее не подозреваете?

Похоже, физик потерял последние остатки самообладания. Рушилось все. Какое-то «зазеркалье», и все, что с таким трудом строилось год за годом, — жена, дети, квартира, спокойная жизнь, ну да, бывшая любовница, к которой время от времени можно было приехать и поплакаться в жилетку — все рухнуло В один… нет не в один…

— Да все началось с «зазеркалья»… С продажи квартиры.

— Послушай, а кто продажей квартиры у тебя занимался?

— Жена.

— Ты говоришь, она в командировке.

— Ну это сейчас, — Евгений осекся, обернувшись на голову в ванне. — То есть, где она сейчас…

— Ладно, ладно.

— Короче, мы вас обоих задерживаем, до выяснения обстоятельств.

— Но дочка, как же…

— Дочка, а ты знаешь, где дочка?

— У сына…

— Дедка за репку, репка за детку…

— Что с головами делать?

— Вызывай сюда всех, эксперты, криминалисты, все, кто там есть, всех пусть разбудят и сюда привезут.

— А…

— Надо это остановить… Не могу больше приезжать на свеженькие трупы.

— Мне надо к дочери.

— Все… хватит в игры… это уже не исчезнувший труп, это реальные двое ребят, которых кто-то только что убил, отрезал головы, привез сюда и подвесил, одну в ванне, другую в коридоре.

— Ну в коридор просто…

— Так кто где был, когда голова появилась в коридоре…

— В коридор могли из двери.

— Ну да дверь была незакрыта.

— А в ванну?

— Да что же это такое, вы что… трупы ходите считаете, или преступника ищите?

— Ты знаешь… тут топтаться нечего.

Потапенко посмотрел на Ольгу. Рыжие волосы, темные глаза смотрели грустно, куда-то в себя, казалось она полностью отсутствует. А вдруг и правда, она замешана во всем этом?

— Что думаешь, кто это?

Когда-то она здорово помогла ему. Он не мог поверить, что это одинокая женщина пошла на поводу….

На поводу чего? Любви к любовнику? Типа что… старая любовь не ржавеет? А разве это старая любовь? Первая? Очень не похожи были отношения этих двоих на какую-то там, пусть даже и первую, любовь. И потом, столько лет… жена, дети… у нее взрослый сын, женился уже… и вдруг она решила… Решила — что? Может она просто сошла с ума… и пошла на поводу у собственного безумия…

А может, Ольга сошла с ума от всей этой лжи и решила перерезать все «зазеркалье»… И она очень странно смотрит…

— Оль, о чем ты думаешь…

— Боюсь, что я знаю, кто это сделал…

— Кто?

— Капитан Немо…

— Так, ну ладно, ведите их на фик в камеру.

В коридоре уже суетились люди. В ванне работали эксперты.

— Нет, ну разрешите мне найти свою дочь… Я не мог, просто не мог убить, у меня времени не было.

— Ну ладно, этого придурка можете опустить, а женщину в наручники и в камеру. Пусть сидит…

Евгений рванулся к выходу…

— Зря ты уходишь, — прошептала вслед убегающему физику Ольга.

ГЛАВА 13. ВСТРЕЧА

Димка чувствовал себя в своей тарелке. Клуб — это было то место, о котором он мечтал уже давно. Девочки вешались, шампанское текло рекой. Влад сидел рядом и сразу две девчонки висли у него на руках. У Влада. Он просто светился счастьем.

Ну, дорвался, красавчик. Что еще надо в 16 лет. Пощупать что-то, что больше третьего размера. Димка усмехнулся. Девушка справа буквально вжалась в локоть парня. Ее мягкая, круглая грудь впечаталась в предплечье. Влад с блаженной улыбкой уже мало что соображал. Он повернулся и, высунув язык, приник к губам красотки. Рука легла на правую грудь, так настырно терзавшуюся о его свитер.

Блин, уже и кольцо кто-то ему подарил, — Димка заметил сверкнувший перстень. — Вот это скорость… только вышли, уже все в подарках, в девках. Ну этому надолго хватит.

Сам Димка мечтал о деньгах. Он хотел стать режиссером. Фильм сделать, фильм– это было все… Но хотя бы в театре играть. Стать известным.

Для чего он хотел быть известным? Об этом как-то не задумывался.

Ну, конечно, деньги…

Влад-то он маленький. У него удовольствие — это главное. Главное получать — девок, деньги, машины… как он сказал– красавицы без денег не дадут… а я хочу красавиц, настоящих красоток…

Совсем свихнулся парень… красотка — не красотка… да на любую красотку, если долго смотреть — она становится страшной…

Нет, он сам хотел другого. Он хотел стать законодателем. Законодателем мод, вкуса, чувств. Он умел держать себя в руках и говорил сладко и величественно. Пусть это была фальшь, но фальшь красивая. К тому же многим нравилось. Возможно, что и не всем. Не раз он встречал злобные лица, вот даже и в «зазеркалье» — не все довольны, как он себя держал. Но зато на каждый вопрос у него имелся ответ. Пусть тоже фальшивый…

А что было внутри. Это не вопрос. У него хоть что-то было внутри. У Влада не было вообще ничего. У малыша напрочь выключилась машинка мышления. Иметь, иметь и иметь. Иметь успех, славу, девок, квартиру, — да ему уже столько надо было, что в пору было составлять реестр, и он бы занял тома, как дело в английском суде.

— Долго мы тут уже?

— Черт знает, нынче жить — стало понятием растяжимым в понимании, а время потеряло границы и обрело резиновость.

Девочки засмеялись. Одна поправила локоны и посмотрела на Димку.

— А ты русский?

— Светик, я не русский я русич. А Русич между жизнью и смертью всегда выбирает свободу.

— Посмотри на ту кукындру, — весело толкнул Влад друга, — заплела дреды в косички и сидит, делает вид, что она мегакрутая.

— Что ты хочешь, даже в мире самых чокнутых людей есть свои короли.

— Дим, ты неподражаем, — сверкнула глазами девушка, сидевшая напротив.

— Сфоткай нас, я завтра в Интернете эти фотки помещу. На «Звездном» блоге. Все лопнут от зависти. Влад целуй, я хочу этот момент запечатлеть.

— «Звездный» блог отец проплатил. Там обо мне будут год еще писать.

— Так что у вас там произошло?

— Не хочу об этом говорить. Вон смотрите, это мама Ани.

— Ой не хочу встречаться с родичами…

— Да она простая…

Толстая женщина приближалась к ним.

— Все равно не хочу.

Влад поднялся

— Девочки пошли…

— Да, пошли отсюда, а то сейчас начнется. Что из них вырастит… то да се…

— Да, точно, сматываемся…

— Что из них получится, страшно представить, молодежь обеспокоена количеством рингтонов в своем мобильнике, — смешной, искаженный голос Влада кого-то изображал. Но кого точно, Димка не мог вспомнить.

— Ну тогда быстро, пока нас не перехватили.

Они немного опоздали. Женщина уже шла им наперерез. Они было вильнули, типа увидели друзей, но она, чуть не смахнув столик, ринулась им наперерез.

— Здесь что дресс-контроля нет? — удивилась одна из красоток.

— Да она, небось, сунула что надо, красивую цветную бумажку, –а это получше дресс-фэйса будет…

— Подумаешь, Коко Шанель какая…

— А где Анна?

— Анна… мы не знаем, все ринулись, кто куда, а Аня вроде сказала, что к брату рванет.

— Ах, к брату, а почему не домой?

— Ну, может, она имела в виду другого брата, брата по разуму, — хихикнул Влад, оценивающе посмотрев в огромный вырез стоявшей рядом упитанной девушки.

— Влад — ты что, моего мало? — девушка, висевшая у него на руке, положила его ладонь себе на грудь.

— Хорошего всегда мало, — хихикнул он.– Отдыхать надо красиво.

Он вдруг взял шампанское со столика той девушки, грудь которой он только что пытался рассмотреть, и полил им и себя и своих спутниц.

— Красота…

— А… — попыталась было что-то еще спросить мама Ани, но Влад плеснул на нее шампанским и быстро рванул к выходу.

 

Анна спала. Она давно уже хотела только одного — поспать. Брат открыл ей дверь, ни о чем не спрашивая, и сразу позвал ее на кухню.

— Нет, я спать, есть не хочу.

— Ну иди в дальнюю, там никого.

— А куда жена делась?

— К родичам уехала, и сына взяла.

— В смысле Мику?

— Да Мику.

— Своего-то она тебе собирается рожать?

— Ну, вот ты разбогатеешь, тогда и родит.

— Тогда я тебе другую жену найду.

— Или много жен.

— Ну, ты ненасытен.

— После такого тяжелого детства, все будет мало.

— Ну ладно.

— Что ладно?

— Хорошо все провернули. Марк ушел, как провалился.

— Утопился…

— Да.

— А Разину ты тоже здорово…

— Думаю, нас никто никогда не найдет.

— Ты станешь единственной из этого «зазеркалья».

— Да плевать. Там еще Влад остался, Настя, Димка…

— Да погоди… еще не вечер…

В дверь постучали. Стук был негромким, но Анна проснулась. Слишком много сегодня произошло, чтобы даже во сне не прислушиваться к звукам.

— Вань, ты что, кого-то ждешь?

— Может, отец нашел?

— Вань открой.

— Это мать.

— Открывай, что теперь делать.

Мать вошла в комнату, сердито осматривая дочь.

— Ну, мам, ты что, сошла с ума? Договорились же. Что ты сразу, после… в Германию…

— Отца пришлось…

— Как?

— Я его в речку свалила.

— Как?

Анна села на кровати и смотрела во все глаза.

— Ну как, напоила его пивом с добавками, а потом вышла из машины, а он дальше сам поехал.

— А как же наш план теперь?

— Так даже правдоподобнее будет. Подумают, что он чокнулся… А так, ему пришлось бы рассказать все. Он стал подозревать бы. Будет самоубийцей.

— Погоди, погоди, мам, а как же наш первоначальный план? Что он находит трупы, сначала не настоящие, потом настоящие.

— Да все он уже нашел. Про настоящие я ему ничего не стала говорить. Он думал, что вешал муляжи.

— Так он сам повесил эти головы?

— Ну да, когда я появилась, после того, как он труп нашел мой в ванне, он уже готов был верить всему. И про эти головы тоже решил, что муляжи. Ну и повесил. А менты ему все про них объясни, что это трупы…

— А как же наша идея, что его хотят подставить… и тем самым все сразу подозрения от нас отвести, а мы бы подбросили бы Димке ампулы…

— Не волнуйся, я ему уже все подбросила…

— А зачем же ты убила отца?

— Зачем ты убила отца? Ведь все было продумано, все до деталей. Чем он тебе помешал?

Иван появился в дверях и высился тут двухметровой каланчой, как верховный суд.

— Да брось ты, Вань, он никогда меня не любил. Ну женился по глупости и молодости.

— Он не по глупости на тебе женился, а потому, что видел в этом свой долг. Раз ты забеременела, то он обязан был на тебе жениться. Он интеллигент.

— Мам, как ты могла… он мне был дорог, как память…

— Да что ты понимаешь, он изменял мне с каждой встречной.

— Мам.

— Ну что, мам! Сколько дают сейчас за измену родине?

— Ну, мам, ты же не родина.

— Семь лет, — пробурчал Ваня.

— За изнасилование, соучастие в убийстве и куча, куча всего — дают семь лет.

— Можно еще одновременно с этим автомобиль угнать.

— Вот именно. Почему за измену родине дают срок, а за измену жене — нет?

— Измена жене не является государственным долгом.

— Раз так, то в роли судьи может выступить сама жена, и она же вынести приговор.

— Ерунда.

— Все, дети, я больше не хочу терпеть рядом человека, который может мне изменять. Скоро у нас начнутся хорошие времена, Анечка станет знаменитой, и пусть это будет наша семья, только вы и я. Я долго ждала этого момента.

— Мам, успокойся, но как же, зачем ты это сделала?

— Сделала и сделала.

— На, мам, выпей чая, успокойся, — Иван протянул ей чашку чая, — надо ехать в квартиру, Аньке пора возвращаться, раз все так складывается, она должна дать какие-то показания против Димки.

— Да ничего не меняется, все, как и было задумано.

Большая, толстая женщина глотнула чай, и с улыбкой посмотрела на сына. Она любила детей до безумия, так же, как с недавнего времени ненавидела их отца.

— Теперь мы вместе, — прошептала она.

Она сделала еще глоток и замерла.

Мелодичный звонок забулькал, извещая о желающих войти.

Несколько шагов, и Потапенко стоял в комнате, рядом с Иваном и Аней.

На полу, с разбившейся чашкой в разжатых пальцах, лежала та, чей труп так часто не удавалось застать дома. Она улыбалась.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Париж. Ольга случайно оказалась здесь. Некто, кого она не знала, выслал ей билеты на самолет и в Гранд-Опера.

Настя стояла на сцене и пела. Полный зал, в невероятной тишине, боясь вздохнуть, застыл в едином движении душ. Казалось, все мелкие и несущественные заботы и мысли ушли, все желания стали нереальными и мечты — смешными. Все что надо было — лишь слушать этот невероятный голос, поглощавший проблемы существования этой планеты и соединявший тело с душой, что была вечна и непонятна, и заселяла это жалкое, животное тело, прилетая на время с холодным светом полярной звезды…

Смешной старик в рваном и грязном свитере сидел рядом с Ольгой и блаженно улыбался…