Все записи
17:41  /  22.03.19

209просмотров

«Мой взгляд не ангажирован ничем, кроме моего взгляда»

+T -
Поделиться:

В Третьяковской галерее на Крымском Валу открывается ретроспектива Семена Файбисовича, приуроченная к 70-летию одинокого, вне групп и направлений, художника московского андерграунда. В экспозицию войдет более ста картин — будут представлены все живописные серии, с начала 1980-х до середины 2010-х. Перед открытием выставки Семен Файбисович поговорил сАнной Толстовой о критическом реализме, взгляде, свете, воздухе и Вермеере

О критическом реализме и фотореализме

Ваша выставка в Третьяковке открывается почти одновременно с ретроспективой Репина. Вас часто записывают в «критические реалисты», в передвижники в стасовском понимании, то есть в художники социально и политически ангажированные. Как вам такой ярлык?

На этот ярлык я гораздо охотнее соглашусь, чем на тот ярлык фотореалиста, который на меня навесили в конце 1980-х и от которого я не мог избавиться в течение нескольких десятилетий. Это была такая акция, чтобы выкинуть меня из контекста социально заряженного актуального искусства и приписать к провинциальным подражателям. А некоторую связь с передвижничеством я в какой-то момент сам осознал и ничего плохого в ней не вижу: это продолжение разговора, который имел место сто с лишним лет назад,— в новых формах, в новых условиях, в новой жизни, но в чем-то сходного. В Третьяковке, как они мне признались, наши выставки совместили почти сознательно — как раз как разговор через сто лет. Но разница в весовых категориях между мной и Репиным меня убивает. (Смеется.)

Однако наше восприятие Репина как художника с известной политической позицией во многом на совести Стасова и советского искусствознания — «Крестный ход в Курской губернии» представляет взгляд хоть и критический, но идеологически нейтральный, не связанный, допустим, с идеологией народничества...

В этом смысле мы с Репиным ближе, чем c кем-либо еще: мой взгляд не ангажирован ничем, кроме моего взгляда. И именно потребность выяснять отношения с жизнью без специальной идеологической нагрузки, просто — где я? кто я? что вокруг меня? — и сделала меня художником. Это был в первую очередь человеческий выход в бесчеловечной советской реальности.

Но все же ваши серии 1980-х, «Рейсовый автобус», «Московский метрополитен имени Ленина», «Подмосковная электричка», принято относить к классике отечественного фотореализма, наряду, скажем, с живописью группы «Шесть». Почему вам так не нравится ярлык фото- или гиперреалиста. В чем ваше расхождение с гиперреализмом?

С советскими фотореалистами я себя даже и не сравнивал, мне это было неинтересно. И что такое группа «Шесть» — понятия не имею. Что касается западного фотореализма, то я познакомился с ним в 1975 году на большой выставке в Пушкинском музее и испытал шок: не зная об этом, я занимался в те времена графикой и только нащупывал что-то подобное, а тут уже все в огромных размерах и на музейных стенах… На несколько месяцев я затих, пытаясь понять, что произошло и что дальше делать. Но постепенно пришло в голову, что они представляют язык как таковой, а мне на этом языке хочется разговаривать. И когда я себе это таким образом объяснил, спокойно двинулся дальше своим путем.

То есть вы уже в 1975 году поняли, что гиперреализм изображает фотографию, а вы хотите изображать то, что изображает фотография?

Да, совершенно верно, потому что для них фотография была и началом, и концом. Впрочем, они сыграли огромную роль, устранив в искусстве этот комплекс «а-а-а, он с фотографии рисует!». То, что я делал в 1980-е, внешне было похоже на фотореализм, но по интенциям и задачам было совсем другим. Не говоря уже, что я во многих случаях использовал прием коллажа, иной раз придумывал композицию и уже под нее подбирал фотоматериал. Не говоря уже о том, что многие годы исходные фото были черно-белыми — я просто ждал, когда в голове вместо фотографии возникнет картина. Но да, это должно было выглядеть похоже на фотографию, потому что в здешнем сознании фотография — это «правда». То есть отчасти это шло от идеи быть предельно убедительным — типа, так все и было. Ну а если говорить о следующих этапах, то там фотореализмом и не пахнет — это даже не игра в фотореализм, а антитеза ему. Скажем, проект «Очевидность», где я исследовал оптику глазного зрения, то есть писал то, что фотоаппаратом не фиксируется в принципе. Но меня все равно продолжали звать фотореалистом.

Но этого прозвища не избежать, когда художник переводит фотографию в живопись.

Что значит — «переводит»? Для меня фотография и живопись — совершенно разные вещи. Я не перевожу фотографию в живопись, я передаю то глазное ощущение, какое возникло, когда я это увидел, что у меня тогда в голове зашевелилось. А также в сердце. Поэтому фотография изначально вторична. Я взял в руки фотоаппарат, когда жил в Ясенево и ездил в службу в переполненных автобусах — там метро еще не было. И мне в какой-то момент в непрерывных сварах, в ругани и давке почудилось что-то «художественное» — что просится на холст. Но мне нужны были точные фактуры, а делать наброски в толчее и тряске невозможно — вот я и взял в руки фотоаппарат. Когда дома в ванной сделал первые отпечатки, они меня очень расстроили: в них не было той энергетики, что меня там загипнотизировала. Но выбрасывать фотки было жалко, я просто отложил их в сторону и время от времени, вздыхая, поглядывал на них. Прошел год или больше, и вдруг в голове стали срастаться эти картинки и те ощущения, что подвигли их сделать. Стали возникать картины, а я стал их писать. И так и пошло: сначала ощущения, впечатления, позывы, потом сбор материалов, фактур — и дальше ждешь, когда все сливается в одно и возникают картины.

Полную версию читайте в материале Ъ

Комментировать Всего 1 комментарий

Спасибо за возможность послушать Семёна, я-то помню его картины ещё по выставкам московских художников "на Грузинах", куда хаживал в юношеские годы... Поэтому я был особенно рад появлению Семёна Натановича на СНОБе... Жаль, что теперь его здесь нет.