Все записи
12:45  /  25.08.20

252просмотра

Западнорусский путь. О национальных проектах в соседних государствах

+T -
Поделиться:

Фото: Анатолий Жданов / Коммерсантъ

На этой неделе отмечается День независимости Украины и продолжаются волнения в Белоруссии. С каких пор появление в этих странах независимых национальных государств стало неизбежностью — в материале «Огонька».

Андрей Тесля, научный руководитель Центра исследований русской мысли Института гуманитарных наук Балтийского федерального университета им. Иммануила Канта (Калининград)

Летом 1917 года во французском посольстве в Петрограде работал Пьер Паскаль — знаменитый славист в будущем, в ту пору скромный клерк. В его обязанности входил прием посетителей, и, поскольку он вел дневник, мы знаем, что тем летом день ото дня увеличивался поток русских полковников, чиновников, служащих, которые внезапно осознали свою принадлежность французской нации. На 40-м году жизни эти люди вспоминали о своих французских бабушках и просили срочно зачислить их во французскую армию, перевезти через границу или как-то легализовать. История Паскаля — про распадающуюся империю, бывшие подданные которой бегут в альтернативное прошлое, чтобы спастись и чтобы сказать: «Я к этому отношения не имею».

Белорусам сегодня тоже есть откуда убегать: постсоветское пространство разваливается и вызывает гораздо меньше теплых чувств, чем вызывала Российская империя. Но есть ли куда бежать?

Белорусский национализм

Разговор о будущем, разумеется, связан с конструкцией прошлого. Не будет преувеличением сказать, что белорусское национальное движение — очень поздний феномен. Небольшой круг интеллектуалов, которые думали в эту сторону, можно обнаружить не ранее конца XIX века. Для сравнения: на Украине вполне модерный национализм фиксируется уже в 1840-е годы. Полвека для таких явлений — большая разница! В чем причина задержки?

Во-первых, национализм — это продукт модерна, связанный с индустриализацией и городской массовой культурой: аграрные страны, к которым принадлежала Белоруссия, по умолчанию перенимали его медленнее.

Во-вторых, для конструирования национальной идентичности нужны интеллектуалы, люди свободной мысли. Но вот парадокс — на территории северо-западной губернии, ныне Белоруссии, не было университета. Если мы посмотрим на украинское национальное движение, то обнаружим, что его ведущие идеологи — выходцы из профессуры. Костомаров — адъюнкт Университета святого Владимира, Драгоманов — профессор, Антонович — профессор, и так далее. Хотя Университет святого Владимира был уваровским ответом шляхте, созданным в целях ее русификации после разгрома Вильны, он стал очагом не только русского, но и украинского, и польского движений — просто в силу того, что был хорошим университетом и плодил интеллектуалов.

В-третьих, чтобы интеллектуалам было интересно производить такие идеи, а сами идеи хорошо «сажались» на народную почву, у национальной риторики должна быть аудитория. Я сейчас позволю себе циничное рассуждение, которое, однако, не лишено психологической и исторической правды. Возьмем, к примеру, фигуру Ивана Франко на Украине. Кто он? Талантливый журналист, который хорошо владеет немецким, вхож в австрийские и польские круги, может стать там заметной фигурой, но в общем-то один из многих. А кем он становится, когда берет знамя национализма? Единственным в своем роде, украинским гением. И это огромная разница. Национализм для него, как и для Владимира Антоновича, как и для Грушевского — это история про выигрыш. Национальные революции обещали им «рабочие места» на вершине интеллектуальной элиты.

В Белоруссии выиграть, обладая национальной картой, было практически невозможно. Это объяснялось сложной этноконфессиональной ситуацией в стране, попросту говоря, тем фактом, что правящим кругом в половине XIX века на этой территории были католики и одновременно поляки. Причем «поляк» — это не идентификация по крови: крестьянин в западнорусских землях, перебираясь в город и отправляя сына в местное училище, делал из него «поляка», то есть человека, который посещает костел, говорит по-польски и так же одевается. Если мы посмотрим на белорусскую шляхту, то обнаружим, что она формируется во многом из местных, но «ополяченных» слоев, которым белорусская идентичность была не только не интересна, но и открыто неприятна.

Время Николая I мало что дает для анализа интересующего нас сюжета, а вот после 1861 года Российская империя берет четкий курс на деполонизацию северно-западной губернии. Положения реформы 1861 года пересматриваются в пользу местных крестьян, чтобы по возможности ослабить землевладельцев-поляков, местная бюрократия и чиновничество формируются по преимуществу выходцами из центральных губерний, насаждаются русские гимназии и так далее. То есть осуществляется целый комплекс ненасильственных, но очень продуманных мер, чтобы ограничить польское влияние в нынешней Белоруссии. Понятно, что от них выигрывает местное крестьянство, и идеологи деполонизации открыто используют народническую логику. Это создает невиданный союз между империей (Петербургом) и коренным населением (белорусским этносом), потому что империя, преследуя свои цели, борется за крестьянина, запуская социальные лифты и облегчая ему общение на близкородственном языке. В эту пору белорусское национальное движение уже могло получить поддержку в интеллектуальном обществе, но оно по целям и задачам полностью сливалось с имперской политикой, не имело своей повестки. Если кто-то из белорусских интеллектуалов того времени упрекал империю, то, как правило, в том, что она идет на уступки полякам, что генерал-губернатор сдает позиции, Петербург уступает шляхте и так далее.

Читать далее