Все записи
07:58  /  18.06.18

22338просмотров

Незабываемое. Восемь дней в израильской тюрьме

+T -
Поделиться:

Автора этой документальной книги, увы, уже нет в живых. Два года назад он скончался от смертельной болезни. Незадолго до своей смерти он попал под мощный полицейский пресс, лишился хорошей  должности, превратился в изгоя.

По просьбе его жены Татьяны, и в память о докторе Уманском я хочу познакомить  читателей с трагической судьбой этого человека..

Имена действующих лиц, кроме самого автора и его близких, изменены.

Впервые текст был опубликован в русскоязычном израильском журнале  ИСРАГЕО в марте 2017 года.

         Доводилось ли вам возвращаться домой после двухнедельного морского круиза? Представьте себе, что вы полмесяца плывете по Средиземному морю, сначала с востока на запад, а потом обратно. Одна каюта, один ресторан, одни и те же лица: соседи по столику, обслуживающий персонал, туристы. Однообразие обстановки скрашивают остановки в пути и короткие экскурсии, а потом - снова корабль, снова море, снова ежедневная рутина. К концу второй недели все чаще вспоминаешь о доме и представляешь себе возвращение к привычной жизни.

     Именно такие чувства испытывал я в тот момент, когда наш круизный  лайнер наконец вошел в хайфский порт. Не беда, что встать утром пришлось очень рано, что портовые власти долго не давали разрешения сойти на берег. Главное – мы вернулись домой, закончилось немного однообразное путешествие, которое отныне оставит в памяти лишь приятные воспоминания.

     Кроме того, сегодня, 17 октября 2010 года, я именинник, мне исполнилось 55 лет. Возраст солидный. Большая часть жизни уже прожита, что-то удалось осуществить, что-то так и осталось недостижимым. Возраст, когда все устоялось, никаких сюрпризов от жизни уже не ожидаешь, а старость лишь едва маячит на горизонте. Да и дома ждет дочь с подарками.

     Наконец, все необходимые формальности улажены, и пассажиры начинают сходить на берег. Мы оказываемся в первых рядах, уже через несколько минут идем по пристани к зданию таможни. Сзади, заметно отставая, семенит жена. Я нагружен сумками с покупками (какое же путешествие без покупок), но ноша не мешает мне быстро войти в здание морского вокзала, подняться по эскалатору и…  вот я уже стою перед  будкой таможни, готовый предъявить паспорт для получения разрешения на въезд в Страну.

     Подошла жена, вынула из сумки два наших паспорта и протянула их женщине в таможенной будке. Та невозмутимо взяла документы и быстро защелкала кнопками компьютера. Через мгновение выражение ее лица переменилось, появилась какая-то растерянность и даже испуг.

     – Одну минуту, – пробормотала женщина, быстро подняла телефонную трубку и что-то тихо в нее сказала.

     – Что, опять проблемы с компьютером? – усмехнулся я, вспомнив, что и перед отъездом из Хайфы две недели назад с моим паспортом произошла заминка. Но тогда таможенник сослался на сбой в компьютере.

     Внезапно передо мной возник мужчина лет двадцати пяти. Он появился так неожиданно, словно материализовался из другого пространства. Выглядел он странно: худощавый и высокий, он походил на хулиганистого паренька. Одет он был в рваные в нескольких местах

джинсы и полинявшую темно-синюю футболку. Лицо парня было настолько незапоминающимся, что, встретив раз, его вряд ли узнаешь вторично.

     Пока я с удивлением рассматривал незнакомца, откуда-то сбоку подошел второй мужчина. Этот выглядел солиднее и более официально.

     – Доктор Уманский? – с улыбкой проговорил первый.

     – Да… – ответил я изумленно.

     – Нам поручено проводить вас на беседу в полицию, – парень вытащил из кармана джинсов портмоне и, раскрыв его, показал какое-то удостоверение.

     – Что происходит? – это вмешалась жена, стоявшая рядом.

     – Госпожа, давайте не будем здесь устраивать разбирательство. Сейчас мы выйдем на улицу и все вам объясним, – парень говорил очень спокойно и уверенно.

     – Но почему мы должны ехать в полицию? – настаивала жена.

     – Собственно говоря, к вам у нас никаких претензий нет, вы можете ехать домой, – равнодушно объяснил ей мужчина. – У нас есть несколько вопросов к вашему мужу.

     – Да что это значит «ехать домой»? Вы понимаете, что вы говорите? – повысила голос моя жена.

     – Госпожа, давайте успокоимся, – невозмутимо увещевал ее парень в джинсах, – вы же не хотите, чтобы мы тут, при людях, начали вам все объяснять?

     – А почему бы и нет? – она даже топнула ногой.

     – Давайте так, сейчас вы получите свой багаж, ведь у вас же есть багаж? – поинтересовался парень.

     – Да, конечно, два чемодана, – кивнул я в ответ.

     – Ну, вот и хорошо. Возьмите их, мы выйдем на улицу и там все обсудим, – парень был очень спокоен. Казалось, его ничем не проймешь.

     Удивительно, что именно он, а не второй, выглядевший более солидно, был тут, по-видимому, главным. Второй лишь поддакивал и вставлял малозначительные реплики.

     Мы с женой в сопровождении двух полицейских вышли в зал для получения багажа. Чемоданы здесь были повсюду: на полу, на тележках, на крутящейся ленте транспортера. Я пошел искать наши чемоданы, за мной неотступно следовал полицейский в джинсах.

       С трудом оценивая ситуацию, обуреваемый тревогой, я стоял у движущейся ленты транспортера и тупо смотрел перед собой. Прошло пять минут, десять, но наши чемоданы так и не показались.

     – Ну что, не нашли? – услышал я голос полицейского.

     – Нет, – я покачал головой.

     – Какого они цвета?

     – Кто?

     – Чемоданы, – невозмутимо пояснил полицейский.

     – Синего… кажется,  темно-синего, – уточнил я.

     – Посмотрите здесь, – парень показал рукой на другой конец зала.

     Только сейчас я увидел стоящие там чемоданы. Их было очень много, сотни. Они стояли рядами, а между ними были проходы для пассажиров. «Как это я их не заметил…», – удивился я и направился в ту сторону.

     Впрочем, я многого не замечал. Сознание было словно сужено. Внешние раздражители просто до меня не доходили. Появилось ощущение, что все это происходит не наяву. Словно я смотрю начало какого-то приключенческого фильма с захватывающей завязкой.

     Обычно в таких местах  зритель устраивается поудобнее и скептически, но с плохо скрываемым интересом, думает: «Ну ладно, посмотрим, что они дальше намудрили». Но это был совсем не фильм, и я прекрасно это понимал. Я словно жил в тот момент в двух реальностях – в одной я молча ходил между рядами чемоданов, разыскивая свои, а в другой,  рядом, как моя тень, шел полицейский – было ощущение, что все это просто приснившийся мне кошмар, и нужно лишь сделать усилие, чтобы проснуться. Проснуться, глубоко вздохнуть и подумать: «Вот черт, приснится же такое!»  И в  то же время я начал понимать, что реальность одна, и никакой второй не существует.

     Осматривая ряды стоящего на полу багажа, я невольно взглянул в окно. За ним тянулась длинная пристань, стояли корабли, готовые к отплытию. «А ну как я задам сейчас стрекача», – подумал я, но мысль была глупая, мысль из другой реальности, реальности приключенческих фильмов, и я прекрасно понимал это. «Куда бежать? Во-первых, окно наглухо закрыто, а, во-вторых, это просто идиотизм».

     – Не этот? – голос полицейского вывел меня из раздумий.

     – Что?

     – Синий чемодан не ваш, случайно?

     Я сразу узнал один из наших чемоданов. В этот момент зазвонил мобильный телефон полицейского.

     – Да, нашли, вернее, я нашел, – усмехнулся он в трубку.

     – Но есть еще один, – словно оправдываясь, сказал я.

     – Ничего страшного, и его найдем потихонечку, – полицейский говорил уже мне, а не телефонному собеседнику.

     «Видно считает, что я нарочно волынку тяну», – подумал я.

     Наконец и второй чемодан был найден, и мы с женой выкатили коляску с багажом на улицу, на площадь перед зданием порта.

     – Вы на машине? – спросил первый полицейский.

     – Послушайте, – жена снова начала возмущаться. – Кто вы такие и что вам от нас надо?

    – Госпожа, мы же вам уже объяснили, что мы полицейские. Нам поручено доставить вашего мужа в полицию для дачи показаний.

     – А откуда я знаю, что вы полицейские? – подозрительно посмотрела на него жена.

  – Мы же предъявили удостоверения. Пожалуйста, мы вам их снова покажем.

   Мужчины снова вынули свои удостоверения. С трудом продираясь через строй ивритских букв, жена вслух и по складам прочитала: «Миш-те-рет  Ис-ра-эль.  А-мо-с  О-з,  О-р-е-н  Г-о-л-ан».

     – Я - Амос Оз, – улыбаясь, представился полицейский в джинсах. – А он, – кивок в сторону напарника, – Орен Голан. Видите, мы не мафиози, а израильские полицейские.  Так где ваша машина?

    

      Перед круизом я оставил машину на стоянке около территории порта. Чтобы забрать ее, нужно  было выйти из порта, затем уже в ней вернуться в порт, переложить в машину чемоданы и ехать домой. Я объяснил все это Амосу Озу.

     – Хорошо, сделаем так, – ответил тот, – я иду с вами, доктор, а Орен останется здесь, с вашей женой.

     Тут зазвонил мой мобильный телефон, на экране высветился номер дочери.

     – Не отвечайте, – резко произнес Амос.

     – Но это звонит дочь, она хочет убедиться, что мы приехали и у нас все благополучно!

     – Все равно не отвечайте, – в голосе полицейского послышался металл.

     – А что, мне нельзя разговаривать по телефону? – опешил я.

     – Вот именно.

     – Почему?

     – Вам все объяснят, когда вы приедете в полицию. – Амос взял у меня из рук телефон и отключил его.

     Жена стояла около тележки с багажом в небольшом отдалении от нас, поэтому моих манипуляции с телефоном не увидела и разговора нашего не слышала. Она беспокойно озиралась по сторонам, вид у нее был испуганный.

     Я в сопровождении Амоса направился к машине. На стоянке я без труда нашел ее, сел за руль. Полицейский уселся рядом. Чтобы вернуться в порт, нужно было сделать значительный крюк. Пока мы ехали, Амос завел непринужденный разговор. Он спросил, доволен ли я своей машиной  (это была годовалая «Субару»), потом посетовал на то, что такие машины потребляют слишком много бензина. Я с ним согласился.  Если бы кто-то со стороны услышал наш разговор, то решил бы, что беседуют два приятеля.

     Помню, я тогда подумал, что, судя по поведению полицейского, ничего серьезного быть не может. Здесь полицейские не ведут приятельских разговоров с преступниками. На какое-то время я забыл про агрессивное задержание, про запрет говорить по телефону. Удивительное все-таки существо человек: даже в безвыходной ситуации он на что-то надеется.

     Когда в машину погрузили весь багаж, стало понятно, что двое полицейских никак не поместятся внутри. Минимум один. Амос решил, что поедет с нами в нашей машине, а Орен будет сопровождать нас на полицейской.

     Через несколько минут мы отправились в путь. Амос продолжал вести

непринужденную беседу. Любые наши попытки говорить между собой по-русски немедленно пресекались полицейским.

     – Говорить только на иврите, – резко прерывал, скорее, приказывал он, а затем возвращался к «светской беседе».

     Мы с женой никогда не говорили между собой на иврите, поэтому разговор получался на редкость корявый и быстро затухал. К тому же я

знал, что моя жена в стрессовой ситуации переставала понимать иврит – такая у нее была психологическая особенность.  Амос, казалось, не замечал этого и продолжал что-то рассказывать. Я вел машину и почти не слушал его.

     Полицейский объяснил, что ехать нужно в другой город, который называется Лод. На мой вопрос, почему нельзя поговорить в Хайфе, Амос не ответил и лишь пожал плечами. Все мои попытки добиться объяснения нашего странного задержания разбивались о формальный ответ: «Вам там все расскажут».

     До Лода ехать было часа полтора, а по скоростному шоссе и того меньше. Это скоростное шоссе было единственным платным шоссе в Израиле, поэтому, как объяснил Амос, он не может заставить доктора ехать по нему, но если доктор решит воспользоваться им, то он, Амос, возражать не станет.

     В середине пути жена вдруг вспомнила про мой день рождения, про то, какой сегодня для семьи особенный и праздничный день. Она даже заулыбалась и рассказала про свои утренние поздравления, про предстоящую вечером семейную встречу, но тут же осеклась и сказала: - «Хороший подарок тебе приготовило государство…»

     Вскоре доехали до Лода. Следуя указаниям Амоса, я припарковал машину недалеко от здания полиции. Затем мы все вошли в какую-то дверь, которая открывалась при помощи магнитной карточки, и очутились в небольшом коридоре. Я вдруг понял, что все, что случится дальше, абсолютно непредсказуемо. Жена растерянно оглядела полицейских, потом быстро подошла ко мне, и мы обнялись. Меня поспешно подтолкнули к следующей двери, которая сейчас же за мной и закрылась.

Моей жене было велено подождать, а меня проводили дальше.

     Следующая дверь тоже открывалась при помощи кодового замка, а за ней оказался другой коридор. Дверь за мной захлопнулась. И на этом прервалась вся моя связь с внешним миром. Жену в течение восьми дней я больше не увижу, даже поговорить с ней по телефону не смогу. Но тогда я этого еще не знал.

     Я решительно направился в указанный полицейскими кабинет с намерением прояснить недоразумение и поехать, наконец, домой. Святая наивность! Я еще не понимал, что просто так оттуда не выходят. Впрочем, вполне простительно не понимать определенные вещи, если нет соответствующего жизненного опыта. А уголовного опыта у меня не было, о чем я впоследствии даже пожалел.  Книги, бывало, читал, фильмы смотрел – как и все, но лично к себе опыт этот никогда не примерял, даже теоретически.

     В кабинете стояли три стула и стол. На столе я увидел монитор компьютера и принтер. Больше в кабинете ничего не было. Окна были забраны решетками, ну все как у «больших». Я сразу обратил внимание,

что вокруг меня началась какая-то нездоровая суета: в кабинет заглядывали разнообразные люди, некоторые входили и тут же выходили, в коридоре слышались приглушенные разговоры. Мое прибытие явно заметили.

     Наконец в кабинет зашли три молодые женщины и окружили меня со всех сторон. Одна из них (позже я понял, что она была здесь главной) выглядела довольно симпатичной: среднего роста, чуть полноватая, густые черные волосы с высветленной спереди белой прядью – она

производила впечатление умного и доброжелательного человека. Вторая  – худая, высокая, с чуть удлиненным лицом, на последнем сроке беременности – выглядела надменной и злой. Ее лицо брезгливо кривилось в ироничной усмешке. Третья – немного растрепанная, с некрасивым, простоватым лицом, в середине которого резко выделялся нос картошкой. Довольно неожиданная деталь для Израиля. Она, эта третья, «играла» неприязнь и враждебность.

     Позже я понял, что мое первое впечатление об этих женщинах оказалась самым правильным. Дамы рассматривали меня так, как, наверное, дети рассматривали бы муравьеда в зоопарке, – с нескрываемым любопытством и легкой брезгливостью. Именно так моя жена рассматривает уличного таракана, огромного, длиной 6-8 сантиметров, и очень проворного. Жена, правда, их боится.

     – Вы не догадываетесь, почему вы здесь? – спросила главная, та, что с белой прядью волос. Позже я узнал, что ее зовут Лирон.

     – Нет, – искренне ответил я.

     – В самом деле? – Лирон иронично улыбнулась.

     – Послушайте, вы меня задержали, и я имею право знать за что, а не играть в «Угадайку», – возмутился я.

     – Да, вы правы, – сразу посерьезнела Лирон. – вы подозреваетесь в создании преступной группы с целью получения незаконной прибыли обманным путем. В результате вашей деятельности государственным структурам был нанесен ущерб в размере сотен тысяч шекелей.

     Обычно в подобных случаях самым уместным было бы сказать так: у доктора Уманского отвисла челюсть. Во всяком случае я, если бы был писателем, так бы и поступил, описывая психологическое состояние своего персонажа.

      Здесь следует кратко рассказать о себе.

      Я, доктор Леонид Уманский, приехал в Израиль из Москвы с женой и пятилетней дочерью. Прилетели мы в феврале 1990 года. Еще в России я почти десять лет проработал психиатром, а значит, у меня уже был небольшой опыт в этой области медицины, который я рассчитывал продолжить заниматься в Израиле. Как и всякий «молодой» врач, приехавший из России, я сдавал экзамен на право быть врачом, то есть подтвердил свой московский диплом. Официально считалось, что каждый врач, приехавший из экономически менее развитой страны, должен был доказать, что уровень его медицинских знаний соответствует требованиям, предъявляемым к врачам в Израиле.

     Экзамен этот я сдал в первый год пребывания в Стране, через пару

месяцев после окончания ульпана «алеф». На деле же экзамен этот был ничем иным, как способом снизить и упорядочить конкуренцию между практикующими израильскими врачами и вновь приехавшими врачами-репатриантами из Советского Союза.

     С началом горбачевской перестройки и потеплением отношений с Западом, Советский Союз снял ограничения на эмиграцию, и в начале девяностых сотни тысяч бывших советских граждан ринулись за пределы опостылевшей родины. Среди них были люди разных

национальностей, но преобладали, конечно, евреи. Большая часть еврейских эмигрантов отправилась в Израиль.

     Это было очень необычное время. Толпы будущих репатриантов осаждали голландское посольство в Москве. Некоторые сравнивают еврейскую эмиграцию 90-х из Советского Союза с исходом иудеев из Египта. За время своего существования Израиль еще никогда не сталкивался с таким количеством переселенцев. Страну просто захлестнула волна иммиграции. В те годы только из одного Советского Союза в страну въезжали 10 – 15 тысяч человек в месяц. В одном 1990-м в Израиль прибыло 200 тысяч новых репатриантов. Представляете себе, что это такое для маленькой страны, насчитывающей чуть более четырех с половиной миллионов жителей.

     Особенность этой волны эмиграции была в том, что среди приехавших советских евреев очень большой процент составляли люди с высшим образованием: врачи, инженеры, учителя. Нетрудно понять, что такой наплыв специалистов должен был вызвать беспокойство среди жителей страны, занятых в тех же сферах деятельности.

     Местные специалисты видели  во вновь прибывших конкурентов и не без основания беспокоились за свои насиженные места. Назревало явное противостояние. Особенно ярко это противостояние проявилось в медицине. Тут же началась кампания по очернительству врачей – репатриантов из Советского Союза. Стали появляться многочисленные статьи в газетах, передачи по телевидению.

     Суть всей этой пропаганды сводилась к тому, что врачи из Советского Союза обладают крайне слабым уровнем  подготовки, а многие из них вообще врачами не являются, потому что купили себе дипломы. Вывод был однозначный -  допускать «русских» врачей к работе с израильскими пациентами крайне опасно. Был значительно ужесточен экзамен по специальности, дающий право на работу врачом в Израиле.

     Первый же из таких усложненных экзаменов дал невиданный отсев – 75% врачей  этот экзамен не прошли и были забракованы.

     Я был одним из тех счастливчиков, которые вошли в 25%, прошедших экзамен. Уже через год после приезда в Израиль я начал работать по специальности. В течение следующих трех лет прошел полную специализацию по психиатрии в больнице «Хадасса» в Иерусалиме, с первого раза сдал оба труднейших экзамена по психиатрии –

письменный и устный, параллельно выучил иврит и стал признанным специалистом-психиатром. А уже через 10 лет занимал руководящую должность, работая в области судебной психиатрии. Параллельно получил еще два высших медицинских образования – стал судебным психиатром с израильским дипломом и окончил американский университет, получив вторую степень в области медицинского

администрирования.  Одновременно я вел большую частную практику, стал известным и популярным психиатром в городе.

     Основная причина этой популярности, кроме профессионализма, разумеется, была в том, что я никогда не отказывал ни одному больному, а принимал всех, кто ко мне обращался. Кроме того, у меня не было очереди и листа ожидания.  Больной получал консультацию в кратчайший срок, часто прямо в день обращения.

     Тот, кто знаком с израильской медициной, должен знать, что это большое преимущество. Ведь визита к врачу-специалисту порой приходится ждать несколько недель, а то и месяцев, вот такая очередь может быть в поликлинике.

     Итак, я успешно работал, с женой мы жили дружно, как говорится – в любви и согласии, единственная дочь заканчивала стоматологический факультет медицинского университета – словом, у меня не было причин жаловаться на жизнь.

     Среди моих частных пациентов немалую часть составляли ортодоксальные евреи. Скученность, замкнутость, обособленность, многодетность, близкородственные браки, низкий материальный доход – все это приводит к широкому распространению душевных расстройств  среди этой группы населения.

     Ортодоксальные евреи живут своей общиной. Как правило, они селятся в определенных кварталах и не допускают в свой круг представителей других слоев общества. Районы, в которых живут ортодоксы, представляют собой государство в государстве. Представители властей не всегда до конца понимают, что там происходит. Можно сказать, что ортодоксальная община живет по своим законам. Эти люди не признают никаких авторитетов, кроме авторитетов своих раввинов. Слово раввина является законом для его паствы, а указания раввина исполняются без обсуждения.

     Даже такое интимное дело, как обращение к врачу, не проходит без совета с раввином. Это особенно касается тех, кто страдает психическими расстройствами.

     В среде ортодоксов существует особая каста посредников, которые работают с душевнобольными. Эти посредники опекают людей с нарушениями психики, занимают их несложной работой, участвуют в распределении материальной помощи из различных общественных организаций, которые очень распространены среди ортодоксов. Это так называемые «кассы взаимопомощи». Посредники много работают с семьями людей с нарушениями психики. Бывает, что и сами посредники не совсем психически здоровы.  Обычно именно эти посредники водят своих подопечных к психиатру, а затем следят за выполнением

пациентами лечебных рекомендаций, назначенных врачом.

     Работая с контингентом душевнобольных, врач-психиатр не может избежать контактов с посредниками. Разумеется, среди них встречаются и нечестные, а порой просто бесчестные люди, которые грубо используют пациентов, обманывают врача и совершают другие

махинации. Однако, избавиться от посредников в ортодоксальной среде невозможно.

     Душевнобольные вообще редко сами обращаются к психиатру. Как правило, к врачу их приводят члены семьи или знакомые. В среде же ортодоксов эта обязанность отдана на откуп посредникам.

     Работал с такими посредниками и я. Они звонили мне, назначали встречу для своих подопечных, приводили их на прием, рассказывали

историю пациента, внимательно выслушивали врачебные рекомендации и часто сами расплачивались с доктором. Как правило, после приема я писал медицинское заключение о состоянии больного с медицинскими рекомендациями и, в случае необходимости, с просьбой оформить пациенту пособие. Через некоторое время пациенты возвращались ко мне. Иногда нужно было поменять или усилить лечение, получить новую справку о состоянии его здоровья.

     Так проходила моя работа. Я занимался ею уже более десяти лет и не считал, что делаю что-либо незаконное. Поэтому услышанное обвинение было для меня настоящим шоком. Я просто не понимал, в чем меня пытаются обвинить, и продолжал молча смотреть на полицейскую.

     – Вы поняли? – спросила Лирон. – Вы подозреваетесь в создании преступной группы с целью получения незаконной прибыли обманным путем, – снова повторила она.

     Как говорится, скажи хоть десять раз слово «халва» – во рту слаще не станет. Я не понимал, что происходит. По виду окруживших меня дам-полицейских я видел, что они мне не верят, а считают, что я разыгрываю перед ними спектакль. На лицах женщин сияли улыбки, от которых так и веяло иронией и сарказмом.

     – Вы знаете человека по имени Фалес? – спросила беременная полицейская, которую, как выяснилось позже, звали Мара.

     – Да, это дилер, – так я в шутку окрестил религиозных посредников.

     – Как в карточной игре, что ли? – засмеялась Лирон.

     Я понял, что употребил неудачное выражение.

     – Ну, посредник, – поправился я.

     – Ах, посредник… – многозначительно кивнула Лирон.

     Я понял, что снова сказал что-то не то.  Я чувствовал, что не могу сосредоточиться и отнестись к ситуации с полной  серьезностью. Кроме того, я все еще считал, что происходящее недоразумение вскоре выяснится, и я поеду домой. Фалеса я знал много лет. Он был моим бывшим пациентом.

     – Фалес направлял ко мне пациентов, которых я лечил, – отчеканил я после небольшой паузы.

     – Ах вот как у вас это теперь называется, – усмехнулась Лирон.

     Я чувствовал, что вокруг разыгрывается какой-то фарс. Я понимал, что никто не верит ни одному моему слову.  На лицах женщин я видел

презрение. Мысленно они уже обвинили меня, вынесли приговор и готовы были привести его в исполнение.

     Но обвинили в чем? Что я такого сделал? Какую преступную группу создал?  Где та незаконная прибыль в десятки, а то и сотни тысяч

шекелей, которую я извлек? В памяти всплыл старый анекдот о еврее, который позвонил в русскую патриотическую организацию, чтобы поинтересоваться, где он может получить свою долю от денег, вырученных жидами от продажи России.

     – Хорошо, – отвлекла меня Лирон от раздумий, - сейчас вы с Марой пройдете в другой кабинет, и там вы ей все подробно расскажете. Но перед этим у меня к вам просьба. Нам необходимо изъять вашу медицинскую документацию. Мы, конечно, можем получить

постановление суда. Но вы можете сократить нам, а, главное, себе время, если разрешите нам это сделать. Вы согласны?

     Я согласился. Я объяснил, что все данные о больных хранятся в моем рабочем компьютере, который находится в моем кабинете. Кабинет этот я снимал не очень далеко от дома и принимал там пациентов. В домашнем компьютере тоже может быть  немного информации о частных пациентах, но совсем мало.

      Лирон сказала, что несколько полицейских отвезут домой мою жену,

помогут отнести вещи и заодно произведут обыск. Все это было преподнесено в такой форме и сказано таким тоном, что я понял – я должен быть благодарен за то, что моя жена с комфортом будет доставлена домой. Ну, а что касается обыска - это так, легкое неудобство.

     Я немедленно испытал чувство брезгливости – какая низкая уловка, недостойная приличного человека. Но и обрадовался одновременно – так я хотя бы буду знать, что происходит там, у жены. Прав у нее нет, машину она не водит. Наша машина стоит недалеко от здания полиции, но для жены она бесполезна. А ну как и правда полицейские отвезут ее домой вместе с чемоданами. Тогда я могу хотя бы перестать об этом думать, успокоиться, не отвлекаться на это и начать серьезно разбираться в тех абсурдных событиях, которые происходили со мной.

     Я вышел в коридор в сопровождении беременной полицейской. Передо мной снова распахнулась какая-то дверь, закрывающаяся на кодовый замок, и я оказался в огромном зале, напоминавшем глубокий колодец. Зал представлял собой внутренний двор. Потолком ему служила крыша пятиэтажного здания. Зал чем-то напоминал внутреннюю часть готического собора, стены которого подпирали полукруглый свод.

     Мы пересекли зал-колодец и вышли в противоположную дверь. Затем мы поднялись на лифте на пятый этаж и через дверь с привычным кодовым замком вышли в другой коридор. Еще несколько шагов, и мы вошли в небольшой кабинет. Как и предыдущий, он был обставлен очень скудно: стол, три стула, на столе – компьютер.

     Я сел напротив стола. В кабинет периодически входили какие-то люди и, окинув меня взглядом, выходили. Через несколько минут вошла Лирон и подошла к столу. В руках она держала две большие папки, целиком заполненные какими-то бумагами. Она с шумом плюхнула папки на стол,

словно это были два больших кирпича. Затем женщина уселась на стул и стала что-то искать в компьютере. Я молча ждал.

     Минут через пять в кабинет вошел полный мужчина лет тридцати-

пяти. Он сел на стул рядом с Лирон. На коленях он держал еще одну пухлую папку, полную каких-то бумаг.

     Все молчали.  «Держат паузу», – подумал я. Наконец, Лирон заговорила:

     – Итак, начнем. Я следователь спецподразделения полиции отдела по борьбе с экономическими и имущественными преступлениями «Лаав 433». Зовут меня Лирон Барак. Это, – Лирон указала на полного мужчину, –  Нир, следователь Института национального страхования.

     В Израиле после представления людей друг другу принято говорить

«очень приятно», но я понял, что в данном случае это неуместно, и потому промолчал.

     – Как вам уже сказали, вы подозреваетесь в создании преступной группы с целью получения незаконной прибыли обманным путем. В результате вашей деятельности государственным структурам был нанесен ущерб в размере сотен тысяч шекелей. Вы допрашиваетесь под присягой. Ваши показания могут быть использованы против вас. Вы имеете право на молчание, но использование этого права лишь усилит подозрения против вас.

     «Как в американском кино», – подумал я.

     – Вы все поняли?

     – Понял.

     – Подпишите, – Лирон извлекла из принтера какой-то листок и протянула мне. Я подписал. Начался допрос.

     – Итак, вы показали, что вам знаком человек по фамилии Фалес. С ваших слов, он является посредником в ваших связях с людьми, которые выдавали себя за душевнобольных.

     – Постойте, постойте! – встрепенулся я, – Ничего такого я не говорил. Фалес направлял мне пациентов, которых я лечил.

     – Ах, у вас это так называется, – кивнула следователь. – Сколько вы платили Фалесу за это?

     – Я? А почему я должен был ему платить? – я удивился.

     – А с какой стати он стал бы водить к вам людей?

     – Я ничего ему не платил. Это он платил мне за лечение.

     – Ах, он вам платил… понятно… платил за услуги, за то, что вы из здоровых людей делали больных. И сколько же он вам платил? – Лирон посмотрела на меня с интересом.

      – Послушайте, вы все совершенно неправильно говорите, – возмутился я, – Фалес направлял мне больных, я их осматривал, назначал лечение и получал за это плату. Это моя работа. Я что, должен был работать бесплатно?

     – Вы забыли упомянуть, что вы еще писали заключения в Ведомство национального страхования для получения пособия по инвалидности, – усмехнулась Лирон.

     – В том числе, – согласился я, – это тоже входит в лечебный процесс. Ведь больные должны на что-то существовать.

     – Ну, ваши-то больные неплохо существовали и вас не обижали. И во сколько же вы оценивали это ваше «лечение»? – судя по интонации

Лирон, это слово следовало взять в кавычки.

     – Первое обращение стоило 700 шекелей, следующие – 500 и меньше.

     – Так, так, – усмехнулась следователь. – И сколько денег из этой суммы вы возвращали Фалесу?

     – Я уже сказал, что не платил ему ничего.

     – А почему он направлял больных именно к вам?

     – Не знаю, – пожал я плечами.

     – Ах, не знаете, а я знаю. Потому что у вас был с ним сговор. Он приводил к вам здоровых людей, а вы под его диктовку писали на них ложные медицинские заключения, – и она победно мне улыбнулась.

    – Ничего подобного, – я даже замотал головой, –  я осматривал пациентов и назначал лечение.

     И тут в разговор вступил Нир, следователь из Института национального страхования, до этого момента сидевший тихо в сторонке.

     – Послушайте, доктор, ну почему вы не хотите сознаться? Все и так ясно. Вы договорились с Фалесом и писали для него фиктивные медицинские заключения.

     – Я ничего этого не делал. Я осматривал больных и назначал лечение.

     – И какое же лечение вы назначали? – с иронией в голосе поинтересовалась Лирон.

     – Да никакого лечения он не давал, это же и так ясно! – неожиданно

воскликнул Нир.

     – Ах, вам ясно? – я привстал со стула. – Может быть, я пойду, а вы проведете допрос без меня? Ведь вы же сами знаете все ответы.

     Следователь Нир неожиданно начал оправдываться, утверждая, что я его не так понял.

     Следователь Лирон внезапно встала и направилась к двери.

     – Я пить хочу. Можно принести воды? – бросил я ей вдогонку.

     – Вам сейчас принесут, – уже в дверях пробурчала Лирон.

     Мы остались со следователем Ниром в кабинете вдвоем. Тот продолжал оправдываться, что я его не так понял, что он не хотел меня обидеть, а потом даже извинился за то, что неправильно выразил свою мысль. Затем он начал уговаривать меня признаться в сговоре с Фалесом.

     Я его не слушал. Я вдруг вспомнил, что завтракал сегодня в шесть часов утра, а было ужу около трех, но есть не хотелось. Хотелось пить, очень хотелось пить. Я чувствовал страшную сухость во рту. Язык просто прилипал к небу.

     Я уже начал понимать, что ситуация осложняется, что простым объяснением отделаться не удастся. Меня серьезно подозревают в махинациях с медицинскими документами. Даже не просто подозревают, а фактически уверены, что я намеренно обманывал государство.

     И еще я понял, что мне необходим адвокат.

     Тем временем в комнату вернулась Лирон, начальница с белой прядью в темных волосах, и что-то сказала Ниру. Тот вышел.

     – Ну как, доктор, – обратилась она ко мне, – вы, надеюсь, уже поняли, что у нас против вас есть серьезные доказательства?

     Я вспомнил, что она обещала мне воды, но так и не принесла.

     – Я могу посоветоваться с адвокатом? – спросил я.

     – Можете, – кивнула Лирон. – А у вас есть адвокат?

     – Да вроде раньше не требовался, – усмехнулся я, – я бы хотел позвонить жене.

     – Вам будет предоставлена такая возможность, – пообещала следователь Лирон.

     – Между прочим, я просил воды, – напомнил я. – Кроме того, я с шести часов утра ничего не ел.

     – Да - да, конечно, – рассеянно сказала Лирон и вышла из комнаты.

     В кабинет снова начали входить и выходить какие-то люди. Они подходили к столу, деловито рылись в бумагах и выходили, ничего не взяв. Наконец, в кабинет зашел высокий мужчина и сел за стол напротив меня. Он протянул мне мобильный телефон и сказал:

     – Вы можете позвонить жене, но при условии: говорить только на иврите. Если начнете говорить по-русски, я вас тут же разъединю.

     – Скажите, я что - арестован? – спросил я.

     – Да, – ответил мужчина, – звоните.

     Я набрал номер жены и стал объяснять ей на иврите, что меня арестовали и что мне нужен адвокат. Оказывается, жена моя давно поняла, что я арестован. А с адвокатом вышла заминка. То ли стрессовая ситуация так на меня повлияла, то ли полное отсутствие криминального опыта, но я не смог припомнить имени ни одного адвоката. И опять выручила жена. 

     Когда-то, много лет назад, я рассказывал ей о парне, с которым работал в одной больнице. Этот парень спьяну взломал продуктовую палатку и, взяв оттуда бутылку водки и пачку сигарет в придачу, невозмутимо уселся тут же, на ближайшей скамейке, и стал опустошать трофейную бутылку. Естественно, его быстро задержала полиция и отвезла в кутузку.

     Я тогда помог ему найти хорошего адвоката (как потом выяснилось – лучшего в городе), и парня в конце концов освободили. И вот сейчас жена попыталась напомнить мне об этом случае - вот кому в разведчики надо!

     – Вспомни, – попросила она, – продуктовый ларек, скамейка…

     Сначала я вообще не понял, о чем это она, и решил, что жена моя заговаривается, и это было объяснимо в сложившейся ситуации.

     – Ну же, соберись, – настойчиво потребовала по телефону  жена, – скамейка, взломанный ларек…

     Она явно сама находилась не просто в стрессовом, а в суперстрессовом состоянии, если вспомнила такие слова на иврите.

     – Ах да, – в памяти словно произошло озарение, неожиданно всплыло полузабытое воспоминание. – Адвоката зовут Меир Галиль.

     – Поняла, сейчас буду его искать, – пообещала жена.

     – Ну все, заканчивайте, – потребовал следователь. Он забрал у меня мобильный телефон и вышел из комнаты.

     Тут же в кабинет вошла молодая женщина («в очереди они что ли стоят там, за дверью?» – подумал я) и села за стол. Она излучала добродушие и постоянно улыбалась. А потом вкрадчивым голосом

принялась убеждать меня все рассказать следователю.

     – Мне так и не принесли воды, да и поесть не дали, – напомнил я.

     – Сейчас принесут, – заверила меня моя новая собеседница.

     -–Прошло уже полтора часа с тех пор, как я об этом попросил, – выразил я свое недовольство. – За это время можно доехать до другого города и вернуться, или  здесь у вас пробки?

     Молодая следовательница ободряюще заулыбалась и вышла. Прошло еще полчаса, в течение которых в кабинет заходили и тут же выходили люди. И это все были люди разные, ни разу не повторился ни один из

них, то есть ни разу ни один не зашел в кабинет дважды. Я представил, как все они терпеливо стоят в очереди вдоль стены коридора – первый пошел, покрутился внутри и вышел, второй пошел, покрутился внутри и вышел, потом следующий. «Сколько же у них работников!», удивлялся я, рассматривая все новые и новые лица.  Все они были деловиты и как бы озабочены серьезными делами.

     Наконец кто-то из очередников внес в кабинет бутылку воды с пластиковым стаканом и порцию еды, упакованную в тарелку из фольги.  Я залпом выпил два стакана воды и съел пару кусков из тарелки.

     – Ешьте-ешьте, – забеспокоился очередной входящий. – Вы ведь, наверное, проголодались, – добавил он участливо.

     Это притворное участие лишь отбило мне аппетит.

     – Больше не хочу, – я отодвинул от себя тарелку.

     – Тогда давайте продолжим, – произнес знакомый голос, и я с удивлением заметил, что за столом уже сидит беременная женщина-следователь, каким-то чудом материализовавшаяся из ниоткуда. Может, тоже в коридоре в очереди стояла?

     – Я бы хотел дождаться адвоката, – сказа я.

     – Конечно-конечно, только сначала проясните нам кое-что. Может быть, вам и адвокат не понадобится, – моя визави излучала оптимизм, благожелательность и веру во всеобщее светлое будущее.

     – Нет, до прихода адвоката я бы не хотел ничего говорить, – заупрямился я.

     – Как знаете, – пожала плечами беременная следовательница. И тут ее лицо исказила злоба.

      – Только никакой адвокат вам не поможет! – закричала она, срываясь на визг, – нам все известно! Вся ваша преступная деятельность перед нами как на ладони! – она выставила перед моим лицом свою ладонь, а потом с силой хлопнула ею по пухлой папке на столе. – Мы знаем, как вы писали «липовые» заключения на мнимых больных, которых приводил к вам Фалес. Причем многих «больных» вы вообще не видели, их имена вам диктовались по телефону!

      Беременная полицейская все больше распалялась, на лице у нее выступили красные пятна.

     «Не родила бы», – машинально подумал я. – Ишь как разошлась, сердешная», – в памяти некстати всплыла фраза из  старого советского

фильма, – «и как она не боится на позднем сроке беременности так заводить себя? Или это все напускное? … Нет, не похоже».

     Мне как психиатру было интересно  наблюдать такую метаморфозу, но и немного боязно за здоровье молодой будущей матери.

     – Вы зря на меня так сердитесь, – произнес я успокаивающим тоном, – я совсем не хотел вас обидеть. Мне просто нечего вам сказать больше того, что я уже вам сказал.

     Беременная следовательница тут же успокоилась и уже вполне мирным тоном заявила:

     – Я на вас не сержусь. В конце концов, это не мое дело. Раз вы не хотите себе помочь, это ваше право.

    – И как же я должен себе помочь? – мне стало интересно. – Оговорить

себя? Признаться в том, чего я не делал?

     Этот беспредметный разговор тянулся еще больше часа. Периодически я спрашивал, не приехал ли мой адвокат. Когда после очередного вопроса следовательница ответила мне, что адвокат находится в пути, я немного расслабился. Значит, у жены все нормально, она доехала до Иерусалима и уже дома, поскольку сумела найти адвоката и договориться с ним, а он, в свою очередь, согласился поехать в другой город и выяснить обстоятельства моего задержания.

     Наконец – за окном уже стало смеркаться, – в кабинет вошла начальница Лирон и сообщила, что приехал мой адвокат и что мне разрешают с ним встретиться.

     Опять недолгое копание в бумагах, и наконец меня повели на встречу с моим адвокатом. Мы перешли в другую комнату, которая была значительно больше предыдущей. В комнате сидели двое мужчин. Один был лет пятидесяти, высокий, статный, одет в дорогой костюм с галстуком. Волосы его были заметно тронуты сединой.  Каким-то наитием я понял, что это и есть мой адвокат. Лицо адвоката было приятным и располагающим к себе – крупные, мужские черты, приятная улыбка, доброжелательный взгляд.

     Второй – молодой, невысокий, черноволосый. Он казался суетливым и каким-то мелким. Несмотря на то, что на нем тоже был строгий костюм, он явно проигрывал перед своим старшим коллегой, излучавшим достоинство и уверенность в себе. Сразу чувствовалось, что один – мастер, другой – подмастерье.

      Этих мужчин  я видел впервые.

     – Здравствуйте, – представился старший. – Меня зовут Меир Галиль. А это, – он кивнул в сторону молодого помощника, – мой коллега Марк Левин. Мы оба будем  работать с вами. Итак, доктор, рассказывайте.

     Я объяснил, что меня подозревают в выдаче фиктивных медицинских заключений, причем обвинение строится следующим образом: я, якобы, знал, что направленные ко мне пациенты не больны, и писал заключения под диктовку посредника. Кроме того, часть заключений была, якобы, написана заочно. То есть пациента я не видел, не встречался с ним, не проводил медицинский психиатрический осмотр, а заключение писал!

     – А такое бывало? – спросил адвокат Галиль.

     – Головой своей клянусь, что не было, – воскликнул я. Это прозвучало немного пафосно, но говорил я совершенно искренне.

     – Хорошо, я вам верю, – кивнул адвокат. – Теперь подумаем, как вам себя вести.

     – Больше всего я боюсь лишиться профессии, – я с мольбой посмотрел на Галиля.

     – Я вас понял, – адвокат серьезно кивнул, и даже коснулся моего плеча. Очевидно, это был жест поддержки. – Итак, ситуация такая. Если бы речь шла об одном документе, вы могли бы спокойно отстаивать свою правоту, и я уверен, у вас бы это получилось. Но, насколько я понял, у них там, у следователей,  много ваших заключений.

     – Да у них там полные папки моих писем. Они, по-моему, подняли всю мою частную практику за несколько лет.

     – Во-о-от, – кивнул адвокат, – поэтому мы применим другую тактику. Вы ведь знаете, что именно у них там есть?

     – Я только знаю, что я ничего противозаконного не делал, – перебил я его.

     – Охотно верю, – согласился Меир Галиль. – Но, не зная материалов следствия, а, как я понял, их немало, вы обязательно запутаетесь. Они легко могут поймать вас на противоречии, даже ничего не значащем. Сейчас они – хозяева положения. Они владеют информацией, а вы – нет. У них – я имею в виду следователей – столько возможностей вас запутать, что вы и представить себе не можете. Кроме того, я не могу вам сейчас помочь, так как тоже не владею информацией, а, проще говоря, тоже не знаю, что у них на вас есть.

     – Что же делать? – растерянно спросил я.

     – Выход простой: использовать право на молчание.

     – Но ведь это только укрепит их подозрения, что я виноват! – мне совсем не понравился такой поворот событий. Морально я уже начал готовиться к бою, а мне неожиданно предложили спрятаться в кустах и тихо там отсидеться. Уж кто как не я знал, что правда на моей стороне.

      – Поверьте, они – следователи, и так в вашей виновности уверены, – улыбнулся адвокат. – Молчание даст вам преимущество. Они будут вынуждены раскрыть свои карты, проводя допросы, а вы не скажете ничего, что в дальнейшем может вам повредить, то есть быть использовано против вас. Потом, когда у нас будут все материалы следствия, мы сядем с вами, все спокойно и методично разберем и выработаем тактику защиты.

     Он помолчал, давая мне время переварить все услышанное, затем продолжил:

     – Теперь, что такое право на молчание? Это значит, что вы не отвечаете ни на какие вопросы. Даже если они спросят, как вас зовут, вы должны молчать. Если вы будете на часть вопросов отвечать, а на часть – нет, будет только хуже. Все это может тянуться год или два, поэтому, доктор, сейчас вам понадобятся только терпение и мужество. Завтра вас отведут в суд. На судебном заседании следователи могут попросить продлить ваш арест. На суде будет мой помощник Марк.

     – Какова вероятность, что арест будет продлен? – спросил я.

     – Вероятность большая, так как они утверждают, что на свободе вы можете помешать ведению следствия, – ответил Меир Галиль. – Они

будут на вас давить, – продолжил он, – обещать освобождение, если вы начнете сотрудничать. Это только уловка. Лучше вам сейчас несколько лишних дней побыть под арестом, чем потом сидеть в тюрьме. Еще раз – терпение и мужество. Я сегодня все объясню вашей жене. Подумайте, что вам нужно передать. Может быть, какие-то вещи?

     – У меня вообще ничего нет. Все, что есть, то на мне. Нет ни смены белья, ни сменной одежды.  Даже щетки зубной нет.

     Адвокат оглядел меня и согласно кивнул:

     – Я скажу вашей жене. Ну все, держитесь, доктор.

     Они встали и вышли из комнаты, следом тут же зашел человек и велел мне идти за ним. Я вернулся в комнату допросов. Там меня ждали

начальница Лирон и беременная следовательница Мара.

     – Ну что? Поговорили с адвокатами? – поинтересовалась Лирон.

     – Да, – кивнул я, – по его совету с этой минуты я храню молчание.

     – Ваше право, – согласилась начальница. – Но, надеюсь, вы понимаете, что это только усилит подозрения против вас?

      – Я все понимаю, но буду делать так, как посоветовал адвокат, – настаивал я.

       – Поймите, если вы ни в чем не виноваты, то сейчас самое время об этом сказать, – увещевала меня Лирон, – мы готовы вас слушать сколь угодно долго. Когда вы рассчитываете начать говорить? В суде? Не уверена, что у судьи будет время все это выслушивать и во всем разбираться. Если вы ни в чем не виноваты, вы должны сейчас не просто говорить, а кричать о своей невиновности. Вы должны отвечать на все наши вопросы.

     – Я храню молчание, – упрямо повторил я.

     – Вы просто губите себя!

     В голосе Лирон было столько сострадания, что я посмотрел на нее с удивлением. Совсем недавно она разговаривала со мной другим тоном и говорила совсем другие слова. Надо же, и все это было сегодня. Когда же закончится этот сегодняшний день? Я почувствовал, что очень устал. Устал от чужой злости, порой даже ненависти, устал от презрения, и, теперь вот, сострадание…

     Попытки убедить меня начать давать показания продолжались еще около получаса. Поняв, что уговоры и запугивания ни к чему не приводят, да и было уже около восьми вечера, следователи решили допрос закончить.

     Я не знал, что ждет меня дальше. На все вопросы, куда меня отведут, следователи отмалчивались или давали очень неопределенные ответы. И тут кто-то коротко бросил: «В камеру». Мне, наконец, велели выйти из кабинета и отвели к лифту. Сопровождала меня молодая женщина. Та самая, улыбчивая, с вкрадчивым голосом. Та самая, которая очень искренне сокрушалась, что мне так и не принесли еду и воду.

     Когда мы подошли к лифту, женщина почему-то извинилась и достала

из кармана непонятный блестящий предмет. Сначала я решил, что это наручники, и чуть было не пошутил, что рад тому, что это не пистолет. Но, присмотревшись, я заметил, что они неестественно большие, и цепь

очень длинная. Оказалось, что это вовсе не наручники, а ножные кандалы. Женщина опять принялась извиняться и, все время повторяя свои извинения, ловко защелкнула на моих лодыжках стальные браслеты.

     Затем мы вошли в лифт, спустились на нижний этаж и вышли на улицу. Идти было крайне неудобно. Длина цепи не превышала двадцати пяти сантиметров, отчего шаги получались короткими, а походка семенящей. Кроме того, при каждом шаге узкие браслеты кандалов больно терли ногу в области голеностопа. Приходилось еще больше укорачивать шаг, чтобы цепь не натягивалась и кандалы не врезались в ногу.  Походка одновременно была семенящей и шаркающей, поэтому очень напоминала танец африканских аборигенов.

     На улице мне разрешили сесть на скамейку. Полицейская уселась рядом. Она предложила мне сигарету. Я бросил курить много лет назад, а тут вдруг так захотелось затянуться и ощутить вкус табачного дыма, что я взял предложенную сигарету.

     Женщина начала задушевный разговор: о семье, детях, жизни. Она говорила таким проникновенным, сочувствующим тоном, смотрела на меня с таким состраданием и пониманием, что казалось еще чуть-чуть, и она расстегнет браслеты кандалов и скажет: «Идите домой, доктор», но этого не произошло. Постепенно женщина перевела разговор на мою профессиональную деятельность.

     – А как психиатр осматривает пациента? Неужели после одного осмотра можно поставить диагноз?

     Я сразу заметил эту перемену. Тон ее из сочувствующего стал заинтересованно-деловым, а я как-будто снова оказался в кабинете, где проводили допрос. Поэтому и отвечать я начал односложно, мол: «иногда», «бывает», «возможно».

     – А может пациент обмануть врача? –  как бы невзначай спросила полицейская.

     – Вы знаете, мне сейчас не хочется говорить об этом. Голова забита другим. Я устал.

     – Да нет, я просто так спрашиваю, из чистого любопытства. Не хотите - не говорите.

     На этом разговор угас. Затем меня отвели к машине и усадили на заднее сиденье. Рядом расположился мужчина, которого я раньше не видел. А женщина-полицейская села за руль. Машина выехала из города и помчалась по шоссе. Скорость была такая, что у меня возникло сомнение в том, что мы благополучно доедем до места назначения. «Ну и ладно!», – подумал я.

      И вот я в камере на двоих. Как я понял, это была еще не тюрьма. Очевидно, это была камера предварительного заключения – КПЗ. К соседу я в тот вечер не присматривался, не до него было. Очень хотелось вымыться – буквально смыть с себя весь прошедший день, лечь на койку, или это нары? и забыться, заснуть, ни о чем не думать.

     Душ и туалет были прямо в камере, а вот сменной одежды или белья у меня не было. Очень противно было натягивать на чистое тело грязные трусы и рубашку, но пришлось. Грязные носки я надевать не

стал, а просто выбросил в мусорное ведро. Так и ходил следующие четыре дня в ботинках на босу ногу.

     Койка моя выглядела очень по-сиротски: голый матрас и больше ничего. Ни подушки, ни одеяла, ни, естественно, постельного белья. Сосед по камере объяснил, что спать я буду на голом матрасе.

     Я сложил джинсы в некое подобие подушки, лег и повернулся лицом к стене. Но заснуть я не смог. Я лежал и пытался осмыслить, что же сегодня со мной произошло, вспоминал допросы, интонации следователей, пытался анализировать, но мне так и не удалось понять, в чем меня подозревают. Следователи постоянно убеждали меня

сознаться, но при этом не объясняли, какую конкретно вину я должен был признать.

     Иногда я проваливался в темноту, потом опять открывал глаза. Вспоминал дом, жену, дочь, а потом опять допросы и презрение следователей.

     Ночь прошла, и началась моя новая жизнь – тюремная. Утром я хорошенько рассмотрел своего сокамерника, и тот мне сразу не понравился. Он был другой, не такой, как я. Вернее, так: в тюрьме он чувствовал себя привычно и комфортно. Я вспомнил, как накануне вечером он приставал ко мне с назойливыми расспросами о том, за что меня посадили, но тогда я сослался на усталость и плохое самочувствие, и он от меня неохотно отстал.

     Теперь он опять принялся настойчиво расспрашивать о моем деле, и я с удивлением услышал в его голосе угрозу. Будто бы он сердился из-за моего нежелания с ним беседовать.

     Тут, к счастью, в камеру вошел конвоир и велел мне следовать за ним.

     Опять на меня надели знакомые кандалы, и я вихляющей походкой зашаркал к машине. В этот раз идти было больно, поскольку грязные носки я надеть побрезговал. Металлические кольца кандалов пребольно натирали голую кожу на лодыжках, поэтому шаги я делал короче, чем всегда, а бедрами вихлял сильнее. Рост у меня высокий, ноги длинные, шаг размашистый, а цепочка у кандалов короткая. Такая вынужденная семенящая походка утицей уже сама по себе унижала нормального человека.

     Сначала меня отвезли в суд, где уже находился Марк, молодой помощник адвоката. Я сидел на скамье подсудимых и наблюдал  за всем происходящим с нового для меня ракурса. Кажется, я уже говорил, что по профессии я судебный психиатр, поэтому в судах я работал часто, обычно как эксперт. Сейчас же впервые в жизни я был здесь в качестве обвиняемого.

     Вообще все, что я пережил за последние сутки, было для меня совсем новым. Впервые в жизни меня арестовали и допрашивали, впервые в жизни я провел ночь в камере на тюремных нарах, впервые в жизни я ходил с кандалами на ногах. Все произошедшее со мной случилось впервые в моей жизни, абсолютно все.

     Я дожил до пятидесяти пяти лет, и мир вокруг неожиданно

перевернулся. Все было впервые – эмоции, ощущения, даже запахи.

     Судья быстренько подтвердил мой арест и продлил его на трое суток, затем меня повезли на очередные допросы. И в тот день, и на следующий меня как бы «допрашивали». Следователи работали со мной по очереди, кто-то убеждал, кто-то кричал. Помню женщину-следователя, грубую и мужеподобную. Она во время допроса неожиданно начала на меня кричать, даже покрылась вся красными пятнами. Мне стало ее жаль, и я нарушил молчание:

     – Поверьте, – попытался я ее успокоить, – я не испытываю к вам никакой личной неприязни.

     Она опешила, но сразу притихла.

     Помню очную ставку с Фалесом. Я уже начал догадываться, что именно Фалес рассказал следователям обо мне как о враче, который за деньги пишет нужные медицинские заключения. Этих заключений была целая пачка, штук пятнадцать-двадцать. Ими трясли у меня перед глазами, периодически бросали всю пачку на допросный стол, но рассмотреть их мне не давали, соблюдали дистанцию.

     Когда Фалес увидел меня в кандалах, он упал на пол и начал там кататься, выкрикивая:

     – Доктор Уманский – святой человек! Он невиновен! Я отказываюсь от своих показаний!

     Очевидно, очная ставка пошла не по задуманному сценарию, поскольку меня быстро вывели из «допросной», в то время как Фалес продолжал кататься по полу и кричать, что я святой.

     Я шел по коридору за следователем и на секунду почувствовал себя святым мучеником - еще одно новое ощущение.

     Время от времени мне приносили еду, но аппетита у меня не было, зато пить хотелось постоянно.

     В тот же день мне предъявили новое, очень оригинальное обвинение, которое меня весьма позабавило. Есть такой «еврейский террорист» Яаков Тайтель, который в 1997 году подозревался в убийстве двух палестинских арабов и покушении на убийство профессора Зеэва Штернхала и Даниэля Ортиза. Подозревать-то его подозревали, но тогда, в 1997 году, после допросов отпустили домой. И лишь много позже Тайтель был арестован и в начале 2010 года направлен на психиатрическую экспертизу к окружному психиатру Иерусалимского округа. Мы осматривали Тайтеля вдвоем – главный психиатр и я, его заместитель. Не буду подробно рассказывать об этом осмотре – есть такое понятие как «врачебная тайна». К концу осмотра мы пришли к единодушному решению: направить Тайтеля в психиатрическую клинику на месячное наблюдение с последующей постановкой диагноза. В мае 2010 года Тайтель был признан иерусалимскими психиатрами невменяемым и, следовательно, он был не в состоянии предстать перед судом.

     И вот следователь объявляет мне, что, по их сведениям, это заключение писал лично я, да еще и не безвозмездно, а за десять тысяч долларов. Это было так абсурдно, что в ответ я просто рассмеялся, а про себя подумал: «Опять Фалес чудит».

     Товарищи следователи, но вы же следователи, вы же как будто учились и должны быть достаточно грамотными специалистами, умеющими вести следствие, вас же учили проверять факты и подозрения, ведь это элементарно и так легко проверить. И опять же – как быть с таким понятием как честь профессии?

     И еще один интересный свой вывод доложили мне следователи – я подозреваюсь в том, что являюсь главой израильской мафии, ни больше – ни меньше. Вот ты, дорогой читатель, улыбнулся, а я в уме складывал все то новое, что про себя узнал, и получилось у меня следующее: я, доктор Уманский, глава израильской мафии, пособник террористов, да еще и создатель преступной группы с целью получения незаконной прибыли обманным путем… да, и еще я святой, по мнению того же Фалеса… Вот такой компот получился.

     Так рутинно прошли первые три дня заключения. С утра кандалы, потом якобы допросы, на которых я молчал, вечером опять кандалы - и домой, в камеру, на нары. Подушки мне так и не дали, сменного белья не принесли, и именно это угнетало меня больше всего. Грязная вонючая одежда, в которой я ел, спал и допрашивался, давила на меня и физически, и морально. Я не понимал, почему мне не прислали из дома передачу, хотя бы зубную щетку, сменное белье и чистую рубашку.

     Еще и сокамерник меня донимал расспросами и уговорами во всем сознаться. Это была так называемая «подсадная утка» – я такое видел в кино. Постепенно мой сокамерник становился все более агрессивным, и на третий день я потребовал, чтобы меня перевели в другую камеру, так как иногда его повадки меня откровенно пугали. В результате, перевели его, и я остался в камере один.

     На одной из встреч мой адвокат подтвердил, что это был именно «подсадной» человек, и на той же встрече адвокат рассказал мне, что жена уже три раза пыталась передать мне вещи, но каждый раз следователи передачу не принимали, объясняя, что не могут ее взять, что не видят меня, что не знают, где я.

     Пошел четвертый день. Все началась обычно и уже привычно – кандалы, уговоры, крики, потрясание кипой бумаг перед моим лицом. Но к обеду я почувствовал, что грядут какие-то перемены. Следователи периодически выходили в коридор, о чем-то там долго совещались. Потом ушли все, а в «допросную» пришла женщина-полицейская наблюдать за моим хорошим поведением.

     Так мы молча сидели около часа, затем в «допросную» вошла Лирон и радостно объявила, что мне разрешили свидание с дочерью, которая привезла для меня передачу из дома.

     Через некоторое время в «допросную» вошла моя дочь. Она держала в руках большую спортивную сумку. Следователь Лирон и женщина-надсмотрщица вышли, оставив нас с дочерью вдвоем.

     Дочь моя была вполне взрослым и уже сформировавшимся человеком. После школы она два года отслужила в армии, а сейчас училась на шестом курсе университета и была почти врачом. Но в тот момент я увидел маленького и беззащитного ребенка, с заплаканным

лицом, с глазами, полными ужаса и боли. Ее всю трясло, и я понял, что она была на грани нервного срыва. Какое счастье, что я – профессиональный врач-психиатр, а потому смог быстро оценить ее состояние и сразу начал выводить ее из нервного шока.

     Я улыбался, я спокойно ей что-то рассказывал, спрашивал про погоду, про нашу собаку. Мы сели рядом, и так, обнявшись, тихонько покачиваясь, я как бы убаюкивал ее. Постепенно взгляд ее становился более осмысленным, и она принялась сбивчиво рассказывать, как накануне ей, на ее мобильный телефон, позвонила женщина-следователь и пригласила ее сегодня приехать на беседу со следователями, а заодно пообещала встречу со мной и разрешение передать мне сменные вещи. И вот они с мамой помчались сегодня в Лод, приехали ровно к назначенному часу, но их долго не пропускали и

держали на солнце. Потом ее увели от мамы в здание, а мама осталась на улице.

     В здании ее привели в комнату, в которой сидели три женщины, и те начали рассказывать ей, а потом кричать, какой у нее папа дерьмо, что он в полном дерьме, и опять, какой он дрянной человек, и опять, что он в полном дерьме, и что она просто обязана папу спасти, помочь ему, уговорить его сознаться во всем. Так продолжалось долго, около часа, пока моя дочь не выдержала и не расплакалась. Тогда одна из женщин велела ей взять сумку с передачей и идти за ней на встречу с папой, и по дороге напомнила, что папу обязательно надо уговорить сознаться во всем.

     Я тут же перевел разговор на другую тему, начал рассказывать анекдот, потом другой, на третьем анекдоте моя дочь начала улыбаться, а потом уже и громко рассмеялась. Тут же в комнату вошла женщина-следователь и металлическим голосом сообщила, что свидание закончено. Мою дочь увели, но на прощанье она успела крикнуть, что мама тоже здесь, что они меня любят и ждут.

     Я сидел опустошенный, не в силах двигаться. Свидание с дочерью меня чуть не убило. Но одновременно в моей душе поднималась темная и слепая ненависть. Кем же надо быть, чтобы подвергать такой страшной психологической пытке детей? Ради чего? Они же сами женщины, у них самих есть дети… или нет, не женщины…

     На следующих допросах я с удовольствием молчал. Я чувствовал свою правоту и испытывал огромное презрение к своим собеседникам. Хотел даже нарушить молчание и рассказать, что вот, мол, даже сам товарищ Сталин говорил, что дети за отцов не отвечают, а потом передумал. Некому было это говорить.

     Уже смеркалось, когда мне велели взять сумку с привезенными вещами, привычно надели кандалы и отвели в машину. Но поехали мы в другом направлении, а потом свернули в какой-то нежилой район, и я вскоре понял, что мы находимся на территории самой настоящей тюрьмы. Везде была круглая колючая проволока, закрученная спиралью.

     По работе я бывал в тюрьмах и КПЗ, был немного знаком с тамошним

бытом и проблемами, но всегда воспринимал это отстраненно, как в кино. Знакомую с детства поговорку «От сумы и от тюрьмы не

зарекайся» я никогда не воспринимал как возможную реальность для себя. А ведь права была поговорка…

     Поплутав минут пять по абсолютно пустым закоулкам, которые больше напоминали павильоны киностудии ночью, мы подъехали к отдельно стоящему корпусу. Это и был теперь мой новый дом – тюрьма Ницан. Меня провели во внутреннее помещение, началось оформление, и тут я понял, что очень скоро я попаду в камеру с самыми настоящими уголовниками, где ни мое многолетнее образование, ни моя биография лояльного и законопослушного гражданина мне не помогут, а, скорее, помешают. И я обратился к полицейскому, который в тот момент заносил мои данные в компьютер:

     – Я прошу выполнить мою просьбу. Я хочу немедленно встретиться с

начальником тюрьмы или его заместителем, или с тем, кто сейчас выполняет эти обязанности.

     Полицейский оторвал взгляд от монитора, внимательно на меня посмотрел и молча кивнул. Не рассердился, не закричал, не рассмеялся, не стал насмехаться над моей наивностью – просто поднял трубку телефона, куда-то позвонил и спокойно передал мою просьбу. Молча выслушав ответ, он повесил трубку, повернулся ко мне и улыбнулся:

     – Сейчас за вами придут.

     И действительно, минут через пять в приемную вошел молодой полицейский и попросил меня следовать за ним с вещами. Пока мы плутали по внутренним коридорам, мой внутренний голос, подстегиваемый жизненным опытом, который я приобрел за последние четыре дня, бунтовал и нашептывал мне, чтобы я не обольщался, а был настороже, что ведут меня в лучшем случае в карцер. Но тут молодой полицейский распахнул  очередную дверь и попросил меня зайти внутрь.

     Я оказался в небольшой комнате, где за письменным столом, напротив двери, сидел мужчина средних лет и приятной наружности. Он кивнул мне на стул по другую сторону стола. Я сел, а сумку пристроил на полу рядом. Человек представился. Говорил он спокойно и приветливо, и попросил поделиться с ним своими проблемами. Я был ошарашен, когда понял, что со мной говорит сам начальник тюрьмы. Весь мой жизненный опыт последних дней ощутимо раздулся от удивления. Я начал сбивчиво объяснять, что не имею тюремного опыта, так же, впрочем, как и любого криминального, поэтому просто боюсь оказаться в настоящей тюремной камере среди настоящих уголовных преступников. Что читал в книгах и видел в кино про беспредел в тюрьмах, поэтому прошу научить меня, как надо себя вести, как надо разговаривать и что вообще надо, а что категорически не надо делать.

     Начальник внимательно выслушал меня, потом внимательно на меня посмотрел и сказал:

     – Доктор, очень прошу вас – не волнуйтесь. Не будет здесь никакого беспредела, вот просто поверьте мне. Я уже направил вас в камеру, где

с вами будут находиться еще три человека. Старший по камере – очень серьезный и ответственный товарищ, по национальности, кстати, араб.

Он поможет вам во всем разобраться, и вообще во всем поможет, уж поверьте мне. Другие двое – тоже очень симпатичные люди. Да вы сами во всем разберетесь, вы же судебный психиатр, профессионал, почти мой коллега. Есть ли еще какие-либо просьбы?

     Я попросился на прием к врачу, так как последние три ночи почти не спал и страшно вымотался. Мне необходимо было принять на ночь либо клонекс, либо вабен, и не только сегодня, а все то время, что я проведу в тюрьме. Начальник окликнул молодого полицейского, который оставался в коридоре, и велел ему срочно отвести меня к врачу, у которого я смогу получить нужное мне лекарство, а потом уже в камеру. На прощанье начальник пожелал мне спокойной ночи и ободрительно улыбнулся.

     И мы таки пошли к врачу. Вот там действительно был мой коллега,

которому я на понятном нам обоим языке рассказал о своих проблемах и объяснил свое физическое и моральное состояние, то есть четко обозначил причину, по которой я сам себе прописываю клонекс. Первым делом доктор измерил мне давление, потом предложил сделать ЭКГ, но я отказался. Я хотел поскорее попасть в новую камеру, увидеть своих новых сокамерников и самому убедиться, что начальник тюрьмы говорил правду.

     Вожделенную таблетку я получил там же, в кабинете врача, и запил водой из пластикового стаканчика. Доктор пожелал мне спокойной ночи, и следом за молодым полицейским я отправился в свою новую камеру, в свой новый дом.

     И вот, наконец, дверь моей новой камеры открывается, и я захожу в свою новую жизнь. Навстречу мне сразу поднимается высокий, под два метра, человек, двое других остаются сидеть на своих койках, но рассматривают меня с любопытством. Дверь за мной закрывается, и я остаюсь наедине с моими новыми компаньонами.

     Двухметровый верзила протягивает мне руку, и мы обмениваемся крепким рукопожатием.

     – Мухаммед, – представился он, при этом лицо его расплылось в широкой приветливой улыбке. Затем он посмотрел на меня выжидательно.

     Опыта подобного общения у меня не было, примеры из книг и фильмов о том, что полагается делать в таких случаях, тут же вылетели у меня из головы. Вспомнился только артист Леонов в роли Доцента из фильма «Джентльмены удачи», то, как он эффектно рванул на себе майку, а потом показал «козу» жуткого вида бандиту, отчего тот страшно испугался. Эпизод смешной, но мне в тот момент было не до смеха. Я просто решил представиться и коротко рассказать о себе:

     – Меня зовут Леонид Уманский, я врач-психиатр. Четыре дня был в КПЗ в Лоде, сегодня меня перевели сюда, в тюрьму Ницан. За что сижу – не знаю, сколько буду здесь находиться – тоже не знаю. Вот, пожалуй, и все.

     Все трое внимательно меня выслушали, и я чувствовал, как каждый

пристально рассматривает меня и оценивает услышанное. Никакой агрессии и настороженности я не уловил. Затем Мухаммед представил

мне остальных двух сокамерников. Средних лет мужчину, довольно приятной наружности, звали Рони. Он сам подошел ко мне и со словами «Будем дружить, доктор», приветливо протянул руку для пожатия. Второй, совсем еще молодой, лет двадцати, паренек тоже привстал с койки, но руку мне не протянул. Я сразу понял, что он очень стесняется. Звали его Эдик.

     Мухаммед показал мне мое спальное место, и я просто возликовал – койка, заправленная одеялом, простыня и, главное, подушка! Наконец я смогу поспать как человек. Я сел на свою койку и осмотрелся. Камера была небольшая, но совсем не тесная, в углу находился огороженный невысокой стенкой санузел. Стенка доходила мне до середины груди – человека, сидящего на унитазе, она скрывала, а вот того, кто мылся под душем, только наполовину. Звуки и запахи каждый может услышать и

почувствовать сообразно своей чувствительности.

     – Доктор, – окликнул меня Мухаммед, – тапочки домашние у вас есть?

      «Хороший вопрос», - подумал я и полез в сумку, которую мне передала моя дочь. Я разложил все содержимое сумки на кровати и понял, что сказочно богат: целых три чистые футболки черного цвета (как я узнал позднее, кто-то знающий сказал жене, что для передачи в тюрьму принимаются футболки только черного цвета), три пары чистых трусов черного цвета, три пары чистых носков черного цвета, одна пара летних спортивных брюк все того же черного цвета, мыло, зубная щетка, зубная паста, расческа, упаковка влажных салфеток, упаковка бумажных носовых платков… но тапочек домашних я не нашел.

     – Ага, я так и знал, – хмыкнул Мухаммед, – про тапочки всегда забывают.

     Он отошел, но тут же вернулся, держа в руках старенькие шлепанцы, которые протянул мне.

     – Вот, доктор, носите на здоровье.

     Перво-наперво я вымылся своим мылом, от которого у меня не было кожной аллергии, надел чистое, пахнущее домом белье и одежду, наконец, причесался, грязную рубашку и трусы я выбросил в мусорный бачок, джинсы и ботинки положил в тумбочку, лег на чистую простыню, накрылся чистым одеялом и блаженно вытянулся. Лекарство, которое я принял в кабинете врача, уже вовсю действовало, поэтому, как только голова моя коснулась чистой подушки, я провалился в ночь без сновидений, раздумий, сомнений и отчаяния.

     На следующее утро начался мой пятый день в тюрьме. Впервые за последние несколько дней я проснулся выспавшимся, даже раньше побудки на завтрак. В тот день меня повезли на допросы только к обеду, поэтому все утро мы с моими новыми знакомыми общались, узнавали друг друга, говорили на самые нейтральные темы – о погоде, о животных, о еде и личных вкусовых пристрастиях, – присматривались друг к другу.                              

     Вскоре после завтрака дверь нашей камеры открылась, и средних лет женщина ввезла тележку, на которой лежали стопками книги. Так я

узнал, что в тюрьме есть библиотека и что мне разрешено выбрать одну книгу и взять ее на несколько дней. Я с интересом просмотрел содержимое тележки и, к своей огромной радости, обнаружил томик рассказов Чехова на русском языке. Женщина скрупулезно записала мои данные и предупредила, что книжку я должен беречь и не испортить. Я лег на свою койку и погрузился в знакомый мне с детства мир.

     Потом опять привычные уже кандалы и вихляюще-подпрыгивающий променад до машины. На этот раз я шел увереннее, так как навык хождения в кандалах начал вырабатываться, а надетые вчера чистые домашние носки предохраняли кожу щиколоток от натирания. Затем последовали пустые «допросы», на которых я продолжал молчать, а следователи, сменявшие один другого, продолжали свое театральное представление.

     Каждый актер выступал в своем амплуа, и когда очередной персонаж скрывался за занавесом, то есть за дверью, и на сцену выходил новый, я уже примерно знал, какие эмоции на меня сейчас обрушатся.

Сострадание сменяло гнев, холодное презрение переходило в агрессию, потом слащавое сочувствие на грани плаксивости резко сменялось яростью от беспомощности. Но меня это уже мало трогало. Я был чисто вымыт, в чистой одежде, от меня не воняло бомжатиной, я впервые за несколько дней вспомнил, что я человек, врач, что у меня должны быть права, что меня ждут дома. И еще я осознал, что пора мне взять себя в руки и начать разбираться, что же тут на самом деле происходит.

     День клонился к вечеру, я с нетерпением ждал, когда мне пристегнут кандалы и повезут в тюрьму, на ужин. Впервые за последние несколько дней я почувствовал, что хочу есть. Тут в «допросную» деловито зашла Лирон, в руке она держала уже знакомую пачку бумаг. Она села напротив меня и через стол передала мне эту пачку.

     – Ну и что вы скажете на это? – посмотрела она на меня с вызовом.

     Я положил пачку листов на стол. Верхняя страница была исписана моим почерком. Я перебрал листы и понял, что это были мои медицинские заключения, написанные от руки. Такие заключения я писал еще в докомпьютерные годы, потом научился печатать на иврите и все свои документы и заключения оформлял только на компьютере.

     Писем было много, штук пятнадцать или двадцать. Все они точно были написаны мной, свой корявый профессиональный почерк я узнал сразу. Пока я медленно перебирал бумаги, Лирон с победоносным  видом откинулась на спинку стула и молча за мной наблюдала. Я искоса посматривал на нее – такой она выглядела победительницей, такой торжествующий был у нее взгляд.

     Я уже узнал эти бумаги – именно их носила Лирон судье, показывала, что-то шептала, а судья рассматривал и перебирал эти листы, и лицо его хмурилось. А потом мне продлевали арест. Ага, значит, из-за этих документов мне продлили арест и держали в тюрьме! Интересно, что же я тут такого написал? Я медленно переворачивал страницы, потом начал читать – вроде бы все нормально, логично. Я прочитал имя пациента в первом письме, потом во втором, в третьем… Имена были мне незнакомы. Конечно, я не могу помнить всех своих пациентов и их

фамилии, но, как правило, если я хотя бы один раз работал с человеком, его имя и фамилия откладывались глубоко в памяти, поэтому, услышав их в следующий раз, даже через несколько лет, знал, что с этими людьми уже встречался. Жена моя всегда говорила, что память у меня

уникальная: один раз прочитал или услышал – запомнил на всю жизнь.

     Нет, совершенно точно, этих фамилий я не знал… Каждое письмо состояло из двух страниц, написанных от руки. На второй странице первого письма я увидел, что где-то в середине листа одно слово было зачеркнуто, а сверху написано другое. Я присмотрелся и понял, что сделал нелепую орфографическую ошибку, жирно зачеркнул неправильное слово и сверху, над ним, написал правильный вариант. Ну да, все грамотно. Так и надо. Если бы не исправил, получилось бы смешно.

     Я стал читать дальше – опять та же самая ошибка, то же самое исправление, но в новом письме имя пациента было другое. В третьем

письме, увидев знакомую помарку и исправленное слово, я даже не удивился. Я быстро просмотрел все бумаги – письмо было одно и то же, только в каждом, на первой странице, были написаны другие имя и фамилия. И тоже от руки, но явно не моим почерком. Почерк был похож на мой, но не мой. Ха, и цифры не мои, это точно. Цифру «пять» я пишу иначе, да и все остальные тоже…

     Все письма были копиями. И что же получается? Кто-то взял мое оригинальное письмо, скопировал его, убрал имя пациента, номер удостоверения личности и дату, вписал новые данные и опять скопировал. Ловко! Получилось большое письмо, написанное от руки, но с нужными данными… и что мне с этим делать? Как объяснить Лирон, что все эти письма – подделка? Я ведь воспользовался правом молчать, так посоветовал мне адвокат…

     Я сложил все бумаги в аккуратную стопочку и подвинул их следователю, а потом начал медленно переворачивать страницы, пальцем показывая на одинаковую помарку во всех письмах. Потом молча выпрямился и посмотрел ей в глаза. Она тоже молча взяла листы и вышла из кабинета.

     Я ждал, время шло…  «Не остаться бы без ужина», – с тревогой подумал я. Но тут в «допросную» вошел полицейский, и я увидел в его руках кандалы. И чуть не засмеялся, так они меня обрадовали. Через полчаса мы уже подъезжали к тюрьме. Там меня отвели в камеру, и совсем скоро я смог, наконец, поесть.

     Вечер прошел замечательно. Я принял душ, переоделся во все чистое, а грязные вещи постирал и развесил сушить – кто его знает, сколько мне еще сидеть. Я решил, что грязной одежды я накапливать не буду, а буду стирать сразу. Потом, до самого отбоя, я рассказывал своим сокамерникам о том, как устроена наша солнечная система, о планетах и звездах, о лунном и солнечном затмениях, о Николае Копернике, о Галилео Галилее, о Джордано Бруно и его казни. Потом рассказал об инквизиции, а потом о писателях-фантастах. Мои сокамерники сидели

тихо, иногда задавали наивные вопросы, но в основном очень внимательно слушали. По их глазам я видел, что им действительно интересно. «Завтра мы займемся историей», – решил я, когда пришло время ложиться спать и мне принесли заветную таблетку.

     Засыпал я спокойно, очень довольный сегодняшней лекцией по

астрономии. Науку эту я обожал с детства. И еще я предвкушал завтрашнюю лекцию по истории, уже продумывал интересные темы. История всегда была моей страстью.

     По настоянию отца я поступил на медицинский и стал врачом. Это была профессия моей родной матери, которая погибла в аварии, когда мне было десять месяцев. Я ее не знал и не помнил. Итак, я стал врачом, но в душе навсегда остался историком и все свободное время посвящал этой удивительной науке… засыпая, я вспомнил, как на самом первом заседании суда представитель полиции рассказывал судье, что целый год до ареста все мои телефонные разговоры прослушивались, и что у них, у следователей, есть стопроцентные

доказательства моей виновности.  Но я уже проваливался в сон и решил подумать об этом завтра.

     Утром начался мой шестой день в тюрьме. Сразу после завтрака меня повезли на допросы, и Эдик с грустью проводил меня взглядом, а потом даже рукой помахал на прощанье. Ох и не понравилось мне в то утро его настроение. «Вернусь, и первым делом сяду с ним и побеседую спокойно», – решил я.

     Первый допрос начался с диктанта. Мне принесли бумагу и ручку, после чего незнакомый следователь долго читал мне разные тексты, в которых встречались и цифры. Цифры нельзя было писать словами. Свой последний в жизни диктант я писал еще в школе, очень много лет назад. И вот, пока я трудился над диктантом, я вспоминал учителей, свой класс, друзей детства, любимые уроки биологии и столь же нелюбимые уроки математики. Это сейчас я понимаю, что именно личность учителя определяла мое отношение к предмету, который тот преподавал.

     В тот день я опять встретил Фалеса. Мне велели ждать в коридоре, где стояло несколько стульев. На одном из них сидел Фалес, а на стул рядом указали мне, на что я отрицательно помотал головой и демонстративно встал в максимальном удалении от своего бывшего пациента. Так мы ждали минут сорок, в полном молчании (наверняка за нами наблюдала скрытая камера), пока Фалеса не пригласили войти в кабинет, а меня не отвели обратно в «допросную».

     День прошел муторно и скучно. Я так и не понял, для чего меня привозили в тот день в полицию – разве что диктант написать. Нет, вру, в тот день я получил весточку из дома – самым необычным образом. Когда я во время очередного перехода из кабинета в кабинет стоял в одиночестве в коридоре, мимо проходил молодой человек в гражданской одежде. Неожиданно он подошел ко мне и сказал:

      – Какие у вашей жены замечательные картины!

     Уж не знаю, где он видел картины моей жены, но мне было приятно. Потом, дома, мы с женой решили, что он видел эти картины в том

компьютере, который следователи забрали из нашего дома. Это был наш домашний компьютер, в нем хранились наработки для книг, фотографии картин, которые писала моя жена, на этом домашнем компьютере были написаны две наших книги. Но его все равно изъяли для проверки.

     Еще не начало смеркаться, а меня уже отвезли обратно в тюрьму. И

снова меня ждал замечательный вечер - сытный ужин, постирушки и помывка, а потом увлекательное путешествие по мировой истории. Но еще до ужина я успел серьезно поработать с Эдиком. У парня начиналась депрессия, я объяснил ему все неприятные последствия этого состояния и посоветовал завтра же обратиться к врачу за лекарствами.

     – И знаешь, Эдик, сошлись на меня, доктор поймет, – разрешил я ему. Я не знаю дальнейшую судьбу Эдика, но уже на следующий день парня водили к врачу, и тот прописал правильные лекарства.

     Утром, это был мой седьмой день в тюрьме, сразу после завтрака

меня отвезли в суд. Марк уже ждал меня в зале. Мы поздоровались, и я прошел на свое место – скамью подсудимых. Лирон привычно подбегала к судье, что-то шептала и показывала знакомые бумаги. Судья слушал, кивал, сосредоточенно писал, а потом объявил, что постановил перевести меня из тюрьмы под домашний арест сроком на месяц, но только после выплаты за меня залога размером в сто тысяч шекелей.

     Марк довольно улыбался и подошел ко мне, чтобы пожать руку, как бы поздравляя с победой. Я же был потрясен, но не столько тем, что смогу вернуться домой, сколько размером залога. Меня оценили в сто тысяч шекелей!  Для меня это были огромные деньги, поэтому я очень быстро успокоился, понимая, что вечером опять вернусь в тюрьму Ницан, где жизнь моя уже наладилась, где меня ждали мои сокамерники, интересные разговоры и заветный томик любимого Чехова.

     Затем я снова оказался в «допросной», где продолжил наблюдать за уже знакомым и таким предсказуемым театральным действом, которое поочередно разыгрывали следователи. Диктант я в тот день не писал, время тянулось однообразно, пока незадолго до обеда в комнату не вошел полицейский с диктофоном. Он сел за стол, поставил диктофон передо мной и включил звук. Это была запись телефонного разговора. Я сразу узнал голос Фалеса, а потом услышал себя и даже поморщился – мне показалось, что я немного гнусавлю.

     Мы прослушали запись: Фалес просил назначить время и день, чтобы привезти пациента на консультацию. Я, соответственно, время и день назначил, и на этом наш разговор закончился. Я вопросительно посмотрел на полицейского, мол – и что?

     – Узнаете? – спросил он меня с триумфом. И опять прокрутил запись с начала.

     Ну да, я понял, что это телефонный разговор, говорили я и Фалес, и что? Я молча пожал плечами, я действительно не услышал на этой записи ничего необычного.

    – Ну как же? А вот послушайте еще раз, – полицейский опять включил звук.

     Мы дослушали запись до конца, и я опять молча пожал плечами. Жест этот становился для меня привычным.

     Тогда полицейский опять включил диктофон, но в середине разговора нажал кнопку «пауза».

     – А вот здесь вы кашлянули! Слышали? – с энтузиазмом воскликнул полицейский.

      Поскольку я продолжал сидеть молча и выжидательно на него смотреть, он вдруг выпалил:

     – Это не просто кашель! Это – условный сигнал!

     Ну что я мог на это возразить? Первую реакцию – рассмеяться – я подавил, только молча пожал плечами, но постарался сделать это очень выразительно. Я был разочарован. Мне обещали стопроцентное доказательство моей вины. Я надеялся, что хотя бы тогда смогу разобраться, в чем же меня обвиняли. Да что там обвиняли, от меня

требовали признания своей вины, требовали, чтобы я сознался. Дело оставалось за малым – понять, в чем я должен сознаться.

     Я с раздражением посмотрел на диктофон и отвернулся от следователя. И даже не пожалел, что вынужден был молчать, как того хотел мой адвокат. Еще неизвестно, к чему бы привели мои комментарии этого допроса, оценка предоставленных мне доказательств и уровня профессионализма следовательского отдела. Скорее всего, добром бы моя словоохотливость не закончилась, а лишь привела бы к новым обвинениям.

     Вскоре принесли обед, от которого я отказался. Я замотал головой и жестами показал, что сыт по горло. Это почему-то взволновало следователей. Они по очереди стали уговаривать меня перекусить, убеждали, что еда очень вкусная, но я не смотрел в их сторону. Я знал, что скоро вернусь в тюрьму Ницан, где меня ждут сокамерники, ужин и разговоры до отбоя. Так прошел мой седьмой день в тюрьме.

     После ужина я рассказывал о нашей книге «Ловушка времени». Для начала я очень коротко изложил содержание, а потом подробно описал, как мы вместе с женой скрупулезно продумывали сюжетные повороты, тщательно изучали жизнь в древней Иудее, советовались с историками. Мы постарались лично побывать в тех местах, где разворачивалось действие книги. Ездили сами, ходили с очень профессиональным гидом. Это дало нам возможность эмоционально почувствовать атмосферу описываемых событий. Несколько раз мы были в Музее Израиля, рассматривали там украшения и предметы быта той эпохи.

     Работа над книгой заняла у нас целый год, но мы не торопились. Мы хотели написать приключенческую повесть на тему еврейской истории, но написать так, чтобы читатель не воспринимал ее как фэнтази, а подумал бы: «Да, такое вполне могло произойти. Почему бы и нет?».

     Слушали меня очень хорошо, вопросы задавали дельные. Наверное, всегда интересно узнать, как работают соавторы. На презентациях книг и встречах с читателями нам часто задавали именно этот вопрос – как мы

работаем вместе, не ссоримся ли. До ссор у нас женой не доходило, наоборот, мы стали понимать друг друга буквально с полуслова. Бывало так, что одному приходила в голову интересная идея, а другой тут же ее развивал. Работа над книгой доставила нам много радости. Недаром мы с таким удовольствием начали писать продолжение.

     Утром восьмого дня, примерно через час после завтрака, в нашу камеру зашел полицейский и сообщил, что вечером меня отпускают домой. Все начали меня поздравлять, а я не знал, как мне реагировать на это известие. Кто же не хочет домой? Это с одной стороны. Но с другой – зачем за меня заплатили такие сумасшедшие деньги? Я бы и здесь спокойно прожил еще несколько недель, зачем выполнять нелепые требования суда? Я был рад и сердился одновременно. А тут еще женщина-библиотекарь опять привезла свою тележку с книгами и попросила меня вернуть ей Чехова. Таков был порядок в тюрьме.

     И опять меня выручил Мухаммед. Он предложил женщине переписать книгу на него, а мне лишь сказал:

     – Читайте, доктор, и отдыхайте.

     Удивительное дело – в тюрьме абсолютно все, обращаясь ко мне, говорили «Доктор». И полицейские, и сокамерники, и даже начальник тюрьмы. Это звучало уважительно и очень меня поддерживало, особенно после общения со следователями.

     Нас повели на прогулку.  Я сел в сторонке и пытался осмыслить

происходящее, причем я радовался и злился одновременно. Тут ко мне подошел Мухаммед и спросил:

       – Доктор, есть проблемы?

     Я был уверен, что внешне выгляжу спокойным и уравновешенным, но, значит, ошибался. Я ответил ему, что очень хочу поговорить с женой, вот только телефона у меня нет. Он понимающе кивнул и отошел. Через

несколько минут меня окликнули по-русски, ко мне подошел незнакомый мужчина и протянул мобильный телефон.

     Я судорожно пытался вспомнить наш домашний номер и уже готов был заплакать от отчаяния, но и на этот раз память меня выручила. Я услышал гудки, а потом голос жены. Понимая, что у меня есть всего пара минут, я сразу начал с упреков: зачем заплатили, почему не спросили меня, я хочу здесь остаться. На что жена моя очень спокойным, каким-то даже металлическим голосом произнесла:

     – Мне нужно, чтобы ты был дома, – а потом просто повесила трубку.

     Я с благодарностью вернул телефон и огляделся вокруг – вся злость моя мгновенно прошла, зато появилось непреодолимое желание очутиться дома,  в кругу моих самых близких людей, а еще чтобы Арчи, наш пес, и Патрик, наш кот, тоже сидели рядом.

     Вечер прошел относительно спокойно. Меня предупредили, что выпустят меня из тюрьмы в десять часов вечера, когда на улице будет уже темно, поэтому важно, приедут ли за мной на машине, или надо будет самим выбираться из города-тюрьмы и искать автобус до Иерусалима.

     После обеда Рони подсел ко мне, и у нас состоялся прелюбопытнейший разговор. Рони рассказал мне о себе. Этот

обаятельный человек, оказывается, был вором. Такая у него была профессия. Он рассказывал удивительные вещи, а я сидел и слушал не как врач-психиатр, а как писатель – вот бы использовать этот удивительный материал в одной из своих книг. Тогда же я решил, что обязательно так и сделаю. Смогли же мы с женой написать две книги, напишем и третью.

     Я забрал с собой из тюрьмы только одежду и расческу, все остальное оставил в камере – кому-нибудь пригодится. Мы тепло распрощались с Мухаммедом, Рони и Эдиком, которому я успел дать последние медицинские советы, и меня повели на выход.

      Часы в приемном отделении показывали уже двадцать минут одиннадцатого, когда дежурный полицейский закончил оформление последней бумаги. Я убрал документы в сумку, всем присутствующим сказал «До свидания» и толкнул входную дверь.

     На крыльце, прямо напротив двери, я увидел двух своих самых любимых женщин – жену и дочь. Они бросились ко мне с объятиями и поцелуями, какое-то время мы постояли молча, крепко обнявшись, потом каждый отступил на шаг назад, – немая сцена, – и мы громко засмеялись. Это были мы, но другие. Как выяснилось уже дома, за прошедшие восемь дней каждый из нас сильно потерял в весе. Жена и дочь – по семь килограммов, я – восемь. Здорово было бы написать: встретились

мы похудевшие и помолодевшие. Но на самом деле было так: встретились мы похудевшие, измученные, но счастливые.

     Меня потащили к машине, которая стояла недалеко от корпуса, дочка села за руль, и мы поехали домой. По дороге мне рассказывали всякие домашние новости, доехали мы быстро и благополучно. Я сразу пошел в душ и долго оттирал там воспоминания и запахи тюрьмы, потом вытащил из сумки все то, что привез с собой, сложил это в пластиковый

пакет и протянул жене.

     – Пожалуйста, выброси это, – просто сказал я.

     Она не стала спорить, надела собаке ошейник, прихватила пакет и пошла к выходу. Но при этом с сарказмом заметила, что получила наказание на целый месяц в виде трехразового ежедневного гуляния с собакой, а у меня, мол, есть теперь причина свалить на нее эту свою тяжелую обязанность. Так оно и вышло – я месяц просидел дома на балконе, а на мою жену свалилось все остальное.

 

                                                            

 

 

 

 

 

 

 

     Начался новый этап моей жизни – нахождение под домашним арестом. Я обязательно расскажу об этом подробнее, но чуть позже. Сперва хочу вернуться к началу этой истории и снова описать последние восемь дней, но речь сейчас пойдет не обо мне, а о том, как пережили эти восемь дней две мои любимые женщины.

      Я попросил было жену саму все рассказать, но ее мгновенная готовность сесть за компьютер и начать писать свою часть воспоминаний, а еще недобрый огонек, сверкнувший в ее глазах, заставили меня отказаться от этой затеи. Жена моя – человек добрый, воспитанный и интеллигентный.  Вот лишь один пример – значение матерный слов объяснял ей я. И сами эти слова, и мои объяснения жену очень забавляли.

     До нашего знакомства мы жили в одной стране, в одном городе, мы были ровесниками, и все равно мы были из разных  миров. Отец жены, очень умный, уравновешенный, рассудительный и порядочный человек, к которому я относился с большим уважением, никогда не употреблял ненормативную лексику. А ведь он в 1943 году добровольцем ушел на войну, стал танкистом, первое свое боевое крещение принял на Курской Дуге, около деревни Прохоровка, и было ему тогда всего семнадцать лет.

     Но в тот момент я понял, что моя жена, настоящая дочь своего отца, с радостью готова использовать в своем рассказе все свои сомнительные знания ненормативной лексики, употребить ее, так сказать, «практически», и даже что-то новое от себя добавить. Поэтому я попросил сначала все мне рассказать, а уж потом, мол, мы решим, в какой форме мы это запишем.

     Постепенно я получил подробнейший отчет от всех участников этих событий, и вот их рассказ.

    

 

 

 

 

 

 

     Итак, вернемся на восемь дней назад.

     Когда полицейские велели мне следовать за ними (было это уже в Лоде), я вдруг понял, что сейчас за мной закроется дверь, и все, что случится дальше, абсолютно непредсказуемо. Жена растерянно оглядела полицейских, потом быстро подошла ко мне, и мы обнялись. Меня поспешно подтолкнули к двери, которая сейчас же за мной и закрылась.

     Жена осталась одна. Вскоре к ней подошли и попросили выйти во внутренний дворик и подождать там. В тот день в Израиле был изнурительный хамсин, жара была градусов под сорок. На улице перед входной дверью стояли лавочки, на одну из них жена и села. Ждала она долго, часа полтора – два. Было полное ощущение, что она находится в сауне, поэтому очень скоро она почувствовала себя настолько плохо, что ей пришлось собрать все силы, чтобы не лечь, вернее, не упасть на эту лавочку.

     Наконец из двери вышла Лирон. Ее сопровождали Амос, Орен и девушка лет двадцати. Лирон заговорила с женой, но вдруг присела

рядом с ней на корточки и испуганным голосом предложила вызвать скорую помощь и отвезти жену в больницу.

     Удивительно, но сочувствие в голосе Лирон помогло жене справиться с дурнотой и головокружением и вернуться в реальность. Уж я-то знаю, что для моей жены жалость врага как красная тряпка для быка. Ее стихия – борьба, а не распускание соплей, поэтому предложение вызвать «скорую» было с негодованием отвергнуто.

     Лирон успокоилась и рассказала жене дальнейший порядок действий. Амос, Орен и девушка-полицейская отведут жену к нашей машине, заберут оттуда багаж, перегрузят его в полицейскую машину и отвезут жену и вещи в Иерусалим, домой. А там, в нашей квартире, они произведут обыск. Лирон объяснила, что я дал разрешение на обыск, что обыск этот очень мне поможет, поэтому на обыск надо согласиться, так как это в моих интересах.

     Жена, естественно, не возражала. По-моему, она вообще не очень поняла, о чем шла речь.

     В машине, на которой выехали в Иерусалим, жена сидела на заднем сиденье, рядом с девушкой-полицейской. Амос вел машину. Орен сидел рядом с ним. И тут жена увидела на полу, между передними сиденьями, синюю сигнальную лампу, которую устанавливают на крышу

полицейской машины. Жена так обрадовалась, что даже засмеялась, а потом объяснила удивленным полицейским, что до самого последнего момента была уверена, что те – самая настоящая мафия, про которую снимают фильмы.

     И именно в тот момент зазвонил мобильный телефон моей жены. Это звонил я и сказал, что мне нужен адвокат. Если я не знал таких адвокатов, то уж жена моя тем более, но в безвыходной стрессовой ситуации мозг ее сработал четко. Она вспомнила мои рассказы о злополучном парне и четко произнесла:

     - Вспомни, ларек и лавочка.

     Почему жена не спросила меня прямо про адвоката, почему только произнесла наводящие, ключевые слова, чтобы восстановить в моей памяти нужную ситуацию? Тогда я не придал этому значения, но потом, дома, жена рассказала мне, что в тот момент почувствовала себя разведчиком в окружении врагов, потому и побоялась говорить открыто. Женщины вообще удивительно быстро приспосабливаются к новым обстоятельствам.

     Вот так жена узнала имя адвоката, с которым должна была связаться.

     Через некоторое время опять зазвонил мобильный жены. Это звонила наша дочь, уже очень встревоженная тем, что мы с утра ей не отвечаем. Жена постаралась говорить с ней спокойно и уверенно. Она объяснила, что были проблемы с телефоном, но сейчас все нормально, и мы едем домой. Собственно, уже подъезжаем к Иерусалиму.

     Разговор велся по-русски, следователи говорить жене не мешали, но потом пристали с расспросами – почему разговор с дочерью велся именно на русском языке. Тут уж жена развернулась: это была ее стихия и ее хлеб. Она подробно рассказала полицейским, как нам удалось сохранить дочери родной язык и вдобавок прибавить к русскому еще два

родных языка – иврит и английский. Жена объяснила, почему важно знать разные языки, как это помогает потом в жизни, рассказала про различные методики обучения чтению, письму, аудированию и выходу в свободную речь. А в заключение рассказала, как три родных языка помогают сейчас нашей дочери в ее работе. Полицейские почему-то не возражали, а, наоборот, слушали с интересом.

     Когда они подъехали к дому, Амос предложил жене пригласить кого-нибудь в понятые, от чего жена с возмущением отказалась. Она объяснила, что обыск для нее – это позор и унижение, а понятые – это свидетели позора, то есть позор двойной. А к двойному позору и двойному унижению она не готова. Поэтому полицейские могут свободно обыскивать квартиру и вообще делать все, что хотят.

     Жена отперла входную дверь, и все четверо вошли в квартиру. Кто-то

нес сумку, кто-то катил чемодан. Жена осмотрелась – дома все было в

полном порядке, как будто и не уезжали хозяева на две недели. Животные – собака и кот – жили у дочери. Она взяла их на время нашего отъезда. В квартире было душно, поэтому жена поспешила включить кондиционер на полную мощность. Чай или кофе были предложены, но полицейские от угощения отказались.

     И тут жена обратила внимание на необычное поведение Амоса, точнее, на непонятное выражение его лица. Тот стоял посередине гостиной, медленно, всем корпусом поворачиваясь по часовой стрелке. Глазами он ощупывал пространство вокруг, при этом выражение этих его глаз было очень странным – они буквально горели фанатичным торжеством. Жена даже попятилась от Амоса, а тот, наоборот, наступая на жену, торжественно провозгласил:

     – А вот и доказательство, что вы миллионеры! Вот где ваше богатство! – и он широким жестом указал на стены гостиной, а потом и кухни.

     Жена в недоумении стояла молча и ждала объяснений. Вот честное слово, она ничего не понимала! Где богатство? Да, это их квартира, все на своих местах, ничего не пропало, но ничего и не прибавилось. Жена вопросительно посмотрела на Амоса, взглядом поощряя его объяснить, что привело его к такому сногсшибательному выводу, что руководило его извращенной полицейской логикой. Они находились в обычной квартире, в обычном доме, не в лучшем районе Иерусалима. Это не была вилла в Рехавии…

     – Картины! – неожиданно воскликнул Амос.

     – Что – картины? – не поняла жена. – Что не так с картинами?

     – Да вот же, ваша коллекция картин! Они стоят миллионы! Вы

вкладываете деньги в картины! Не в бриллианты, не в банки, а вот… в картины!!! – и опять широкий жест рукой.

     Жена моя просто опешила от такой чудовищной безграмотности…  потом ей стало больно и стыдно... а потом она почувствовала презрение… Это говорил полицейский, представитель закона, человек, имеющий власть, человек, который несколько часов назад арестовал ее мужа…

     Жена, как бы повинуясь жесту Амоса, посмотрела сначала налево,

потом направо. Действительно, в квартире было много картин, по нескольку на каждой стене, и так в каждой комнате. Обуреваемая противоречивой гаммой чувств, она просто подошла к ближайшей картине и ткнула пальцем в подпись художника.

     – Это мои картины. Это я рисую. Это я – художник, – сказала жена презрительно и отвернулась от Амоса.

     Уже много позже, когда мы могли спокойно обсуждать все, что произошло с нами в тот день, а еще через некоторое время даже шутить на эту тему, жена моя посетовала на свою глупость и несообразительность. Другой на ее месте сперва попросил бы справку, подтверждающую миллионную ценность ее картин, а уж только потом представился бы автором этих «шедевров», которые так поразили воображение простого израильского полицейского.

     Девушка-полицейская села на стул в кухне, жена отвела мужчин в мой кабинет и предложила им действовать совершенно свободно –

искать все, что им было нужно, где угодно и как угодно. В их

распоряжении была вся квартира. Затем жена их оставила и прошла на кухню, села рядом с девушкой-полицейской. Мужчины ходили из комнаты в комнату, потом Орен пригласил жену в мой кабинет и попросил помочь ему найти какие-то документы.

     – Вот кабинет, вот письменный стол, вот ящики письменного стола,

вот книжный шкаф. Ищите сами, делайте что хотите. Помочь я не могу,

поскольку не понимаю, что вы ищете и где это находится, – жена

приветливо улыбнулась Орену и вернулась на кухню.

       Так они сидели минут тридцать, разговаривали о погоде, потом о картинах. Девушка-полицейская уже внимательно рассмотрела все картины на кухне, потом в гостиной. Особенно ей понравился «Выпивающий тролль». На этой картине изображена симпатичная сценка: улыбающийся старичок с огромным носом (жена настояла, чтобы ее тролль был добрым) сидит под деревом, среди цветов и держит в одной руке румяную булку, а в другой – бутыль с красным вином. Предвкушение того, как он сейчас отопьет из бутыли и откусит от мягкой булки, просто было написано на его благостном лице.

     Тут из кабинета вышел Орен, передал Амосу стопку квитанционных книжек и других бумаг, и присоединился к компании в кухне. Жена в это время рассказывала о картинах. Увидев, что ее картины интересуют Орена не меньше, чем девушку-полицейскую, она предложила им устроить экскурсию по своей домашней галерее.

      Особенность картин моей жены – бьющий через край оптимизм. Вот «Лиза» – лягушка в цветах, вот «Моня» – хоть и крыса, но глаза его притягивают не хуже магнита, а взгляд просто шепчет интимно, что любит он именно и только тебя. Вот ежик с необыкновенно сочными желтыми яблоками – смотришь на эту картину и чувствуешь, как начинает выделяться желудочный сок. А вот ослик – он смеется, показывая все свои огромные желтые зубы и прищурив от удовольствия глаза, и любой, кто смотрин на него, начинает улыбаться ему в ответ. А вот красавица Манечка с томными глазами. Просто забываешь, что это портрет собаки, настолько она красива и выразительна. Есть и пейзажи,

и натюрморты. Да еще много картин есть у моей жены. И все они очень оптимистичные, все вызывают только положительные эмоции.

     Забегая вперед, скажу, что после моего ареста был период, когда жена начала писать мрачные и трудные картины. И как-то она написала картину специально для иерусалимской прокуратуры, а назвала ее «Дорога в никуда». Картина эта пользовалась большим успехом, уже дважды выставлялась, и оба раза ее хотели купить. В Праге на конкурсе художников даже заняла первое место. Но жена моя сказала, что картину эту она хочет подарить прокуратуре, и только так. Стоит эта большая картина в нашей кладовке и ждет своего часа.

     Экскурсию прервал Амос, который объявил, что он забирает наш домашний компьютер и что им пора ехать в мой кабинет, где я принимал частных пациентов, и провести обыск там. Жена возразила, что нашим домашним компьютером пользуется в основном она, что там есть все ее материалы, наработки и проекты как художника, а также наши книги, переводы, и опять же наработки будущих книг. Мы ведь еще и писатели. В домашнем компьютере была и наша вторая книга, уже законченная, но еще не изданная. После круиза мы собирались отдать ее редактору, а потом и издать.

     В подтверждение своих слов жена принесла нашу первую изданную

книгу «Ловушка времени», где на обложке была наша фотография. Девушка-полицейская тут же поинтересовалась, где можно эту книгу прочесть, и очень огорчилась, когда жена объяснила ей, что книга на иврит не переведена.

     – Слушайте, – вскрикнула вдруг жена, – а ведь все, что здесь и сейчас происходит, и вообще все, что случилось сегодня – это же материал для книги! Вы понимаете? Это же книгу можно написать!

     Но никто ей не ответил и за нее не порадовался. Может, они представили себя возможными «героями» этой будущей книги? Да уж, привлекательного мало…

    Наш домашний компьютер все же забрали, и все четверо поехали в кабинет, который я снимал в Гило на пару с врачом-гомеопатом. По дороге жена рассказала про наш район, показала, где находится Супер, и вообще немного их сориентировала.

     В кабинет, где я принимал частных пациентов, зашли вместе. Комната была небольшая. Два письменных стола, на каждом по компьютеру, стеллаж с папками и историями болезней, в углу медицинская кушетка. Обстановка более чем скромная, даже немного спартанская.

     Жена тут же села на кушетку, лишь указала на мой письменный стол и мой рабочий компьютер на нем. Полицейские деловито просматривали бумаги, жена сначала за ними наблюдала, а потом вдруг вспомнила все,

что произошло в то утро. Она снова и снова переживала момент нашего расставания, мозг ее просто отказывался верить в произошедшее. Она впала в ступор, глаза ничего не видели, а по щекам текли слезы, но жена их даже не чувствовала.

     Вдруг перед собой она увидела лицо Амоса. Он выскочил как черт из табакерки. Он смотрел на жену холодными, как у змеи, глазами. Потом этот змеиный взгляд долго преследовал ее. Амос злобно усмехнулся и

выпалил:

     – Ты плохая актриса! Плохая!

     И эта совсем немужская выходка помогла жене справиться с душившим ее отчаянием, слезы мгновенно высохли. Дальше она просто спокойно сидела на кушетке и наблюдала за происходящим. Про себя она решила, что так Амос попытался отомстить ей за свой конфуз знатока живописи.

     Почему-то эта оценка ее актерских способностей больше всего обидела мою жену в тот день. Со временем я разобрался, что умение обидеть человека на допросе – высший пилотаж следователя. Обидеть, оскорбить, ранить морально. Следователи регулярно пользовались этим приемом, и часто, вместо обиды, эти следовательские потуги вызывали у меня только ионическую усмешку. Но жена моя - женщина, существо деликатное. По профессии преподаватель английского, лингвист, фонетист. По призванию – учитель, художник, писатель. Но вот поди ж ты – как ее обидела глупая фраза о слабых актерских способностях, а эти змеиные, совсем нечеловеческие глаза, она запомнила на всю жизнь.

     Мой рабочий компьютер тоже забрали в Лод, а жене Амос протянул бумагу, на которой надо было расписаться в том, что обходились с ней

нормально, а еще был приложен перечень того, что следователи изъяли у нас дома и в моем кабинете. Жена взяла ручку, и тут мелькнула-таки у нее шкодливая мысль написать вместо подписи какую-нибудь гадость по-русски.., но она сдержалась и расписалась.

     На улице, когда все вышли из моего кабинета, в жене моей опять проснулся педагог. Она учительским голосом объявила, что хочет рассказать им что-то интересное. И рассказала про своего отца, воевавшего с семнадцати лет во Второй мировой войне, трижды раненного,  и про то, чему отец учил ее с самого раннего детства, и что она запомнила на всю жизнь. «Не важно, – говорил он, – где человек родился. Не важно, какой он национальности. Не важно, сколько он учился или какая у него профессия. Не важно, какую должность он занимает». «А что же важно?» – спрашивала его дочь. «А важно только одно – человек он или нет». Это стало жизненным принципом моей жены.

     – И еще, – говоря это, жена смотрела Амосу в глаза, – я запомню все. Не сомневайтесь. Все до последней мелочи. У меня память - как компьютер, уж будьте в этом уверены.

     Полицейские подвезли ее к дому, и жена сказала им по-английски «прощайте». Она почему-то была уверена, что больше никогда их не увидит. Но ошиблась. Новая встреча состоялась довольно скоро.

     О том, что происходило дальше, когда моя жена вернулась в квартиру и осталась один на один со своим горем, я писать не буду. Но сначала она позвонила нашей дочери и вкратце рассказала про мой арест, назвала ей фамилию адвоката и попросила срочно с ним связаться.

     Потом позвонила мужу моей двоюродной сестры, а потом у нее был сильнейший шок. Страшно подумать, к чему бы это все привело, так как жена моя нашла-таки самый простой выход из сложившейся ситуации,

но тут на домашний телефон позвонила моя коллега Люба. Слухи о моем аресте уже поползли, и Люба позвонила нам немедленно.

     Она сразу поняла, в каком состоянии находилась моя жена, поэтому очень профессионально и единственно возможным в тот момент способом постаралась  и смогла вывести мою жену из шока. А действовать надо было не только быстро и решительно, но и очень аккуратно. Жена ведь могла просто бросить телефонную трубку и тем самым прервать контакт врача и пациента. Попробовав несколько вариантов и убедившись, что они не срабатывают, Люба стала от души на мою жену кричать, орать, «топать ногами», короче, задала ей по телефону самую настоящую трепку, и это подействовало.

     Жена моя вернулась в реальность, а способность думать и оценивать ситуацию вернулась к ней. Люба еще какое-то время продержала ее на телефоне и только потом попрощалась. Недели две спустя, уже когда я был дома, моя жена сама позвонила Любе и поблагодарила ее. А потом добавила:

     – Как жаль, что в тот критический момент мы говорили по телефону, и Вас не было рядом. Надо было мне просто морду набить, надавать настоящих полновесных оплеух.

     Уже минут через пятнадцать в дверь позвонили. Это примчался друг нашей дочери (впоследствии, кстати, ее муж), потом приехала дочь, а за ней и Саша, муж моей двоюродной сестры. Он привез продукты и заставил всех немного поесть.

     Дочь сообщила, что вечером надо ехать к адвокату и заодно привезти передачу с вещами для меня. Подъехала моя сестра, и состоялся настоящий совет: что полагается собрать арестованному для передачи в тюрьму. Все присутствующие сидели за кухонным столом и составляли список необходимых в тюрьме вещей. Периодически звонил телефон, постепенно о моем аресте узнавали коллеги, друзья и просто знакомые – сработал народный телеграф. Звонивших тоже подключали к составлению списка.

     Опыта сбора передач в тюрьму ни у кого не было, поэтому за основу взяли туристическую поездку сроком на три дня, исключили все колющие и режущие предметы, потом предметы роскоши типа одеколон, дезодорант и подобные излишества. В результате все одобрили набор аскета – футболки, трусы, носки, зубная паста и щетка, а в довершение – расческа. Получился небольшой сверток, в который моя жена всунула-таки бумажные носовые платки. Действительно, как в тюрьме да без носовых платков?

     Вечером Саша, мои жена и дочь поехали к адвокату, там уладили все

материальные формальности и отдали адвокату передачу для меня. Адвокат рассказал, в чем меня подозревают и за что задержали. Еще он добавил, что скорее верит в мою невиновность, что не похож я на афериста и обманщика. Но что в тот момент адвокат думал на самом

деле, был ли он искренен или просто старался успокоить, жена так и не поняла. Говорил он сдержанно, даже немного равнодушно, но достаточно четко и логично. Разговор велся на английском, чтобы моя жена смогла понять суть происходящего.

     Ту передачу с вещами адвокат так и не смог мне передать. Он ее привез в Лод, но следователи объяснили, что передать ее мне не могут, так как меня не видят и не знают, где я нахожусь. Передачу, правда, у адвоката взяли, но до меня она так и не дошла. Потом была вторая передача, потом третья – и ни одну из них так и «не смогли» мне передать. Потом все их вернули адвокату, и жене пришлось ехать к нему в офис, чтобы забрать их домой. Скажу лишь, что уже к третьей передаче навык сбора вещей настолько был отработан, что очередная посылка собиралась почти автоматически, просто по памяти.

     Утром следующего дня дочь поехала в университет. Жена осталась дома, потерянно бродила по квартире, все валилось из рук. Арчи (это наша собака) так же потерянно бродил за ней. Жену он обожал, и всем своим маленьким собачьим сердечком сопереживал, и пытался отвлечь, развеселить, успокоить. Собаке нельзя объяснить про уголовное дело, про тюрьму и унижение. Но собака чувствует вашу душевную боль и всеми своими силами старается эту боль с вами разделить. И Арчи, чисто инстинктивно, ни на шаг не отходил от жены, отдавал ей всю свою любовь и преданность.

     Патрик (это наш кот) тоже, наверное, чувствовал неладное, поскольку

спал мало, да и место для сна выбирал стратегически грамотно – видел всех и контролировал все.

     В круизе жена написала очень симпатичную детскую картину и начала вторую, и вот она решила заставить себя работать. Приготовила рабочее место, взяла кисть и к ужасу своему, поняла, что ничего у нее не получится. Она не могла сделать ни одного мазка, не была способна провести ни одной линии из-за страшного тремора в руках. Кисть просто ходила ходуном, и все мимо холста. Это был удар в спину. Ситуация для художника страшная, как и для хирурга, зубного врача, слесаря, даже для простого алкоголика.

     Но моя жена сумела выйти из этой ситуации просто и по-женски. Она затеяла писать новую картину. Темой была выбрана Греция, один из видов острова Санторини, где были только прямые или идеально круглые линии. Семь дней продолжалась эта работа. Я как врач назвал бы это борьбой за собственный  разум. И когда я вернулся домой для отсидки домашнего ареста, картина была закончена. Эта картина никогда не висела у нас дома, никогда не выставлялась, почти никогда не показывалась друзьям, но и по сей день бережно хранится, и достается лишь для того, чтобы полюбоваться на безупречную геометрию рисунка.

     Как я уже и писал, первые три передачи с вещами так до меня и не

дошли, но к вечеру третьего дня на мобильный телефон моей дочери позвонила следователь и сообщила, что она, дочь, приглашается в Лод на беседу, после которой ей будет разрешено свидание  с отцом, то есть со мной. И на том свидании дочь сможет, наконец, отдать мне вожделенную передачу. А та передача, которую дочь накануне вечером сама отвозила в Лод вместе с моим загранпаспортом, так до меня и не дошла.

     Жена срочно перезвонила адвокату, но тот не удивился и лишь

сказал, что ехать надо. От таких, мол, приглашений, не отказываются. И вот утром следующего, четвертого дня, взяв на всякий случай документы, удостоверяющие их личности, и уже четвертую посылку с вещами (граждане, всегда имейте в своем гардеробе трусы, носки и футболки в количестве, достаточном для четырех передач!), они поехали в Лод. Приехали в точно назначенное время, но дальше проходной их не пустили. Просто велели ждать. А на улице продолжал бушевать хамсин, и тень была лишь от двух пляжных зонтиков рядом с проходной, и стульев было всего четыре, да и те были заняты.

     Минут через двадцать жена попросила охранника в проходной позвонить следователю Лирон и сообщить ей, что вызванные на беседу прибыли и ждут. Лирон по телефону передала, чтобы ждать продолжали. Около проходной их продержали полтора часа, в самый полуденный зной. Дочь сидела на земле, в тени от кустика, жена в тени от чьей-то машины. Недалеко от проходной она углядела белый пластмассовый стул, притащила его в облюбованное место и устроилась там.

     Дочь провела эти полтора часа с большим толком. Она достала свой ноутбук и за время ожидания успела написать небольшую научную статью. Жена периодически просила дежурного на проходной звонить

Лирон с напоминаниями. Особенно ее возмущало не их положение, а то, что на одном из стульев под пляжным зонтиком сидела молодая беременная женщина, сидела тихо, безропотно и обреченно. Тоже ждала. А если уж жене было невыносимо плохо в такую жару, то каково было беременной женщине? А ее еще не рожденному ребенку?

     Ну жена и возмутилась. Она потребовала на проходной, чтобы ее соединили по телефону с Лирон, и от души на ту наорала, назвав все происходящее незатейливым словом «пытка». Слово «пытка» – на иврите «инуй» – было новым в лексиконе жены, вот она и повторяла его в каждом предложении, все повышая и повышая тон, уже почти перейдя на крик.

     И удивительно – это сработало. Уже через несколько минут к проходной подошел Орен и пригласил идти за ним. Оказывается, на территории  внутри, за проходной, метрах в ста от того места, где жена и дочь полтора часа мучились на жаре, было небольшое кафе, простенькое, но с кондиционером. Там же можно было купить еду и напитки. Всю дорогу до кафе жена продолжала заучивать новое слово «инуй», а Орен оправдывался, что ему велели забрать их от проходной вот буквально несколько минут назад.

     Орен оставил женщин в кафе, но минут через пятнадцать туда пришла сама Лирон. Ее сопровождали Мара и незнакомая женщина.

Они пришли за дочерью, такие доброжелательные и улыбчивые, и увели

дочь за собой. А жена осталась в кафе одна, осталась ждать дочь, которую увели три женщины-следователя. Ожидание длилось примерно час. Единственное, что жена моя четко помнила о том ожидании – сочувствующий взгляд продавщицы в кафе и свое огромное желание встать, подойти к стене и разбить о нее голову. Поэтому весь этот час она просидела за столиком, обхватив голову руками, как бы контролируя ее.

     Дочь вернулась, и они поспешили к машине. По дороге домой дочь рассказала о том, как те три достойные женщины говорили страшные вещи про папу, а потом убеждали ее на встрече с отцом уговорить того во всем сознаться. Вот я пишу «три достойные женщины», а по-вашему, какие слова здесь лишние? Или неправильные? Или неуместные?

     Днем седьмого дня позвонил адвокат и сообщил, что есть возможность выпустить меня под залог в сто тысяч шекелей домой, под домашний арест. Деньги надо было утром следующего дня заплатить на Главной почте, что в центре Иерусалима, причем только наличными. И еще за меня должен был подписаться гарант, а залогом его гарантии было его личное имущество.

     Деньги собрали, провели целую спасательную операцию, и на следующее утро на почту отправились втроем – жена, дочь и мой родственник Саша. Еще бы, в сумке жены лежали сто тысяч шекелей наличными. Кому-то смешно, а им было страшно ходить по городу с такой суммой конвертируемых денежек.

     Потом все поехали в Лод, куда приехал еще один мой знакомый, и вчетвером часа три сидели рядом с кафе и ждали. Они отдали бумаги об

оплате залога, потом вызвали Сашу. Вернулся тот только через час и рассказал, как все это время следователи уговаривали его не выступать моим гарантом, не подписываться за меня, убеждали Сашу, что я обязательно его обману и брошу, и останется Саша без квартиры.

     Саша, который знал меня практически с детства, все-таки подписал бумаги, гарантирующие, что я не сбегу от следствия. А потом, спустя еще полтора часа, жене сообщили, что меня выпустят из тюрьмы Ницан вечером, в  22:00.

     Они вернулись в Иерусалим, но домой жена не поехала, а поспешила к адвокату. Она понятия не имела, где находится тюрьма Ницан и как проходит процедура перевода подозреваемого из тюрьмы под домашний арест  – вечером им с дочерью предстояла дорога в неизвестность.

     В офисе адвоката ее встретил Марк. Из компьютера он выпечатал все необходимые данные, и вообще был настроен очень оптимистично.

     В Израиле темнеет рано, после восьми вечера наступает ночь. Ехать надо было в город Лод. Утренние перипетии с деньгами, долгое ожидание днем в полиции – уже это морально и физически вымотало моих любимых женщин. Теперь же им предстояла ночная поездка в незнакомый город, поиски там тюрьмы – вот интересно, как спрашивать у прохожих дорогу? Но они сели в машину и поехали в ночь, в незнакомый город, в тюрьму.

     В нашей книге «Ловушка времени» мы описывали город Лод, но не современный, а двухтысячелетней давности, тогда он назывался Лидда. Герои нашей книги, совершив фантастическое путешествие во времени, попали в совершенно незнакомый им мир. Мне кажется, что точно так же воспринимала эту поездку и моя жена. Они с дочерью ехали в тюрьму, а тюрьма – это другая реальность, непредсказуемая и враждебная.

     Благополучно добравшись до Лода, они растерялись. Отделение полиции, в котором меня арестовали, где я провел первые четыре дня

ареста и где меня ежедневно допрашивали, находилось на самой границе Лода. До тюрьмы Ницан необходимо было проехать почти через весь город. Прохожих не было, улицы как будто вымерли. Но тут жена заметила впереди полицейского на мотоцикле.

     – Давай подъедем к нему, спросим дорогу. Уж он точно знает, где находится тюрьма, – предложила жена. И еще она настояла, что спрашивать дорогу будет только она – если ее арестуют, то дочь на машине хотя бы сможет вернуться домой в Иерусалим.

     Они подъехали к полицейскому, жена опустила стекло около пассажирского сиденья и спросила:

     – Скажите, пожалуйста, как доехать до тюрьмы Ницан? – она была готова услышать в ответе насмешку, неприязнь, равнодушие, даже злость, но действительность превзошла ее ожидания.

     – Госпожа, не волнуйтесь. Я помогу вам.

     И затем последовали четкие инструкции – ехать прямо до определенного ориентира. Доехали до нужного места, а там ждал новый полицейский на мотоцикле, и опять:

     – Госпожа, не волнуйтесь, я помогу вам.

     Новый ориентир, новый полицейский, новые указания – вот так, передавая их машину по цепочке, полицейские проводили моих жену и дочь до тюрьмы. Их было человек пять, и каждый раз звучала одна и та же фраза:

     – Госпожа, не волнуйтесь, я помогу вам…

     Это было странно, это было нелогично после восьми дней отчаяния и унижений, это не поддавалось никакому логическому объяснению. Когда их машина въехала на территорию города-тюрьмы, жена моя пребывала в таком изумлении, что, кажется, так и ехала с открытым ртом.

     Ранее я описывал лабиринт улиц и переулков этого места, вот там они и крутились минут десять, в полном вакууме: тишине и безлюдье. Но тут жена заметила за высоким проволочным забором сторожевую будку, в окне которой горел свет. Она велела дочери затормозить и оставаться в машине при любом развитии событий, сама же вышла на улицу и решительно направилась к забору. До будки было несколько метров, дверь была закрыта, но жена все равно прокричала уже заученный вопрос. В тот момент она чувствовала себя по меньшей мере Александром Матросовым.

     Дверь будки открылась, из нее вышел человек, но без автомата, хотя жена моя была готова к тому, что будут стрелять. Человек подошел к ней, их разделял лишь проволочный забор, и вновь жена услышала:

     – Госпожа, не волнуйтесь, я помогу вам.

     И вот тут жена чуть не заплакала.

     Выслушав инструкции, она вернулась к машине, объяснила дочери дорогу, и уже через несколько минут они подъехали к зданию, на котором было написано «Ницан». Это был дом современной постройки, этажей в пять. Справа от массивной входной двери находилось длинное окно, а слева – небольшая площадка-крыльцо, там стояли скамейки и урна.

     Но прямо перед зданием висел знак, запрещающий парковку, а на

площади перед зданием стояла полицейская машина. Жена подошла к полицейским, чтобы выяснить, где они могут припарковаться. В машине сидели несколько человек, и один из  них весело посоветовал поставить машину прямо под запрещающим знаком, рядом с главным входом в тюрьму.

     Именно так женщины и поступили, поскольку сил сопротивляться у них уже не осталось, зато появилось отчаянное желание попасть в туалет – сказались все треволнения  долгой ночной поездки. Они вышли из машины и бросились к окну справа от входной двери в тюрьму. За окном мирно горел свет, за длинной стойкой сидели полицейские. За окном была жизнь. Жена постучала по стеклу, послышался зуммер переговорного устройства и голос, спросивший, чего они хотят.

     Жена объяснила, что приехали они за Уманским Леонидом, которого в десять часов должны выпустить, и спросила, что им дальше делать. Голос ответил, что Уманского выпустят не в десять, а минут на двадцать позже, поэтому придется подождать. На крыльце есть удобные скамейки, можно подождать там.

     Жена оглянулась – тишина, асфальт, ни кустика, рядом полицейская

машина, из которой, жена была уверена, за ними с интересом наблюдали. Тогда она опять постучала и прямо в переговорное устройство голосом, полным отчаяния, практически прокричала, что им с дочерью необходимо попасть в туалет. А дальше случилось чудо – распахнулась входная дверь и приветливый голос предложил им зайти внутрь, в тюрьму.

     А что было делать? Они и вошли. И попали в просторный холл, отгороженный с правой стороны длинной стойкой с высоким стеклом. Из-за стойки к ним вышел улыбающийся полицейский и предложил следовать за ним. Они прошли в противоположный конец холла, и полицейский указал на дверь. Это и был вожделенный туалет. Уффф…

     Когда они вернулись к стойке у входной двери, полицейский предложил им посидеть в холле и подождать Уманского внутри, и указал на кресла в углу, но в тот момент открылась еще одна внутренняя дверь, и в помещение цепочкой стали заходить мужчины. Их было человек двадцать. Полицейский попросил жену не бояться и спокойно постоять у стойки, а мужчины с шутками подходили к окошку слева от жены. Они называли свои имена и фамилии, другой полицейский за стойкой что-то отмечал в своем компьютере и передавал каждому бумаги и документы, потом они  проходили у жены за спиной и выходили на улицу.

     Длилось это минут десять, и все это время моя жена находилась в ступоре. Она даже не знала, где была наша дочь. А ступор был оттого, что за ее спиной проходили осужденные, и они выходили на свободу, и

все это происходило в самой настоящей тюрьме.

     Когда все мужчины вышли, полицейский опять предложил дождаться Уманского внутри, но жена и дочь дружно отказались и вышли на волю.

     Они вышли на крыльцо и сели на скамейку. И тут у жены неожиданно вырвалось:

     – Мы что – на Марсе?

     И дочь ей ответила:

     – И мне тоже кажется, что мы не на земле, а в другом мире. Все не

так, как должно быть. Нам все помогают, и это не наш мир.

     За последние восемь дней мои жена и дочь так привыкли к пренебрежению, презрению и грубости, что простое человеческое обращение, совершенно нормальное и естественное, поставило их в тупик. Они готовились к борьбе, готовились все выдержать, а с ними обращались как с людьми, более того, как с женщинами. Жена моя до сих пор считает, что тогда они были если не на Марсе, то в другом мире, это точно.

     Так они сидели на скамейке и ждали моего выхода. Постепенно жена успокоилась, писатель в ней все эмоционально увидел, прочувствовал и запомнил, но теперь в ней проснулся художник. И этот художник заставил ее по-новому осмотреться, увидеть совершенно черное небо и огромную и круглую луну, высокие заборы и круглую проволоку на них с торчащими шипами. Проволоки было много, на каждом заборе, и на фоне черного неба острые шипы светились в лунном свете, и было понятно, что они

очень острые. Поражал контраст – луна была круглая и мирная, а шипы острые и хищные.

     Но тут дочка увидела меня через окно, как я вышел в холл из той самой двери, откуда совсем недавно появилась большая группа бывших заключенных. Теперь они обе стояли у окна и наблюдали, как я подошел к окошку в стойке, как получал документы об освобождении, как достал из кармана расческу и тщательно причесался – тогда я их еще не видел и не знал, что ждет меня за дверью тюрьмы.

     А потом я открыл дверь и увидел двух своих самых любимых женщин…

 

    

 

 

 

    

 

 

     И вот наступил первый день моего домашнего ареста. Жена сразу объявила, что мне не следует выходить за пределы квартиры, даже в подъезд. На балкон – да, можно, а вот спуститься на лифте на нижний этаж и сходить в махсан (так в Израиле называется специальная комната-кладовая) – нет, нельзя. Поэтому весь этот длинный месяц я провел дома и на балконе. Погода стояла чудесная, теплая, на свежем воздухе хорошо работалось. Целый месяц я мог быть просто писателем, не думать о пациентах, смотреть сериалы и читать.

     И каждый день в течение этого месяца начинался одинаково. Поименно, очень недобрыми словами вспоминался каждый следователь, и вообще все те, кто был повинен в моем аресте, после чего следовали соответствующие настроению комментарии, в которых жена моя с большим успехом совершенствовалась – а все почему? Да

просто потому, что не я получил наказание в виде домашнего ареста, а моя жена теперь все мои обязанности должна была выполнять она: три раза в день гулять с собакой, ходить по магазинам, привозить продукты, ходить в поликлинику за рецептами для меня. Вообще все, что было связано с выходом из дома, легло на ее плечи. Я же, совершенно здоровый человек, сидел дома и даже не мог в случае необходимости обратиться к врачу.

     Зато все это время я занимался готовкой. Я освоил много новых блюд, узнал интересные рецепты, тренировался практически ежедневно. За это время я стал неплохим кулинаром.

     Больше всего жена переживала за погоду и просила, сама не очень понимая – кого, чтобы и дальше, до конца моего домашнего ареста, погода оставалась теплой и солнечной. В такую погоду и с собакой гулять приятно, пусть и три раза в день, и на балконе можно воздухом дышать, или просто сидеть и работать. Но что самое удивительное – так все и произошло, провидение выполнило ее просьбу. После того, как

закончился мой домашний арест, буквально на следующий день – а это был конец ноября, в Иерусалиме наступила зима. С сильным ветром, проливными дождями, а потом и снегом. А до этого стояло самое настоящее лето.

     Я сам был этому свидетелем, и я не могу этого объяснить. Мы – обычная нерелигиозная семья. Про себя могу сказать, что я, скорее, скептик, поэтому все то время молча посмеивался над метеорологическими просьбами жены. Но вот настал, наконец, день, когда я сам повел нашу собачку на утреннюю прогулку. Там мы с песиком попали под первый осенне-зимний дождь, домой вернулись совершенно промокшие, и вообще в тот день мы все были немного счастливы. Мое вынужденное затворничество подошло к концу, даже под дождем я гулял с удовольствием. Жена моя радовалась, что закончилось ее наказание, что теперь она может чувствовать себя нормальной женщиной, а не лошадиным гибридом.

     В течение всего моего домашнего ареста почти каждый день к нам приходили знакомые, сослуживцы, родственники. Первые дни это очень напоминало «шиву»: когда умирает член семьи, похороны стараются провести в тот же день. По еврейской традиции, родственники в течение недели не выходят из дома в знак траура. Обычно в это время к родственникам умершего приходят друзья и знакомые, чтобы выразить соболезнование, морально поддержать и утешить скорбящих.

     Вот и к нам всю первую неделю приходили родственники, друзья и

сослуживцы. Приходили, чтобы поддержать нас, но сами они были настолько растеряны и подавлены, что просто молча проходили в гостиную, молча рассаживались и все так же молча смотрели на меня вопросительно. Они не понимали, что произошло, и они, очевидно, хотели, чтобы я объяснил им все случившееся.

     Я рассказывал про арест, про предъявленные мне обвинения, про тюрьму, но я и сам не понимал, за что меня арестовали. Все подозрения в свой адрес я отметал, но толком объяснить ничего не мог.

     Все приходившие в наш дом повторяли одну и ту же фразу – они не верят, что я виновен. Лично я совершенно точно знал, что никаких фиктивных писем не писал, но оправдываться и убеждать всех в своей невиновности у меня не было желания. Эти посещения меня, как правило, угнетали.

     Несколько раз в течение месяца к нам приходили полицейские. Они проверяли, дома ли я, не сбежал ли. Жена на этот случай держала в шкафчике около входной двери мой паспорт. Полицейским она открывала дверь уже с открытым паспортом, показывала им фотографию и предъявляла меня в качестве оригинала. Все это проделывалось быстро, четко, но с легкой иронией, а еще сопровождалось неистовым лаем нашего песика.

     Вечерами мы смотрели сериалы, иногда по четыре серии за день, я старался много читать, но за понимание прочитанного ручаться не могу.

     Тогда же, под нажимом жены, я начал писать эти воспоминания. Она в категорической форме потребовала, чтобы я записал все, что было

еще очень свежо в памяти, малейшие детали и нюансы. «Все это нам потом очень пригодится», – говорила она.

     И еще одну неприятность принес нам мой домашний арест. Через неделю после моего возвращения из тюрьмы домой состоялась свадьба моей племянницы. Мы знали о свадьбе, готовились к ней, горячо обсуждали меню, ресторан и всякие сопутствующие вопросы. Поэтому еще находясь в тюрьме, я поинтересовался у следователя Лирон, смогу ли попасть на эту свадьбу. Сестра моя мечтала, чтобы я, как самый близкий ее родственник, тоже стоял под хупой.

     Лирон мне очень доступно объяснила, что если я хочу присутствовать на свадьбе племянницы, мне надо очень и очень попросить ее и ее коллег, просто поумолять их об этой милости. Но вот разрешат ли они – большой вопрос… Я просто не захотел унижаться перед этой не очень приятной компанией, не захотел дать им возможность еще раз унизить меня. Я просил жену поехать на свадьбу без меня, но она просто фыркнула в ответ и осталась со мной.

     Подходила к концу четвертая неделя моего домашнего ареста. Однажды вечером позвонил адвокат Меир Галиль и сообщил, что на следующий день должен состояться суд. Полиция требует закрыть для меня выезд из страны, отстранить меня от работы в качестве судебного психиатра и полностью запретить принимать частных пациентов, причем, без ограничения времени.

     – Как вы к этому относитесь? – спросил адвокат.

     – Это просто невозможно, – возмутился я, – а на что я буду жить?

     – Значит, будем бороться. Завтра приходите в суд.

     – А я имею право, ведь я под домашним арестом?

     – Но ведь суд касается вас лично, поэтому вы должны приехать. Я вас официально приглашаю, – успокоил меня адвокат. – Так что завтра, в 8:30 вы должны быть в суде Ришон-ле-Циона. Там вас будет ждать Марк.

     Вот так, совершенно неожиданно, я должен был прервать свой домашний арест и не только выйти на улицу, но и поехать в другой город. Но я не хотел просто так, немым свидетелем, присутствовать на

суде. Я хотел на том суде выступить, поэтому приготовил для этого выступления речь. В этой речи я описал свой незаконный арест, давление во время следствия, издевательства над женой и дочерью. Я утверждал, что все это преследовало единственную цель – заставить меня сознаться в том, чего я не совершал. Запрет на профессию был одним из способов дополнительного давления на меня. Это лишило бы меня возможности зарабатывать и содержать семью. Учитывая то, что я был в нашей семье единственным кормильцем, ситуация виделась мне просто безысходной.

     Я тщательно записал свою речь, затем, по совету жены, напечатал ее, собрал портфель, принял таблетку успокоительного и отправился спать. Сон был беспокойный, с неприятными сновидениями, которые я, к счастью, не запомнил.

     Проснулся я очень рано, около пяти утра, медленно позавтракал, медленно собрался, словно надеясь оттянуть время. Выехал я около

семи, а в полвосьмого был уже на месте. Здание суда было еще закрыто, а потому пришлось ждать на улице.

     В восемь утра начали впускать публику. Посетителей было немного, но каждого тщательно проверяли. Нужно было вытащить из карманов все металлические предметы, включая мелочь, снять ремень и пройти через рамку металлоискателя. Несмотря на все эти ухищрения, прибор все равно часто звенел. Тогда каждого посетителя обыскивал охранник.

Меня тоже обыскали.

     Пройдя всю процедуру допуска в здание суда, я стал ждать адвоката. В 8:20 он позвонил мне по телефону. Оказывается, Марк уже давно сидел в кафе, расположенном по соседству. Пришлось выходить на улицу.

     Небольшое кафе находилось метрах в пятидесяти от суда и, несмотря на столь ранний час, было заполнено публикой. Позже выяснилось, что практически все, сидящие внутри, были адвокаты и их клиенты. В Израиле для адвокатов существует дресс-код: черный костюм, белая рубашка, черный галстук. В руках – увесистый портфель, набитый документами, а некоторые даже возят сумки на колесиках наподобие тех, которыми пользуются авиапассажиры.

     Марк уже сидел за столиком и пил кофе. Я сел напротив.

     – Я вас ждал внутри, в здании суда, – объяснил я адвокату.

     – Не спешите, время еще есть, – успокоил тот.

     – А когда начнется суд? – спросил я.

     – Не знаю, – пожал плечами Марк, – нам позвонят и пригласят.

     Я начал рассказывать адвокату, о чем меня спрашивали на допросах, какие документы показывали, что говорили. В ходе беседы я стал понимать, что Марк вообще не знает материалов дела. Мне стало абсолютно понятно, что все, сказанное мною, Марк слышит впервые. Он живо реагировал, подавал реплики, иногда одобрительно кивал головой.

     – Из всего сказанного я могу сделать вывод, что пока ничего серьезного у них на вас нет, – наконец заявил он, – но нужно подождать, мы еще незнакомы с материалами дела.

     – То есть как? – удивился я. – А когда же вы с ними познакомитесь?

     – О, еще не скоро, – махнул рукой адвокат. – Сначала они подготовят все материалы, потом передадут их в прокуратуру, потом прокуратура с ними ознакомится и только потом уже представят их нам. Да и то не все, а те, которые сочтут нужными.

     – А когда же все? – проговорил я упавшим голосом.

     – Только после вынесения обвинительного заключения, – объяснил адвокат.

     – Но я не хочу до этого доводить. Какое обвинительное заключение? Меня не в чем обвинять!

     – Постараемся до этого не допустить, – успокоил меня Марк.

     – Но ведь я ничего незаконного не совершал, – настаивал я.

     – Я вам верю, но знаете, как это бывает… Вот недавно у нас был клиент, очень известный адвокат (я не буду называть его имени), так он плакал и клялся в своей невиновности. А когда мы получили материалы дела, то сразу поняли, что ему не выйти чистым из воды. Мы ему так и сказали. Он, в конце концов, с нами согласился. То, что я вам сразу обещаю, доктор, это честность… Если что-то будет против вас, мы так и скажем. Тогда придется идти на сделку. У нас был клиент, известный хирург. У него было дело, похожее на ваше. Так он получил полгода общественных работ и отстранение от работы на три года.

     – Какое отстранение, какие общественные работы? – не на шутку испугался я. – Я ведь ни в чем не виноват.

     – А вас никто пока и не обвиняет. Нужно прежде ознакомиться с делом. Вам сейчас надо лишь набраться терпения и ждать. Хотя, честно говоря, я вам не завидую…

     Время шло, но кроме разговоров, ничего не происходило. Никто не звонил и на суд не приглашал. Мы с адвокатом так и продолжали сидеть в кафе, словно два приятеля за непринужденной беседой. Марк периодически звонил куда-то, но определенного ответа так и не получил.

     Наконец, в пол-одиннадцатого, зазвонил телефон. С кем-то поговорив, адвокат встал и сказал:

     – Ну, все, нам пора.

     Чтобы войти в здание суда, мне снова пришлось пройти процедуру проверок и обыска. Адвокат прошел беспрепятственно, предъявив удостоверение.

     Мы поднялись на третий этаж и прошли по коридору до самого конца. Там, у двери, на которой висела табличка «Зал дежурного судьи», мы остановились. Над дверью, под самым потолком, я увидел длинное

узкое окно, заклеенное изнутри листами бумаги. Я сразу понял, что уже был в этом зале. Именно сюда меня привозили охранники для продления срока заключения.

     Я уже видел это окно изнутри, из зала, когда какой-то проныра-журналист снимал меня на камеру через щелку в окне между листами бумаги. Тогда, сидя в кандалах, я поспешно отворачивался от нацеленной на меня кинокамеры. Жена, кстати, видела этот сюжет в выпуске новостей Второго израильского канала, и восприняла это как

оскорбление, нанесенное ей лично. У женщин своя логика, они вообще все своеобразно воспринимают.

     Сегодня никаких журналистов не было и в помине, все было очень буднично и спокойно. Впрочем, о каком покое может идти речь в таком месте?

     На лавочке перед дверью сидели несколько человек: парочка молодых людей (парень и девушка) с напряженными лицами, пожилая женщина мрачного вида, очень бедно и неряшливо одетая, мужчина средних лет с наколками на руках, производивший впечатление бывалого посетителя, завсегдатая этого учреждения.

     – Они все перед нами? – спросил я Марка.

     – Не уверен, но нам придется подождать.

     Ждать пришлось долго. Люди, которых вызывали в зал, заходили в сопровождении адвокатов. Выходили они очень нескоро и явно невеселые. Было очевидно, что их ожидания не оправдались.

      Все происходящее подавляло, во мне рос протест против

бессмысленного сидения в очереди за судьбой. Покорно сидеть и молчать я уже не мог, потому опять заговорил с Марком, попытался доказать ему, что судебная система в Израиле не только далека от совершенства, но просто недемократична.

     – Я видел в американских фильмах, что адвокат присутствует в полиции на первом допросе подозреваемого, а почему в Израиле по-другому?

     – Да, вы правы, израильская система правосудия действительно несколько отличается от американской, – вынужден был признать Марк.

     – Ничего себе «несколько», – не унимался я, – уже прошло почти полтора месяца с момента моего ареста, а адвокат до сих пор не может получить материалы дела. По сути, вы ведь не знаете, на основании чего меня обвиняют. А ситуация на суде, когда мне продлевали арест, вообще выходит за рамки допустимого: адвокат задает вопрос, а полицейский в ответ что-то шепчет судье, показывает ему какие-то бумаги, они заговорщически шушукаются, и, пожалуйста - арест продлен.

     – Вы правы, система несовершенна, – оправдывался Марк, – но нужно учитывать то, что некоторые адвокаты могут оказаться недобросовестными и даже просто беспринципными людьми. Зная материалы дела на начальном этапе, они могут просто помешать следствию, повлиять на свидетелей или других участников процесса. Чтобы этого избежать, полиция держит расследование в тайне.

     – Хорошенькое дело. Значит, недобросовестных адвокатов нужно

опасаться, а недобросовестных следователей – нет? А если полиция за время следствия, когда все держится в тайне, сама так повлияет на свидетелей и так исказит факты, что потом уже никакой адвокат не поможет? Тогда что?

     – Тогда плохо. Но считается, что этого не происходит, – улыбнулся адвокат.

     – Я считаю Израиль полицейским государством. Вся власть в стране принадлежит полиции, и никто не в силах ей противостоять, – заявил я упрямо.

     – Это не совсем так, – замялся Марк. – На самом деле власть в стране принадлежит небольшой кучке олигархов, которые находятся в тесной связи с правящей элитой.

     – Пусть так, но все они прекрасно понимают, что должны остерегаться полиции. Полиция, как цепной пес, угрожает всем, и никто не может быть уверен, что этого пса когда-нибудь не спустят на него.

     Адвокат не ответил, лишь молча улыбнулся.

     – Мне это напоминает роман Уэллса «Машина времени», – продолжал я. – Там описывается далекое будущее. Человечество разделилось на две расы: расу господ и расу рабов. Господа живут в свое удовольствие и наслаждаются жизнью, рабы живут под землей и содержат господ. Однако по ночам рабы выходят из-под земли, ловят зазевавшихся господ и пожирают их. А наутро вновь все как обычно: одни – рабы, другие – господа.

     – Странные у вас ассоциации, доктор, – расхохотался Марк, – хотя, если честно признаться, я эту книгу не читал.

     «Да, знаю, – подумал я, – наверняка и о писателе таком даже не слышал».

     Отсутствие элементарных знаний в области мировой литературы у коренных израильтян, причем даже хорошо образованных, уже давно не удивляло меня. В Израиле вообще своя культура, которая в основном ограничена знанием Танаха и поверхностным знакомством с современным мировым искусством.

     Внезапно зазвонил мой телефон. Это была жена.

     – Тебе только что звонил доктор Эфраим Солин из минздрава. Просил, чтобы ты ему перезвонил, – голос жены звучал встревоженно.

     – Не знаешь, что он хотел? – у меня внутри все похолодело.

     – Не знаю. Запиши номер телефона и позвони ему.

     Я записал продиктованный женой телефон и тревожно посмотрел на адвоката.

     – Кто это? – спросил тот.

     – Звонил начальник из министерства, хотел со мной поговорить.

     – О чем?

     – Не знаю, – пожал я плечами, – может быть, о моем увольнении.

     – Идите в конец коридора и спокойно с ним поговорите, – посоветовал Марк.

     Что я и сделал. Когда минут через десять я вернулся и сел рядом с адвокатом, на лице моем сияла улыбка.

     – Ну, что? – спросил Марк.

      – Поговорил. Оказывается, он звонил, чтобы меня поддержать и пожелать удачи.

     – Вот видите, значит, все не так плохо, – подытожил Марк.

     «Господи, какая ерунда меня радует: кто-то усомнился в том, что я преступник», – с горечью подумал я.

     Хотя в моем положении даже такая мелочь успокаивала. Наверное, точно так же смертельно больной человек, увидев улыбку на обращенном к нему лице, вдруг обретает надежду.

     Только в двенадцать часов мы с адвокатом вошли в зал суда. На этот раз судьей оказалась молодая, симпатичная женщина. Она взглянула на

меня и сказала, что немного знакома с делом и, если все подозрения подтвердятся, это будет очень нехорошо.

     – Общество ждет от врача образцового поведения, поэтому недопустимо, когда врач опускается до мошенничества, – глубокомысленно заключила она. – Затем судья повернула голову в сторону обвиняющей стороны, давая ей слово.

     Представителем полиции оказался высокий, молодой мужчина с бритой головой. Я уже встречал его во время ареста. В допросах этот полицейский участия не принимал, но однажды отвозил меня вечером в тюрьму. Он был молчалив, бесстрастен, почти не разговаривал и вообще производил впечатление человека, который отбывает повинность и старается не вникать в суть происходящего, чтобы не забивать себе голову.

     Полицейский озвучил требования стороны обвинения: закрыть мне выезд из страны и отстранить от работы на неопределенный срок.

Говорил он вяло, сухо, равнодушным тоном. Всем своим видом он словно давал понять: «Мне поручили, я исполнил».

     Затем слово взял адвокат. Речь его была плавная и изящная. Она была пересыпана выдержками из решений предыдущих судов по сходным случаям, где подозреваемым не только не было запрещено работать, но даже занимать высокие должности.

     Речь адвоката звучала, с одной стороны, хорошо подготовленной и даже заученной, а с другой – оставляла впечатление спонтанности сказанного.

     Одним словом, адвокат говорил красиво.

     Напряжение последних недель моей жизни и усталость помешали мне уловить все нюансы его речи, но судья, по всей видимости, прекрасно понимала Марка и даже одобрительно кивала. Она была похожа на учительницу, которая на экзамене слушает ответ любимого ученика.

     Когда адвокат закончил, судья повернулась к полицейскому и с возмущением в голосе спросила:

     – Что вы себе позволяете? Вы что же, думаете, что он (судья указала на меня пальцем) – ваш заложник? Почему ему нельзя работать по специальности и обеспечивать свою семью? У нас пока еще существует презумпция невиновности. Его вина не доказана.

     Полицейский бесстрастно смотрел на судью, и по выражению его лица совершенно нельзя было понять, что он думает по такому важному

вопросу как наличие презумпции невиновности в Израиле. Он просто ждал, пока судья выговорится.

     А та еще долго говорила о том, что вину подсудимого может доказать только суд, а не полиция, что пока даже не вынесено обвинительное заключение, а меня («доктора») уже осудили, и так далее, и все в таком же роде.

     Адвокат, воодушевленный речью судьи, добавил, что обвинительное заключение вообще может быть не вынесено. На это полицейский вяло отреагировал: «Будет».

     – Вот когда будет, тогда и поговорим, – подвела итог судья. – Итак, я предлагаю: закрытие выезда из страны и отстранение от работы на три недели. Если за это время не будет выдвинуто обвинение, доктор возвращается к работе в обычном режиме.

     – За три недели мы не успеем, – попытался возразить полицейский.

     – Это ваши проблемы, – судья шлепнула ладонью по кафедре. – Обе стороны согласны с моим решением?

     Марк повернулся ко мне и посмотрел вопросительно. Я не знал, что ответить, потому недоуменно молчал. Полицейский тоже, казалось, не спешил с ответом.

     – Я предлагаю вам выйти и подумать, а когда надумаете, вернетесь и сообщите мне свое мнение. Что у нас там дальше? – кивнула кому-то судья.

     В конце зала толпились люди в ожидании своей очереди. Нам явно

дали понять, что слушание нашего дела закончено, и мы пока можем

быть свободны.

     Мы втроем вышли в коридор. Там полицейский сразу принялся куда-то звонить, а мы с Марком сели напротив  двери в зал и начали обсуждение.

     – Может быть, я чего-то не понимаю, – начал я, – но судья так красиво говорила о презумпции невиновности и о том, что я не являюсь заложником полиции, поэтому я не понял, почему меня нужно лишать права работать в течение трех недель.

     – Послушайте, доктор, это ведь не диспут по теории юриспруденции, а суд. Судья настроена к вам доброжелательно и предлагает компромисс. Я сейчас посоветуюсь с Меиром, но, мне кажется, мы должны принять это предложение.

     Марк взял свой телефон и ушел звонить старшему адвокату. Я остался один на один со своими мыслями.

     Получалось, что суд – это попытка найти компромисс между сторонами, а закон используется лишь как вспомогательный инструмент. Значит, если бы обвиняющая сторона предъявила еще более суровые требования, например, арестовать меня на месте, прямо в зале суда, то попыткой компромисса служило бы отстранение меня от работы на неопределенный срок. В таком случае можно только поблагодарить полицию за такие «мягкие» требования.

     Вскоре вернулся Марк.

     – Меир предлагает согласиться на предложение судьи, – сказал он, –

три недели - не такой уж большой срок, и при этом мы произведем хорошее впечатление, идя на разумный компромисс. Но последнее слово, конечно, за вами, доктор. Однако, учтите одну вещь: то, что хорошо и правильно в теории, на практике оказывается неосуществимо. Например, наше требование вернуть вас на работу уже завтра абсолютно нереально. Оно лишь вызовет раздражение у судьи и не принесет никакой пользы.

     Я вынужден был согласиться. Постепенно, очень медленно, но я начинал разбираться в особенностях израильской юриспруденции.

     Вскоре мы снова оказались в зале суда. Заканчивалось слушание предыдущего дела. На скамье подсудимых между двумя охранниками сидел мужчина неопределенного возраста. Был он небритый, с всклокоченными волосами. И вообще походил на бродягу.

     В тот момент, когда мы с Марком вошли в зал, выступал его адвокат. Это был высокий статный мужчина средних лет. Он говорил уверенно, с чувством собственного достоинства и чуть иронично.

     Из его речи стало ясно, что его клиент обвиняется в совершении развратных действий с несовершеннолетней. А «клиент» его, соответственно, и есть тот самый бродяга. В суде его называли заграничным словом «хомлес».

     Адвокат требовал у полиции предъявить суду потерпевшую несовершеннолетнюю или отпустить его подзащитного. Оказалось, что потерпевшей в наличии не имеется, но полиция уверена в том, что ее в ближайшее время найдут и доставят, а пока арестованный должен оставаться под стражей.

     Адвокат требовал ограничить арест одним днем, полиция хотела пять. Сошлись на двух с половиной.

     Когда арестованного увели, к кафедре подошли Марк и полицейский со стороны обвинения.

     – Ну, что вы решили? – спросила судья.

     – Мы согласны, – сказал мой адвокат.

     – Отлично! А вы? – судья посмотрела на обвинителя.

     – А мы – нет, – лицо полицейского не выражало никаких эмоций.

     – Очень хорошо, тогда я буду решать сама, – громко заявила судья. – После четырех часов дня стороны получат протокол с моим решением. До свидания, господа.

     Все вышли из зала. Обвинитель и адвокат пожали друг другу руки. Потом полицейский протянул руку мне. «А это зачем?» – подумал я с удивлением, но руку все же пожал. И тут же про себя отметил, что жена бы так не сделала. Наоборот, демонстративно спрятала бы свою руку за спину.

     Мой адвокат улыбался. Он смотрел на меня и довольно потирал руки.

     – Все отлично, – Марк даже слегка приплясывал.

     – Да уж лучше некуда, – мрачно ответил я.

     – Выше голову, доктор, судья за нас. Максимум, что вам может сейчас грозить – это три недели без работы. А, возможно, она сократит этот срок до двух. Я бы на ее месте так и поступил. Три недели – не такой уж большой срок, не три месяца и, тем более, не три года.

     Вот так закончился тот суд. Я отправился домой. Оставалось только ждать решения и надеяться на лучшее.

     Забегая вперед, лишь скажу, что это было последнее судебное заседание по моему делу, на котором я лично присутствовал. Оттого, видно, оно мне и запомнился так подробно.

     Вечером мне позвонил адвокат и сообщил о решении судьи – она оставила свой вердикт без изменений, то есть, три недели после окончания домашнего ареста мне не разрешалось работать врачом-психиатром.

    А на следующий день меня опять удивила следователь Лирон. Утром по телефону меня пригласили на допрос в полицию Лода, где я провел незабываемые первые четыре дня после ареста. На допрос я должен был явиться на следующий день к двенадцати часам дня.

     Жену мою это очень насторожило.

     – А кто это звонил? Ты узнал голос?

     Поскольку звонивший мне не представился, я отрицательно помотал головой.

     – А если это провокация? Завтра ты поедешь в Лод, а по дороге тебя арестуют за нарушение режима домашнего ареста. Они вполне могут так сделать – не мытьем, так катаньем упрячут тебя обратно в тюрьму, – объяснила мне жена.

     Тут я сам засомневался. А почему бы и нет? Я уже решил было посоветоваться с адвокатом, но жена перехватила инициативу. Она позвонила на номер, с которого меня вызвали на допрос, и металлическим голосом учителя начальной школы, да еще подпустив

интонацию, не терпящую возражений, она потребовала немедленно прислать нам по факсу вызов на допрос в письменном виде, с подписями и печатью. «В противном случае, – отчеканила она, – я Уманского из дома не выпущу. Почему? А я вам не верю». И она продиктовала в телефонную трубку номер факса.

     Точка. Как говорится, приплыли.

      Минут через пятнадцать мы действительно получили письменный вызов на допрос. Жена сделала с него копию, один экземпляр письма она отдала мне, второй оставила себе. Для подстраховки.

     Почему милый и добрый человек так ожесточился? Была причина, и сейчас я о ней расскажу. У прабабушки моей жены по отцовской линии было восемь детей – семеро сыновей и одна дочь. Один из них – дедушка моей жены, соответственно, отец ее отца. Все семеро воевали на фронтах Второй мировой войны, все семеро погибли. Память о них свято чтилась в семье.

     Именно поэтому я долго не решался рассказать жене об одном разговоре, который произошел в Лоде в мой предпоследний день пребывания в тюрьме. Мы со следователем Лирон переходили в очередной кабинет, но тут случилась заминка, и нам пришлось подождать некоторое время в коридоре.

     Были мы вдвоем, поэтому свидетелей того разговора нет. Лирон была не в лучшем расположение духа, видимо понимала, что добыча от нее ускользает, а сделать она ничего не может. В голосе ее звучали досада и раздражение. Я это чувствовал, но сочувствия, как это ни странно, не испытывал.

     И тогда она попыталась в очередной раз задеть мое чувство собственного достоинства и просто унизить:

     – Да вы просто как те нацистские преступники! Они тоже говорили, что ничего не понимали, что ничего не знали. Вот и вы так же – тоже ничего не знаете и не понимаете, – выпалила она со злостью и внимательно посмотрела на меня. Она изучала мою реакцию. Может, надеялась, что

вот тут-то я и сломаюсь, ужаснусь такому сравнению, расплачусь и покаюсь.

     Моим первым желанием было расхохотаться ей в лицо, но я не поддался этому порыву. Просто посмотрел на нее с жалостью и отвернулся.

     И вот вчера я рассказал жене про этот наш разговор. В ответ я ждал бурю эмоций, возмущения и негодования, но опять ошибся. Во взгляде жены я прочитал лишь глубочайшее презрение и холодность, а это был грозный признак. Именно после этого нашего разговора отношение моей жены к следователям резко изменилось. Теперь она говорила и с ними, и о них одинаково. Она им больше не доверяла и она их больше не уважала.

     Вот поэтому на следующий день, когда я поехал в Лод, в моем нагрудном кармане лежало официальное приглашение на допрос. Собственно, это был не допрос, а очередной диктант. Мне выдали бумагу и ручку, продиктовали несколько предложений и отпустили домой.

     Мы предполагали, что диктант этот нужен был для графологической экспертизы моего почерка. И мы не ошиблись. Вот только о результатах той экспертизы я узнал от адвоката полтора года спустя. Помните, я рассказывал о письмах в Институт национального страхования, которые на самом деле были копией одного и того же письма, но в каждую копию вписывались имя, фамилия и номер удостоверения личность другого человека. Этими письмами трясли передо мной на протяжении восьми дней ареста, ими же козыряли следователи на судебных заседаниях. Короче, именно на этих письмах строилось все обвинение. Но экспертиза однозначно показала, что имена и фамилии были вписаны не мной.

     Я-то это знал еще тогда. Больше всего меня удивляло то, что экспертизу почерка не провели до моего ареста. Это необходимо было сделать хотя бы для того, чтобы подстраховаться. Ведь получилась абсурдная ситуация – меня арестовали, раструбили о моем аресте на всю страну, обвинили в разных неблаговидных преступлениях, заверили общественность, что они, следователи, имеют стопроцентные доказательства моей вины. Доказательства – это письма, которые я якобы писал лично, и еще записи моих телефонных разговоров.

    Напомню, что телефон мой начали прослушивать за год до моего ареста, но так ничего и не услышали. Все эти записи были прослушаны моими новыми адвокатами спустя почти пять лет после моего ареста, сам-то я их не слышал.

     Адвокат Меир Галиль объяснил мне, что на меня были потрачены сотни тысяч шекелей. Так почему бы не провести экспертизу писем до ареста?

     Повторяю еще раз – результаты той экспертизы я узнал полтора года спустя после ареста. А через пять лет после ареста узнал о результатах прослушивания моих телефонных разговоров. А ведь это были пять лет моей жизни. Это мне рассказали уже новые адвокаты.

     Но вернусь к тому времени, когда закончился мой домашний арест. Теперь я мог свободно выходить на улицу, ходить к врачу, ездить в магазин, и вообще делать все, но только не работать врачом. Три недели прошли в томительном ожидании. Адвокат Меир Галиль предупредил меня, что обвинительной заключение будет со дня на день. Правда, об этом он предупреждал меня еще тогда, когда я вышел из тюрьмы.

     Общались мы с ним в основном по телефону. Пару раз я приезжал к нему в контору. Но и во время телефонных разговоров (а я старался звонить адвокату раз в месяц), и при личных встречах на мой вопрос: «Как мои дела? Что сейчас происходит?» ответом мне всегда была одна и та же фраза: «Все очень плохо».

     Ну а поскольку «все очень плохо» продолжалось в течение нескольких лет, я понемногу начал спокойнее реагировать на эти до боли привычные слова.

     После окончания домашнего ареста суд запретил мне три недели работать врачом, поэтому я с огромным волнением ждал, что же будет дальше. Поскольку обвинительное заключение тогда так и не было подано, мою судьбу должен был решать «Нецивут» – так в Израиле называется дисциплинарная комиссия Министерства здравоохранения. Меня могли вернуть на старую должность, могли перевести на другую работу, могли отстранить от должности. А это значило, что я не смогу работать врачом не только в государственных структурах: больницах, поликлиниках, домах престарелых и так далее, но и в частных.

     По отношению ко мне «Нецивут» поступил так: меня отстранили от работы на месяц, потом на два, потом на три. Это продолжалось два года. Периодически, раз в два-три месяца, я получал на дом письмо из «Нецивута», в котором мне подробно объясняли, в каких преступлениях я подозреваюсь, как это испортило имидж Министерства здравоохранения, да и вообще – я тень бросил на всех своих честных коллег. Всего за четыре года после ареста я получил двадцать восемь писем из «Нецивута».

     Первые письма очень меня огорчали. Жена заставляла их переводить на русский, потом она под мою диктовку их печатала, а потом уже читала сама. Но постепенно мы привыкли к шаблонным фразам укора и возмущения моим плохим поведением.

     Итак, я был отстранен от работы, но заниматься частной практикой мне запрещено не было. Поскольку за время отсидки в тюрьме, под домашним арестом и последующих трех недель вынужденного безделья моя частная практика развалилась, я опять, как и двадцать лет назад, должен был начинать все с нуля.

     Первым делом я отказался от частного кабинета, это было мне уже не по карману. «Сделаешь кабинет дома», – объявила мне жена. Так я стал «надомником». Человек, у которого я снимал кабинет, отнесся ко мне с большим сочувствием и пониманием, расторг со мной договор без штрафа и вполне искренне пожелал мне с честью выйти из этой ситуации.

     Итак, кабинет мы оборудовали дома, но пациентов практически не было.

     Тогда же мне вернули мой домашний компьютер. Просто позвонили из Лода и сказали, чтобы я приехал и забрал его («за ненадобностью», прокомментировала жена).

     Мы собрались и поехали в Лод. У проходной нам велено было сидеть и ждать. Два зонтика от солнца и несколько стульев – все очень достойно и культурно. Жена присела на стул c краю, но тут же вскочила как ужаленная. Оказалось, что накануне в тех местах прошел дождь, а стульчик, который она выбрала, стоял сбоку от зонтика, поэтому все его матерчатое сиденье было пропитано влагой.

     Мы нашли два свободных пластмассовых стула и принялись ждать, как нам и было велено. Рядом сидел израильтянин довольно интеллигентного вида. Он сочувственно и понимающе поглядывал на мою жену, которая ерзала мокрыми джинсами по пластику, а потом мы с ним разговорились. Узнав, что мы приехали за нашим домашним компьютером, он понимающе усмехнулся и тоном бывалого человека посоветовал нам этот компьютер выбросить. Дескать, компьютер нам уже испортили, нечего и заморачиваться, а просто надо купить новый. Жена страшно распереживалась – как же так, там ведь все материалы по книгам, все наработки по картинам, и вообще масса личного, фотографии, например.

     Но все вышло именно так, как предсказал тот человек. Нам с большим трудом удалось восстановить информацию с жесткого диска (естественно, работал над этим хороший специалист), перенести все на новый жесткий диск и купить новый компьютер. Но до этого жена позвонила Лирон и потребовала объяснить ей, зачем следователи сломали ее компьютер.

     Реакция Лирон привела мою жену в замешательство. Она была готова в ответ на свой вопрос услышать хамский повышенный тон, на худой конец безразличие, но она не угадала. Да, отвечая, Лирон кричала, но в голосе ее явственно слышались растерянность и звучали истеричные нотки. «И вообще, – кричала Лирон, – вы можете привезти свой компьютер в Лод, и мы сами вам его починим, хотя никогда и ни для кого этого не делаем! И даже можете подавать на меня в суд!»

     Странный это был разговор, непонятный.

     Итак, начался новый этап моей жизни. Врачебного диплома меня не лишили, но врачом я мог работать только частным образом, принимая пациентов в своем кабинете дома. Я долго не понимал, что нигде не смогу найти работу, хотя прекрасно знал, где и сколько врачей требуется. Я звонил, писал, просил руководство различных медицинских организаций и учреждений встретиться со мной, взять меня на работу хотя бы на несколько часов неделю, но везде получал отказ.

     Как-то в интернете я прочитал, что в иерусалимскую больницу Шаарей Цедек просто позарез требуется врач на крайне примитивную работу – вводить пациентам внутривенно контрастное вещество перед компьютерной томографией. Разумеется, я бросился туда в надежде, что хотя бы здесь меня возьмут на работу. Но мне опять отказали. Так и объяснили, что место занято.

     Тогда я постепенно начал понимать, что, скорее всего, есть некий негласный приказ в отношении меня.

     Еще один, и очень болезненный удар я получил, когда меня отстранили от работы, а, проще сказать, уволили из Министерства обороны. Я сотрудничал с этой организацией уже около десяти лет, и это была моя любимая работа. Моими пациентами были инвалиды армии, в основном молодые ребята, психически здоровые, но сломавшиеся морально – кто после ранения, кто после теракта. Да разные там были истории… Я много работал с этими пациентами и горжусь, что в основном мне удавалось помочь им подняться, крепко встать на ноги, преодолеть все трудности и построить свою дальнейшую жизнь достойно и успешно.

     Министерство обороны меня просто вычеркнуло из списка сотрудничающих с ним врачей, а мне даже короткого письмишка не написали.

     Мои бывшие пациенты, инвалиды армии, еще в течение нескольких лет продолжали мне звонить, ждали, когда я к ним вернусь, старались поддерживать меня морально, но работать с ними как врач я уже не мог.

     И вот я, опытный врач, оказался никому не нужен. Шли месяцы, а я сидел дома без работы. С одной стороны, я вел размеренную жизнь пенсионера – мы с женой много гуляли, смотрели фильмы, мне не надо было рано вставать и мчаться на работу, я не уставал физически – это ли не мечта! Но с другой стороны – мне было всего пятьдесят пять лет, я был полон сил, я с юности привык много работать, я имел огромный опыт и три высших медицинских образования. Вынужденное безделье просто убивало меня. Я искал выход и не мог его найти.

     Однажды в интернете я прочитал про курсы гипноза. Рассказал жене. Она меня выслушала и заявила: «Ты обязан идти учиться».

     Я созвонился с организацией, которая организовала этот курс, собрал необходимые документы и выслал по указанному адресу. Честно? Я был уверен, что мне откажут, сославшись на самую простую причину – нет мест. Как же я был удивлен, когда получил по электронной почте подтверждение того, что на курс я принят, осталось только выполнить необходимые формальности и заплатить. Занятия проводились один раз в неделю в городе Холон. Курс был рассчитан на несколько месяцев.

     И вот, всего две недели спустя, я поехал в Холон на первую лекцию. В класс я вошел, опасаясь косых и осуждающих взглядов. Мне в то время казалось, что буквально все вокруг считают меня преступником, место которого в тюрьме. Вовсе не потому, что я был излишне мнительным человеком – заниженная самооценка мне не свойственна.                                

     Просто за несколько последних месяцев я начал терять веру в себя и свои силы. Я мог и хотел работать, но пробить стену отчуждения был не в состоянии,  а регулярные письма из «Нецивута», в которых с неослабевающим упорством разъяснялся тот вред, который я нанес медицинскому сообществу своей преступной деятельностью, ослабляли мою волю и убивали желание жить.

     И вот я вошел в класс и попал в совершенно новый для себя мир. Меня окружали взрослые и образованные люди, которые пришли учиться, постигать искусство гипноза, и среди них я был равным.

     Наш педагог оказался первоклассным специалистом, очень грамотным и думающим. Постепенно и осторожно он открывал нам новый мир постижения психики человека. Я был хорошим учеником, поскольку психика – это моя специальность.

     Довольно скоро я попытался применить полученные знания на практике. Жена вызвалась стать моим «подопытным кроликом». В гипноз она не верила, поэтому нежелательные последствия ее не пугали.

     Первые сеансы проходили очень трудно. Я тогда слишком формально относился к процессу гипноза, основное внимание уделяя правильному построению фраз и их последовательности. Я, скорее, ощущал себя актером, который исполняет заученную роль. Да и жена в любой неподходящий момент норовила рассмеяться. Ее несерьезность и скептицизм меня сердили, но именно она заставляла меня пробовать снова и снова.

     И вот наступил день, когда я смог погрузить жену в самый настоящий гипноз, и она тоже это поняла. Она немедленно взяла мои записи и принялась очень вдумчиво их изучать.

     Курс гипноза помог мне встряхнуться, осмотреться вокруг и понять, что моя судьба зависит только от меня. Ситуация на тот момент сложилась так, что мне необходимо было найти совершенно новую работу, но не просто работу – грузчиком, например, а такую работу, где я мог бы применить все свои знания и опыт врача, и вдобавок три высших медицинских образования.

     И такую работу я нашел. В то время в Израиле начал успешно развиваться медицинский туризм. Особенно много пациентов приезжало из России и бывших союзных республик. Кто-то проходил в Израиле обследование, кто-то приезжал на операцию или лечение. Поводы для обращения были самые различные, но всем пациентам перед возвращением на родину требовались медицинские документы, то есть подробное описание исследований и лечения в Израиле. И документы эти, естественно, должны были быть на русском языке.

     И я подумал: а почему бы не применить мои знания в медицине и знание русского языка и иврита, а если надо, то и английского? Чтобы переводить медицинские документы, нужно обязательно разбираться не просто в медицине, а именно в конкретной области медицины. А поскольку я врач, то надо хотя бы попробовать.

     Жена горячо поддержала эту идею, и я начал искать в интернете адреса организаций, занимающихся переводами. Их было достаточно много, и скоро выяснилось, что специалисты по медицинским переводам очень и очень востребованы.

     Тут опять вмешалась жена и посоветовала мне напрямую обратиться в те больницы, которые занимаются медицинским туризмом. Что я и сделал. Я связался с соответствующими работниками, сделал несколько пробных переводов и был принят очень благосклонно.

     Вот так я начал работать над медицинскими переводами. Несколько месяцев я потратил на то, чтобы «освежить» свои знания во всех областях медицины. Прежде всего, необходимо было разобраться с терминологией, принятой в трех разных языках. Но не только это. Надо было понимать и сам процесс исследований и лечения, то есть разбираться в сути того медицинского процесса, который описывался в документах, присланных мне на перевод. Например, ортопедическая операция или онкологическое лечение, или гинекология, или офтальмология. Я читал, вспоминал, узнавал много нового, в общем, самообразовывался.

     Это было интересно, иногда просто захватывающе.

     Постепенно я становился профессионалом в этой области. Я всегда любил учиться, теперь же моя материальная свобода напрямую зависела от моего усердия. Я работал над самообразованием ежедневно, благо в моем распоряжении были интернет и масса свободного времени. Особую сложность представляли аббревиатуры – сокращения названий лекарств и медицинских терминов. Иногда я чувствовал себя историком, расшифровывающим маловразумительные иероглифы. Разумеется, специалисты посмеялись бы над моими муками, но я был психиатром, поэтому с большими трудностями продирался сквозь подробное описание сложнейшей нейрохирургической операции, в котором то и дело встречались таинственные сокращения.

     К счастью, у меня было много знакомых врачей различных специальностей, к которым в случае полного отчаяния я и обращался за помощью и разъяснениями. Да и моя дочь, студентка последнего курса медицинского факультета, хорошо разбиралась во многих областях медицины.

     Вот, например, нотная грамота. Для кого-то это просто закорючки на линеечках, кто-то может ноты читать и проиграть мелодию на музыкальном инструменте, а есть и такие, кто может по нотной записи мелодию спеть. Им не нужен музыкальный инструмент. Зачем? Ведь есть нотная запись. Лично мне это недоступно.

     Так прошло несколько месяцев. Параллельно я занимался на курсах гипноза и уже делал определенные успехи в этой области. Мы с женой поочередно проводили друг другу сеансы гипноза. Лично мне больше всего нравился расслабляющий гипноз, после которого я просыпался отдохнувшим и немного успокоенным. Меня уже не так остро мучали тревога и отчаяние, которые прежде просто мешали думать и трезво оценивать ситуацию.

     Но все эти месяцы, да что там месяцы, все следующие четыре года меня преследовали чувство неизвестности и абсолютной беспомощности.  Я продолжал регулярно звонить адвокату, но в ответ лишь слышал: «Все очень плохо».

     Помню, после окончания домашнего ареста я предложил адвокату обратиться к журналистам, в газеты и на телевидение, просто рассказать о том, что со мной случилось, но адвокат настоятельно и очень авторитетно посоветовал не делать этого. «Будет еще хуже», – сказал он мне. Теперь я жалею, что тогда не сделал по-своему, не поднял шум в средствах массовой информации. Но… что не сделано, то не сделано…

     Постепенно моя частная практика оживала. Ко мне вернулись некоторые старые пациенты, появились новые. Я постоянно был занят переводами, в положенное время закончил курс овладения гипнозом. Теперь я мог официально практиковать такое лечение, набирать материал для экзамена, где я должен был представить подробно два случая лечения гипнозом.

     В этих хлопотах и неизвестности прошли полтора года после моего ареста. В один прекрасный день мне позвонили и вызвали на допрос к следователю Ведомства национального страхования. Ехать было недалеко, следователь принял меня в своем кабинете в Иерусалиме. Это был старый знакомый, Нир, которого я со времени ареста больше не видел. Рядом с ним в кабинете сидела молодая девушка, очевидно, его помощница.

     На допросе я привычно молчал, а вот Нир все больше и больше раздражался. Под конец он так распалился, что перешел на крик. Я помнил, что его задачей было унизить меня и оскорбить, вывести из равновесия и сломить мою волю. Но когда я услышал очередное «оскорбление», которое он прокричал мне в лицо: «Да вы самый настоящий Башар Асад!», я не на шутку рассердился.

     Сначала меня признали главой израильской мафии, затем – бери выше – нацистским преступником. И что я слышу теперь, полтора года спустя? Меня понизили до Башара Асада!

     Я встал и тоже в повышенном тоне крикнул Ниру, что не желаю слушать глупости, считаю допрос законченным, а потому просто ухожу. Вышел из кабинета и поехал домой.

     Через несколько месяцев я встретил Нира в гараже в Тальпиоте. Он как ни в чем не бывало сам подошел ко мне  и, широко улыбаясь, протянул для пожатия свою руку. Признаюсь, я растерялся и протянутую руку пожал, на что очень рассердилась моя жена.

     Так медленно, день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем прошли два года моего отстранения от работы.

     И тут я получил неожиданное известие из «Нецивута» – мое отстранение от работы закончилось. В письме, которое я получил по почте, мне объяснили, что по закону «Нецивут» не имеет права продлить мое отстранение от работы больше чем на два года (между строк читалось – «хотели бы, да не можем»), а посему мне надлежит немедленно определиться с местом работы и, по возможности, немедленно к этой самой работе приступить.

     Вернуть меня на должность заместителя Главного психиатра округа «Нецивут» категорически отказался. В письме популярно объяснялось, что уголовное дело не закрыто, что все подозрения в мой адрес не сняты. Короче, прошли два года, а «воз и ныне там». Но на работу мне выйти необходимо, в противном случае меня уволят как злостного прогульщика и тунеядца. Разумеется, я вольно трактую содержание того письма, но суть его передаю верно: или работай, или будешь наказан.

     К счастью, за мной оставили право самому выбрать место работы. Вариантов, правда, было только два: или лечащим врачом в больницу, или лечащим врачом в поликлинику. Но не простым лечащим врачом. Я был лишен всех прав и обязанностей заместителя Главного психиатра. В свои почти шестьдесят лет, имея за плечами три высших медицинских образования и более тридцати лет рабочего стажа по профессии, я опять превратился в молодого специалиста, практически бесправного вчерашнего студента.

     Именно поэтому я не пошел работать в больницу, а выбрал поликлинику недалеко от дома, где вскоре и начал работать на полставки. Меня окружали симпатичные и сочувствующие сотрудники и коллеги, при мне не перешептывались, пальцем на меня не показывали, общения со мной никто не избегал. Никаких явных проявлений негативного к себе отношения я не чувствовал. Внешне все было пристойно и благополучно, но как же тяжело дались мне первые два месяца работы! Мне было невыносимо трудно морально.

     Потом я перешел в другую поликлинику, еще ближе к дому. Там лечили наркоманов, и там я проработал почти год.

          Работа дома с частными пациентами, переводы, работа с наркоманами на полставки в поликлинике – так прошел третий год после моего ареста. Я уже подготовил два клинических случая лечения гипнозом для экзамена. Дата моего экзамена была определена на весну 2014 года.

     Казалось бы, все хорошо, живи и радуйся. Родилась первая внучка, потом вторая. Разве не это – настоящее счастье.

     Но за все три с лишним года я ни на одну минуту не мог забыть, что меня лишили честного имени, что я являюсь подозреваемым в уголовном преступлении. Откройте интернет и посмотрите, кто такой доктор Леонид Уманский, психиатр. Преступник.

     Жена часто говорила мне: «Будь у тебя хоть капля склонности к криминалу, ты бы так не переживал оттого, что потерял свое честное имя». Возможно, она права. И еще я постепенно понял, что эта система никогда не отстанет от меня, никогда не даст мне оправдаться, никогда не позволит мне очистить свое имя от грязи. Никогда не стану я тем прежним доктором Леонидом Уманским, врачом-психиатром и писателем.

     А больше рассказывать мне нечего. В декабре 2013 года я получил известие, которое полностью перевернуло мою жизнь – я тяжело заболел.

Комментировать Всего 18 комментариев

Хороший рассказ. Показывает изнутри одновременно несколько ветвей израильской системы правосудия. Автор почти про всех пишет хорошо. Плохо только про полицейских и Минздрав, а про прокуратуру ничего не пишет, как и нет ее в Израиле. Она есть, кстати?

Тяжело объективно рассуждать про дело, не имея на руках документы. Но в качестве критического читателя я обычно выбираю трудную сторону защиты, хотя легече было бы конечно, с этической точки зрения, встать на сторону покойного, чтобы обелить посметртно его доброе имя.

Но чисто из необходимости римского права выслушать другую сторону, я со стороны честной израильской полиции, защищающией всех честных израильских граждан - послушных налогоплательщиков, деньги которых потрачены на ложных инвалидов-психов, к тому же отлынивающих от почетной всеобщей изральской воинской обязанности, хочу задать в качестве аргумента вопрос - 

почему автор не сотрудничал со следствием?

Что могло бы помочь ему и существенно сократило время честного разбирательства и оправдвтельного суда, который этот аргумент не сотрудничания со следствием тоже очень принимает во внимание. Спросите у Рами, он определенно про это знает.

Те, которые уверены в своей невиновночти ВСЕГДА сотрудничают со следствием. Например, вспомните фильм недавно умершего Говорухина "Место встречи изменить нельзя" и его врача Груздева-Юрского.

Эту реплику поддерживают: Рам Юдовин

Прокуратура есть, Минздрав тоже )))

Сотрудничать со следствием нужно только через адвоката, потому что тебя могут запутать, поймать на несоответствии лишь по причине стресса, забывчивости и т.д. 

Доктор Уманский много раз объяснял свою позицию следствию, которую гнуло свою линию. Уманского подставили, поэтому следствию было трудно разобраться с делом. Доказательств против него найдено не было, правда, ему сломали карьеру, а возможно и жизнь. И за это никто не ответил. 

Согласен, поймать на несоответствии можно. Причем несоответствий можно найти много, основываясь только на этом рассказе. Даже если поверить, что все в нем правда. Что ж, примем этот рассказ за правду и начнем использовать индуктивный метод Холмса, находя существенные мелочи, ускользающие от внимания обывателя.

Уманский написал, что все заключения в писаьмах в госстрах были написаны им самим его почерком с одинаковой ошибкой в тексте, только исправлены данные пациентов. И это действителшьно улика. У меня нет ни одного одинакового заключения из тысяч, которые я написал. Даже если текст копируется у больных с одинаковыми болезнями и симптомами, то в нем делаются существенные изменения. Даже если это тот же самый больной, пришедший через 2 недели - это уже другой больной (как невозможно дважды войти в ту же самую речку) и я ему уже пишу другие изменившиеся (или пишу про неизменившиеся) симптомы и другое заключение, например, рак, если после лечения через 2 недели в легких изменений не произошло. 

Конечно же, можно предположить что многие ортодоксальные призывники психбольные. Особенно если они штудируют день и ночь всего лишь две книги (Тора и Талмуд), в которых описаны всевозможные криминальные преступления, включая факты убийства родственников, так и коллективного убийства (геноцида) евреев евреями (Исход32.27). Их действительно нельзя выпускать из их ортодоксальных гетто без сопровождающих, тем более давать в руки оружие. Но симптомы у разных людей разные, даже с одинаковыми диагнозами шизофрении, маниакально-депрессивного психоза или паранойи. К одним в галлюцинациях приходит Каин с дьяволами, к другим ангелы, к третьим Яков с Иосифом.

То есть, если ты написал одинаковые заключения с одинаковой помаркой (возможно знак) - это уже подозрительно. А фамилии может вписывать уже медсестра.

И о самом главном, о чем доктор Уманский решил умолчать в своем рассказе, т.е. не написать вообще ничего - это подпись. Писать сами врачебные заключения, или набирать на компьютере может кто угодно - медсестра, искусственный интеллект и др. Но после того, как ты поставил подпись - это заключение твое. Это хорошо знают все врачи уже после года врачебной  практики, тем более 20 лет стажа.

То, что автор упомянул про написанные другой рукой фамилии больных, но признал, что писал заключения он сам (и подпись его) - это, другими словами, прямое и чистосердечное признание своей вины.

P.S. Кроме того, действительно интересно узнать то, о чем спрашивал один следователь из госстраха - где прописанное лечение, если есть куча психбольных с инвалидностью, за которое расплачивается страна Израиль? И именно после этого вопроса доктор решил, что лучше молчать вообще и не общаться со следователями, причем даже через недели и месяцы, когда страх и стресс уже прошел.

Там же написано, что подпись подделана, заключения тоже. 

"Но экспертиза однозначно показала, что имена и фамилии были вписаны не мной". 

Поэтому дело против Уманского закрыли. 

Нигде не написано, что подпись подделана и заключения тоже не подделаны. А имена и фамилии вписывали уже другие люди - это возможно. В этом и заключается описанное преступление врача. Подпись врача - это самое главное. Отдать кому то бланк с подписью - это уже преступление, преступная халатность. И врач, участвующий в судебной экспертизе, это знает даже лучше остальных врачей. 15-20 одинаковых заключений с твоей подписью с пустыми местами для имени, фамилии и идентификационного кода - однозначно преступление.

Мне время от времени предлагают подписать заключение о заболевании призывнику с хорошей коммерческой выгодой, но я отказываюсь. И если после этого кто то захочет меня подставить, то я без сомнений буду охотно сотрудничать со следствием, рассказывать все, что знаю, проходить любые экспертизы и даже детекторы лжи, потому что знаю, что невиновен. И не буду отказываться говорить со следователем и страдать херней.

Кстати, знаете откуда пошло слово херня? Это слово по латыни означает hernia - грыжа. Такой диагноз ставили часто одесские врачи (врачами в Одессе были преимущественно евреи) призывникам в российскую армию в конце 19- начале 20 века. Поэтому каждый пятый призывник в Одессе "страдал херней".

Но если в гойском государстве - Российской империи и позднее Советском Союзе такие врачебные шалости были допустимы, то в Израиле такой развод ближнего налогоплательщика чреват судом.

Дело против Уманского закрыли в связи со смертью подозреваемого, без оправдательного приговора суда.

Да не было никаких готовых бланков с подписями, это были копии с одного даже с той же ошибкой. Никаких доказательств не нашли, домашний арест был снят, доктор занялся частной практикой, а умер гораздо позже, когда дело было закрыто. 

Тогда надо признать, что в изральской полиции, прокуратуре и минздраве сидят не просто бездушные люди, а форменные сволочи, которые поверили бездоказательным обвинениям и свели хорошего и честного врача в могилу.

Эту реплику поддерживают: Рам Юдовин

Об том и речь. Естественно, не все такие, но хватает.

Эту реплику поддерживают: Сергей Кравчук

Увы, подобное может случиться в любой стране. Практический вывод, мне кажется, состоит в том, что к обвинённому в любом преступлении человеку стоит относиться как и прежде. Не наказывать его до и вместо суда.

Эту реплику поддерживают: Рам Юдовин

Такое и происходит везде, судебная система несовершенна. Но здесь были нарушены правовые нормы. Просто у доктора уже не было сил призвать к ответу тех, кто сломал его жизнь.

"Суть всей этой пропаганды сводилась к тому, что врачи из Советского Союза обладают крайне слабым уровнем  подготовки," - это не пропаганда, а чистая правда. Советская ситема медицины как науки и как практики тогда отставала лет на 30 или пятьдесят, а советская система медицинского образования вообще никуда не годилась. 

А где учились израильские врачи? Арабы, как правило, в СССР. Считаются замечательными врачами. В Израиле огромное количество "русских" врачей, которые являются прекрасными специалистами. Если вы имеете в виду область психиатрии, а не хирургии, например, то я с вами согласен. 

Израильские врачи учились как правило в Израиле. Некоторые из них учились в Италии и Румынии, но там медицинское образование на порядок хуже. 

Что же касается нас, "русских врачей", приехавших в начале девяностых, то нас всех пришлось переучивать. И хирургов, и терапевтов. 

Никого из моих многочисленных знакомых врачей не пришлось переучивать. Другое дело - сложный экзамен, котрый сам по себе учёба, постоянные курсы переквалификации, которые и для израильских врачей обязательны. Ну и конечно сложности с ивритом и местная специфика. Лично по моему опыту, врачи, приехавшие из бывшего СССР ничем не уступают местным. 

Неужели никто из ваших знакомых врачей не проходил резидентуру в Израиле?

Рам, речь идет не о том, каковы они ( мы ) , сеичас, а о том, в каком виде они ( мы ) приехали тогда.

Мой развернутый ответ увы сюда не влез, так что я поместил его в своем блоге. Всего хорошего.

Спасибо, видел. Спорить не буду, вы врач, не я. Мои знакомые проходили специализацию, чтобы сдать экзамен. Учёба занимает месяцев 8. Основная проблема, насколько я понял, была с ивритом, у некоторых с английским. Знания всегда дополняются на курсах, но ведь это не называется переучиваться. Один мой знакомый патологоанатом был приглашён на работу вообще без экзаменов. Может потому что таких специалистов мало, может он был известен. 

Подготовка к экзамену на лицензию  это курсы врачей иммигрантов. собственно к медицинской практике она имеет очень мало отношения. Резидентура, после которой можно получить звание специалиста  минимум 4 года. Иногда 3, если засчитывают иностранный стаж. Это путь, по которому прошли большинство врачей иммигрантов.

Теперь понял о чём речь. Стать "мумхе", чтобы получить возможность частной практики. Из моих знакомых совсем немногие прошли "специализацию". Но для работы в поликлиниках и даже больницах (смотря кем), насколько я знаю, резидентура не нужна.