Все записи
21:48  /  2.02.19

799просмотров

Отрывок из романа "Частная практика"

+T -
Поделиться:

Все это было давно, покрылось временной кор­кой, застыло в сознании следующих поколений не то стыдной, не то великой историей бабушек и дедушек, отцов и матерей. Впрочем, будущее эгоистично, и Даша Думова, младшая дочь Михаила Дмитриевича Думова, ставшего историком и спе­циалистом по великим тиранам, мыслит иначе. Такова мода и zeitgeist. К черту предков с их культом личности, развалив­шейся империей и устаревшими ценностями. Думать надо прежде всего о себе. И работать над собой. Мир открыт, и он общий. А все остальное — способ власти закабалить население. И точка.

23 сентября. День ее рождения, впереди долгий и слож­ный день. Даша зажмуривается. Сквозь прозрачные шторы пробивается солнце, по пути скользя по ветвям красной, отя­желевшей от спелости рябины. Пора поднимать тело с кро­вати. Родилось тело вечером, так что до страшной цифры еще есть целый день.

Галя, ее личный психолог, каждый раз возмущается, когда Даша ругает себя за несоответствие журнальным стандар­там. Психолог видит в стремлении к рекламной внешности навязанный культурой враждебный и пошлый нарциссизм. Настоящее безумие, которым болеет норма. Даша не соглас­на. В школе все девчонки хотели быть как Кейт Мосс, а ей с детства до английских худосочий как до Луны. Галя ее про­сто успокаивает. Сама-то сексуальная красотка в ярко-рыжих блестящих волосах. И фигура что надо.

Даша трет глаза, с трудом слезая с французской деревян­ной кровати. Изящной и соразмерной во всем. Нетерпеливо ждет только одно поздравление с днем рождения — от Семена. Ждет его с ночи, просыпаясь и проверяя телефон.

На их последней встрече он воодушевленно рассказывал про новые примочки в электронной музыке, про то, какой модный звук у советских синтезаторов. Про немецкий фести­валь, где собирается играть на электронной трубе. С трудом наскреб, чтобы заплатить за обед. Как можно так несерьезно относиться к жизни?

Про отношения и планы — ни слова. А Даша мечта­ет о серьезных отношениях. Она вообще любит серьезно. И ответственно. И в свои тридцать не хочет тратить вре­мя на «без обязательств», «посмотрим, как получится», «я еще не готов», «зачем обязательно что-то решать» и тому подобное. Расхотелось играть ради самой игры. Надоело. Хо­чется выполнить план, сделать успешный кейс и в конце получить бонус. Но с Семеном особенная история, слишком уж давно они знают друг друга. Есть между ними что-то не­уловимое, ради чего она интересуется советскими синтезаторами.

Даша варит кофе. Последние веяния в диетологии объявили врагом завтрак, а не ужин, поэтому завтрак строго запрещен. Очень хочется быть красивой. Два платья на выбор — черное, которое худит, и голубое, которое толстит, зато с красивым вырезом-сердечком. В нем высокая грудь, но попа толстая. Сложный выбор. Оба платья отправляются в парогенератор. Купленный недавно дорогущий парогенератор специально придуман для неуверенной в себе Даши. По крайней мере, одежда выглядит прекрасно. Космически модный стилист-гей, жестко заколотый филлерами по самые уши, запретил носить светлое, даже трусы. А голубой цвет костюма величал «сапфи­ровым», уверяя, что это и есть главный Дашин цвет.

Даша слушает стилиста, психолога, диетолога и изредка фитнес-тренера. В планах астролог, коуч и остеопат. Еще па­ра-тройка приложений в айфоне. Совершенно необходимых, чтобы стать достойной любви.

Разделяемая многими homo концепция «справедливо­го мира» в умной Дашиной голове поселилась давно, еще в школе. Лет в семь. За послушанием следует награда. До­бро победит зло. Она будет учиться на пятерки, поступит в хороший институт, станет принцессой-профессионалом, встретит принца-профессионала, он спасет ее от самой себя, они поженятся, будут жить долго и счастливо и умрут в один день. Нескоро, лет в 120. Умом понимая всю наивность детских установок, ничего не могла поделать — они выскакивали как черт из табакерки, при каждом удобном случае. Так что в «справедливом мире» диета, терпение и трудовой под­виг обязаны влиять на поведение интересующих ее мужчин. Но почему-то не влияют.

Здравствуйте, любимые сети и мессенждеры! Поздравле­ния, искренние и дежурные слова, восхищения и пожелания. Красивые букеты, моря-океаны, тортики. Женщины поздрав­ляют публично, мужчины в личных сообщениях. Приятно. От Семена тишина. Зато письмо от московской мэрии — кра­сивая открытка с алой надписью и Юрием Долгоруким на коне. «Прочти меня, Дарья Думова». Даша широко открывает глаза — странное письмо и к тому же не открывается! От мо­сковской мэрии можно ожидать все что угодно, ну его...

Может, написать Семену самой? Пригласить к родителям на вечер?

Некоторые люди на фейсбуке поздравляют себя сами, вы­бирают удачную фотографию, говорят проникновенные слова. Зачем они так делают, будто напрашиваются? Нет, никогда. Не ее вариант. Она хочет, чтобы про ее день рождения помнили по-настоящему. И она гордая. Лучше поддержать игру, зата­иться в засаде, мокнуть под дождем, ждать, пока вылетит птич­ка. Главное — не спугнуть, выждать, пока животное потеряет бдительность, расслабится и станет добычей. Охота в бизнесе возбуждает, в отношениях с мужчинами охотник она нику­дышный. Вот бы подморозить, исчезнуть загадочно и неулови­мо, махнув хвостом. Нетерпение — ее главный грех. Несется впереди паровоза. Психолог говорит, что ее гонит тревога. И, похоже, права. Даша раньше и понятия не имела, что у нее столько тревоги.

Сколько раз подруги и журналы учили ее ждать от муж­чины первого шага и правильной последовательности атак и отступлений, но у нее не получалось. Отвратительная мучи­тельная неопределенность. Ничего не происходит, и скучно. Скучно.

Вечером семейный сбор по поводу ее юбилея. У папы с ма­мой на Фрунзенской набережной. Брат Сережа собирается сообщить всему семейству дату своей свадьбы.

Может, не ходить? Им и без нее будет прекрасно. Обсу­дят свадьбу, платье, путешествие. Наверняка все потащатся в Лондон изображать брачующихся русских аристократов. Интересно, за чей счет? Зависть и стыд не позволят рассла­биться. Они как раз недавно выяснили с Галей, что ей хочется напиваться от зависти и злости. Напиться, кстати, вариант... У нее-то женихов в очереди абсолютный ноль. Зато сама себя содержит с института, и квартиры ей от папы не досталось. Разве этим гордятся? Так, ничего особенного. Деньги она уме­ет зарабатывать, это верно. Правда, и тратит их сразу. Дорогая съемная квартира, хорошее вино, поездки...

В кабинете ее ждет шикарный букет от компании — огромные фиолетовые гортензии ничем не пахнут, но смо­треть на них приятно. Пожалуй, единственное преимущество в дне рождения женщин — тебе дарят цветы. Сегодня важные переговоры, к которым два месяца шла напряженная под­готовка. Дистрибуторы из Новосиба готовы к подписанию эксклюзива. Конечно, если удастся убедить трех пузатых бо­гатырей, что ее газированная водичка стоит упорной работы 300 цветастых машинок на сибирских просторах и торговых точках. Предварительные переговоры шли успешно, тридца­тистраничный контракт согласован, но сибиряки отличались склонностью пушитъ в последний момент. Так что мож­но ждать сюрпризов, несмотря на день рождения. Еще раз вспомнила условия. Нет, отступать некуда. Иначе не видать бонуса за сибирский эксклюзив. А бонус нужен как воздух. А чем еще ей гордиться в этом квартале?

Поздравления, машина, офис, тридцать-сорок звонков, три конференции до обеда, после обеда — переговоры с сибир­скими богатырями, испытания новой программы, которая никому не нравится. Программисты фиксили-фиксили, но ничего не исправили. Придурки.

Хоть в чем-то повезло. Из-за дня рождения удалось слить вечерний ресторан с сибирскими богатырями. В следующий раз придется тащить их в театр. Хочется есть, но нельзя — уве­ряет приложение в телефоне. Оно уже просчитало обычное папино меню и недовольно сообщает о превышении лимитов.

Запись к Гале на 18.00, время есть. Даша вызывает такси. Голубое платье уже не нравится. Оно толстое. И не сапфи­ровое. Три человека сказали четко — какой замечательный голубой цвет! Зачем она вообще слушает стилиста? Может, вместо Гали — домой и переодеться в черное? Не вариант. Пропуски оплачивались и обсуждались. Оказывалось, что она действительно «сопротивляется» терапии, не хочет об­суждать неприятное. Сначала она очень злилась на Галю, ей казалось, что психолог ее осуждает. Потом выяснилось, что она сама себя осуждает, а на психолога проецирует. Удиви­тельное открытие, неужели она так делает со всеми? Да и не хочется пропускать. Психотерапия делала ее спокойней, уве­ренней, давала надежду на лучшее. С Галей можно обсудить то, что с другими нельзя.

Кроме всего прочего, факт остается фактом — она изме­нилась. Взять под контроль выпивку пока не получается, но просвет есть... Не сразу, только через полгода появилось осоз­нание, что она обжирается и напивается не потому, что у нее нет силы воли, а потому что не может выдержать опреде­ленных эмоций. И подавляет их. Хорошие девочки из ин­теллигентных семей не показывают «плохих» чувств. Сначала Даша отказывалась наотрез от таких гипотез, но потихоньку реальность прояснялась. Что-то надо в жизни менять, но что? Время шло. Вот уже и 30 лет — Гамбургский счет и Страш­ный суд для женщин.

Надо бы переключиться, выдохнуть рабочий день, настро­иться на терапию. Подумать, о чем говорить сегодня с Галей. Иначе битый час будет жаловаться на подчиненных и началь­ников. Выпускать пар. Тридцать минут крыть матом дебилов с работы, каждый из которых считает себя лучше и умнее других. Делать дебилы ничего не умеют и не хотят. Только и норовят спихнуть все на других.

Менеджеры младшего звена вызывают у Даши приступы ярости. Сегодня на утреннем брифинге, закрыв глаза, она видела лицо борзой провинциалки Оксаны, регионального менеджера, яростно бьющееся в жестком контакте с клави­атурой, столом и монитором. Не без ее непосредственной помощи. Региональный менеджер Оксана заслужила зверское убийство за ошибки в контракте с сибиряками, на исправле­ние которых был целый месяц. Оксана все валила на юристов, юристы на Оксану — русский менеджмент во всей красе.

Раньше ей постоянно не хватало времени на терапии. Все­го час в неделю — а рассказать хочется многое. Про работу, про мужчин, про родителей, про тело... Постепенно выделялось главное. То, что важно по-настоящему.

Даша распустила густые черные волосы, старательно рас­прямляемые два раза в неделю. Скинула туфли. Отключила телефон и закрыла глаза. Концентрация на вдохах и выдохах удается с минуту, затем сознание заполняют фантазии... В них так хорошо, спокойно и счастливо. Так уютно и нежно, со­всем не так, как снаружи.

Сладостный фантазийный побег нарушает эсэмэска такси­ста: он ждет ее около офиса.

У Гали тихо, уютно. Кажется, она совсем не знает, что такое офисная жизнь. Работает на себя, без начальников, без КРI и командировок. Но каждый день слушать жалобы и ны­тье чужих людей? Бррр... Как живут люди с другим образом жизни?

Минуту они смотрят друг на друга и улыбаются: не виде­лись две недели — Даша была в командировке. На этот раз Владивосток — освоение границ империи газировки никто не отменял.

— Все. Тридцать лет. Молодость кончилась, — грустно вздохнула Даша. — Вы тоже так думаете? Вы чувствуете себя старой?

Галя поерзала. Она совсем не чувствовала себя старой.

— Сейчас нет, но в год, когда мне должно было испол­ниться 30, переживала очень. После дня рождения полегча­ло, жизнь потекла дальше... И мне хочется вас поздравить. С днем рождения! И кстати, ВОЗ говорит, что молодость те­перь до 44 лет считается.

Галя улыбается. Даша ей нравится и кажется очень краси­вой. Совсем другой, несовременной красотой. Зато в итальян­ских музеях каждая вторая картина — будто Дашин портрет. Галя, южный человек и любит яркое: черные блестящие волосы, синие морские глаза — с Даши хочется писать картины на библей­ские сюжеты. Ей очень идет голубой цвет и это платье. Особая, не московская свежесть. Эмоция. И образа, и поведения. То разрыдается за секунду, а через минуту громко смеется и ко­кетничает. Ребенок-начальник на работе. Отличница и трусиха в личной жизни. Жанр жизни — трагикомедия и истерика, как они вместе выяснили.

Даша поджимает губы. Ей сложно поверить, что Галя с ней искренна.

— Спасибо... Хорошо, конечно, что ВОЗ так щедр, но я не­навижу день рождения. Мне предъявляют счет: «Что ты сдела­ла в свои тридцать?! Чего ты добилась?» — Дашин голос стано­вится мужским и строгим. — «Что ты сделала по-настоящему хорошего? Где твои дети? Где твоя семья? Почему ты не счаст­лива?» — Библейские губы дрожат. — Раньше мне казалось, что времени много, что жизнь длинная, все как-нибудь само сложится. А пока надо больше работать! Показать, что я могу, доказать другим и себе. Мне же уже скоро сорок, а потом пятьдесят! — В голосе пробивалось отчаяние. — А у меня даже отношений нормальных не было! Я не понимаю ничего — ни в мужчинах, ни в отношениях! Часики-то тикают! Я как ста­рая дева и в старости буду жить с кошками, умру, а они меня съедят... я по телеку видела! — Даша жалела и злилась на себя одновременно.

— У меня ощущение, что это говорите не вы, а кто-то дру­гой. У вас голос даже меняется, — заметила Галя.

— Все вокруг это говорят! Папа, мама, брат, все-все! Они все стоят и спрашивают: где твой жених, где твои дети?! Часики-то тикают! У нас в роду было принято детей рано рожать, в тридцать — уже старая дева. И глаза делают сочув­ственные — будто я урод недоделанный. У всех получается, а у меня не получается! Мне мама с тринадцати лет рассказывает, что с такими бедрами, как у меня, «рожать легко». Нет чтобы рассказать, как замуж выйти! Сегодня семейный ужин. Брат Сережа объявит о свадьбе. Из Лондона приехал с балеринкой лондонской. Не хочу туда идти. Не мой праздник!

— Про их желания я понимаю, но для меня они не имеют никакого значения. Мне важны ваши.

Галя всегда спрашивала про ее желания. Непривычно. Обычно другие знали ее желания лучше ее самой.

Даша надолго замолчала. Что она хочет? Семья, дети? С детьми скучно. И страшно. Бежать от орущих младенцев — самое правильное действие. Ей казалось, что они орут: «По­могите, помогите!» И пахнут молоком и какашками.

— Я не знаю. Наверное, я не справлюсь, не могу себе пред­ставить. Это такая ответственность! Я стану толстой, как беге­мот, и из меня будет течь молоко. Меня уже тошнит!

Галя давно закончила кормить малыша грудью, но при­ятные воспоминания еще остались. И бегемотом она себя не чувствовала, скорее коровой. А ответственность... Челове­чество справляется с ней давно и беспрецедентно успешно. Женщин будто специально зомбируют всякими глупостя­ми — про здоровых матерей, про правильное материнство, про детские травмы. Про идеальную беременность. Если во все это верить — лучше никогда детей не иметь! У Гали таких клиенток — очередь. Рождение ребенка приравнялось к по­лету в космос. Такое же редкое и опасное событие. С непред­сказуемыми последствиями. Самое естественное для человека дело — размножение — потихоньку становится неестествен­ным и очень опасным. Неврозом. Ее коллега Саша Косулин вдохновенно доказывает, что все дело в регуляции. Мол, нас стало слишком много, и нежелание рожать — просто-напро­сто биологическая саморегуляция.

—  Даша, что вы чувствуете, когда говорите об этом?

— Отвращение и страх. Я боюсь не справиться. Потерять контроль. — Даша обняла подушку и спрятала от Гали гла­за. — Я знаю, сейчас вы спросите, что будет, когда я потеряю контроль. Наверное, я просто убегу или отдам ребенка маме. Разве дети — это приятно? Я всю жизнь слышала только, что с ними тяжело.

— Младенцы вызывают приятные чув­ства — они теплые, нуждаются в тебе — это приятно. От­вращение бывает тоже. И страх. Возможно, ваш страх свя­зан с ожиданиями вашей семьи. Давайте все-таки разделим ваши желания и желания вашей семьи. Они у вас на данный момент могут быть разными, — объясняла Галя. И вообще проблемы лучше решать по мере их поступления. Разве дети сейчас для вас актуальная тема?

— Да не хочу я детей!! — Даша отбросила подушку в угол дивана. — У меня карьера на взлете! Уйду в декрет — вы­паду из обоймы. Не знаю вообще, как к этому приступить... Я отношений хочу нормальных, секса, любви! А то живу как девственница! И вечное стремление доказать маме-папе, что я красивая, умная, лучше всех, иначе любить не будут!

— Ну все же не совсем девственница... — осторожно за­метила Галя.

— Да что там было-то? Мой первый секс был ужасным. У него не получалось толком. Это было очень унизительно. Потом он перестал звонить. Я решила, что ему не понрави­лось. А потом был один придурок, который оказался геем. С сайта знакомств. Признался не сразу. Голову мне моро­чил три года. Нормальным сексом это сложно назвать. Ну еще были всякие... В основном, киберсекс, ну, вы понимаете? А потом, год назад, появился Семен. То есть, он всегда был. Я его с детства знаю. Наши отцы — друзья детства, на даче вместе выросли, в «Беркуте». В детстве мы дружили, клубнику у соседей воровали, в кино ходили, на пляж. Он тоже пропал. Жил за границей, учился. Лет десять не виделись. А потом вдруг встретились на папином дне рождения, и я влюбилась. Мы ходили с ним раз в месяц в театр, в кино, иногда обедали, но о сексе — ни слова. Типа дружба...

—  Дружба.. но вы влюблены в него.

— Влюблена. С утра жду, когда он меня поздравит с днем рождения. Тишина. — Даша нахмурилась. — Может, он асексуал? Это сейчас очень популярно. Мы, правда, несколько раз целовались. Целуется он хорошо. Почему я все время выби­раю недоделанных уродов?! Ведь мне уже тридцать лет! И жду от них, что они окажутся прекрасными зайками. Как Джон­ни Депп! Клянусь, в восемнадцать мне хотелось, чтобы моим первым мужчиной был Джонни Депп! И я родила бы от него ребенка. Красивого черноглазого ребенка. Девочку!

—  А от реальных мужчин? — спросила Галя лукаво.

— В реальности таких не могу себе представить, — сказа­ла Даша. — Семен не написал мне и не позвонил. Если бы позвонил, набралась бы смелости и пригласила на день рож­дения. Но ему все равно. — Даша обидчиво молчала, поджав нижнюю губу. — Он мне сказал, что я слишком эмоциональная, представляете? И не уверен, что может меня долго выдержать. Хоть я ему и сильно нравлюсь. И всегда нравилась. Ну а что я могу с собой поделать? Я такая как есть! Мой concern в том, что нет на свете для меня мужчины, понимаете?!! Может, это вообще не мое? Что хорошего в семье, никак не пойму... Моя мама ждала три года, пока папа разведется, и дождалась на свою голову! Я так не хочу!

— А как вы хотите? — интересовалась Галя, закусывая свои ярко-рыжие волосы. Была у нее такая привычка — закусывать волосы и иногда наматывать их на нос.

— Как я хочу? — Даша задумалась на секунду — но что тут сложного? Одна из ее любимых фантазий нарисовалась мгно­венно. — Ну.. я представлю себе это так: прекрасный май­ский день. Тепло, но не жарко. Москва, весна, цветет сирень... Летящей походкой выхожу из мая, иду. По Малой Бронной. В белом сарафане, минус 10 кг, ноги длинные, голые и уже загорелые. Видно, что у меня все очень хорошо в жизни.

—  Так...

— И захожу в кафе. Нет, сначала в магазин! Я никуда не тороплюсь.

—  Вы не работаете в этот день?

— Да, пожалуй, у меня сегодня выходной. Я покупаю очень красивые туфли. Удобные белые туфли. Иду дальше: захожу в кафе или ресторан...

—  К примеру, куда?

Даша задумывается.

— Ну, пусть будет «Аист» на углу Большой Бронной и Ма­лой. Дороговато, конечно, но у меня ведь нет проблем с день­гами, верно? Там сидят красивые люди, обедают, пьют вино, курят кальяны, обсуждают важные и интересные дела. Много одиноких мужчин. Один из них ждет меня.

— Судьбоносная встреча? — Галина бровь драматически поднимается.

—  Да-да, конечно! Вы же знаете, я люблю как в кино.

—  А за столиками голливудские актеры. — Галя смеется.

— Нет! Джонни Депп в прошлом! — Даша делает реши­тельный жест рукой. — Пусть это будет... — Даша недоуменно замолкает. Картинка не всплывает.

—  Да-да, как же выглядит принц нашего времени.

— Он, наверное, похож на Марлона Брандо или на моего папу, средних лет... когда он уже стал взрослым дядей, но не превратился еще в старика. Волевой подбородок, широкие плечи, серьезный взгляд. Уверен в себе. Добрый. Сразу вид­но, мужчина! Бабушка про таких говорит: «от него мужиком пахнет».

—  Сколько ему лет?

—  Пусть будет старше меня! Лет на пять. Богатый, красивый.

—  Женатый?

—  Нет! Ни за что! Такие под запретом!

— Итак, Марлон Брандо или папа, средних лет, волевой подбородок, широкие плечи, богатый и неженатый. Ни разу не женатый? — удивлялась Галя.

— Да, действительно, нереально. Ну, ладно... Пусть будет женатый, но давно, в молодости — коротко и неудачно, а по­том работа, работа, работа, и не было у него времени, как у меня, например.

—  А дети?

— Нет!!! Пусть не будет детей! Это еще хуже бывшей жены! Ко мне всю жизнь брат старший ревнует.

— Итак, что же у нас есть: Марлон Брандо, лет тридцати пяти, один раз коротко женатый, неудачно, при этом богатый и уверенный в себе — как у такого человека не могло быть детей? Это странно. Может, у него со здоровьем проблемы? — предположила Галя.

— Нет! Что вы! Все у него нормально со здоровьем! У него должны быть прекрасные дети, это же отец моих наследни­ков, наследников моего отца, Михаила Дмитриевича!

Даша слегка покраснела и моментально расстроилась.

— Все это ерунда! Не вариант! Что вы думаете, я не по­нимаю? Я же не дура! — Библейские губы опять задрожа­ли. — Нужен такой человек, который заметит меня, который захочет быть со мной, которого я не буду бояться. Я хочу нравиться. И не нужны дети. Я с собой разобраться не могу, а с детьми и подавно.

Время сессии заканчивалось, и Даша была этому рада, ей не хотелось развивать опасную тему. Дело вполне может кон­читься слезами и опухшим носом на вечер. Толстое платье и опухшее лицо — то, что нужно для тридцатилетия.

Но Галя неожиданно спросила:

— А если бы с Семеном была определенность в отноше­ниях, он бы смог сделать наследников Михаилу Дмитриевичу?

— Хороший вопрос. Я, кстати, никогда об этом не думала. Как ни странно. Он симпатичный, в моем вкусе, лохматый такой. Борода у него модная, как у лесоруба... Галя, вы любите вселять в меня надежды, уж не знаю зачем!

Даша заулыбалась, сама не понимая, почему на душе стало легче. Они тепло попрощались.

Выйдя из кабинета, опять заглянула в инет: сообщений от Семена нет. Зато поздравление от бывшего: задорное за­игрывание пиарщика, с которым переспала пару лет назад, после чего он исчез в неизвестном направлении. И приятно, и послать хочется. Как всегда, впрочем. Опять загуляло же­лание написать и пригласить Семена. Вот бы все удивились, приди она с ним к родителям. Василий Петрович не знает ничего, папа не знает. Знать, по правде, нечего. Если она решится, вдруг он откажет? Неужели даже с днем рожде­ния не поздравит? Ведь написано крупными буквами, что день рождения именно сегодня! Как так можно? За что? Что с ней не так? Почему она позволяет так с собой обращаться?

Ладно, хватит мечтать, дуреха. Если у тебя сегодня день рождения — ничего это не значит. Если тебя не любят, то день рождения ничего не изменит. Пора к родителям на Фрунзен­скую.

Сталинский дом с видом на Нескучный сад, речку и Гараж собрал всю семью и ближний круг. Когда она пришла, большая и громкая компания усаживалась за стол Специальные дере­вянные вставки, которые использовали на больших приемах, превращали стол в гигантское животное, распластавшееся по всей столовой. К нему еще присоединяли маленький столик для детей, прятавшийся под общей скатертью. В Дашином дет­стве маленький столик ставили отдельно. Но модное помеша­тельство на детях не обошло стороной и это консервативное семейство — дети и взрослые слились за общим столом.

Руководит всем папа — Михаил Дмитриевич Думов. Даша унаследовала от него цвет волос, эмоциональность и потреб­ность в доминировании. Михаил Дмитриевич — потомственный историк и специалист по роли личности в истории. Уважаемый профессор пережил серьезную эволюцию: начав с толстовского провиденциализма, пришел к совершенно противоположным взглядам, буквально влюбляясь в каждого из тиранов, о кото­ром писал очередную книжку, возвеличивая их роль без всякой меры. К пенсии увлекся альтернативной историей — фанта­зиями о том, как было бы, если бы не было Сталина, Гитлера и иже с ними.

Страстное увлечение большими личностями сочеталось в нем с не менее сильными чувствами к женскому полу. Предпочитал тоненьких, нежных блондинок с богатым вооб­ражением. Женат был дважды. Первый раз женился рано, как честный человек «по залету». В двадцать лет, на третьем кур­се, окольцованный Михаил Дмитриевич стал отцом старшего Дашиного брата — Сережи. Скороспелая женитьба не позво­лила утолить большие потребности его романтичной натуры. Каждая встреча с очередной нимфой с истфака или филфака (для разнообразия) кончалась бурным романом и долгой свя­зью. Ни женщины, ни тираны не успокаивали вечно ищуще­го Михаила Дмитриевича. Напротив, тираны и женщины образовывали сложную систему человеческих отношений, с которой Михаил Дмитриевич управлялся виртуозно, но не был ей доволен. По большому счету, он хотел только одного — чтобы все любили его и друг друга. Его больше. Женщин предпочитал исключи­тельно хороших и преданных, ангельское терпение которых можно испытывать годами.

В детстве Даше натура отца казалась ужасно благородной. Она, как многие девочки, отца обожала, мечтала выйти за него замуж и ревновала к первой семье, сводному брату, матери, студентам и аспиранткам. Мечтала, чтобы папа гордился ею, хвалил и во всем поддерживал. Но потихоньку, ближе к трид­цати, отец начал вызывать совсем другие чувства. Его нытье про любовь перестало восхищать, а наличие постоянных любовниц, о которых Даша знала, но вынуждена была скрывать от ма­тери, вызывало море отвращения, переходящего в ненависть, и постепенно вызрело в убеждение, что именно отец виноват в ее личных неудачах и разочарованиях.

Все, что он говорил и делал якобы для ее блага, казалось желанием подавить ее. Те­перь добрые намерения отца выглядели ненастоящими, лжи­выми и предательскими. Хорошая девочка Даша не решалась перечить отцу — в прошлом остались шесть лет ненавистной музыкальной школы и глупый французский язык, необходи­мый лишь для выяснения кулинарных изысков. Дальше — больше: папа настоял на социологическом, а ей хотелось на юридический. Дореволюционные адвокаты в своих пламенных выступлениях сводили юную Дашу с ума. Достоевский, люби­мый писатель юности, описал судебный процесс над Дмитрием Карамазовым столь волнительно, что вызвал в душе черново­лосой отличницы желание стать хорошим адвокатом, посвя­тив жизнь исправлению несправедливостей российского права и оправданию невиновных героев. Но папа презирал юристов, обзывал их стряпчими и жуликами, а при слове «справедли­вость» фыркал и многозначительно вспоминал самую справед­ливую в мире Сталинскую конституцию. У Даши не находи­лось аргументов. Она так и не научилась говорить ему ««нет».

Единственная выигранная у отца битва — бросить аспирантуру ради работы. Сейчас она объясняет Гале ту важную победу исключительно заинтересованностью родителей в ее доходах, а вовсе не уважением к ее выбору. Галя в ответ предполагает, что к тридцати Дашу наконец-то посетил переходный возраст, отвержение родительских ценностей и поиск своих собствен­ных. Процесс тревожный и не сказать, чтобы приятный, но, к сожалению, совершенно необходимый, раз уж ей так хочется удачи в личной жизни. Успокаивает, что ситуация типична для ее поколения. Такова норма — оттягивать взросление.

Страшное психологическое слово «сепарация» звучит как приговор, ясный и обжалованию не подлежащий. Но как? Как перестать видеть в других людях отцовскую тень, одо­брение и любовь которой заслуживается послушанием? Как смириться с проигрышем женственной матери, на которую она не похожа ни капли? Стать «плохой» дочерью, зажить своей жизнью. Ей так одиноко, а родители есть родители и никогда не бросят.

Михаил Дмитриевич не подозревал о таких изменениях в дочери. После шестидесятилетия он и сам вошел в кризис, все чаще чувствуя тревогу, непонятную тоску и раздражение.

Ему не нравилось, как он выглядит, то и дело появлялись новые неприятные болячки. Обладая прекрасным зрением, никак не мог смириться с тем, что пора одеть очки, постоян­но терял их, пока жена не повесила на веревочку. Жалко жаловался дочери, что ему повесили очки на веревочке, как вешают на резиночку детские варежки. Стал выпивать чаще и тоскливее. В нетрезвом виде звонил дочери с долгими раз­говорами-лекциями — в основном о разнообразных Дашиных предках. Даша ставила папу на громкую связь и, не слушая, делала свои дела. Михаил Дмитриевич с дотошностью препо­давателя выводил выгодную мораль — важно уважать родите­лей и заботиться о них, пока они живы.

Он рассказывал про своего отца — военного историка, уце­левшего во время сталинских репрессий и сумевшего полу­чить квартиру на Фрунзенской набережной. Про учителей русского языка, производителей охотничьих ружей, портных и одного политрука. Михаил Дмитриевич с трепетом от­носился к черно-белым фотографиям предков. Развесил их в красивых рамках по стенам своего большого кабинета и с гордостью демонстрировал всем новым гостям, рассказывая о каждой фотографии, путаясь в деталях и обстоятельствах, но вдохновенно и с большим почтением. Половину придумывал. Как казалось дочери.

Почитание предков — по большому счету самая автори­тетная среди homo религия, стала сознательным выбором Михаила Дмитриевича. Иногда, здороваясь с мертвыми род­ственниками, кому повезло сделать достаточно фотографий, чтобы не затеряться в прошлом столетии, Михаил Дмитри­евич ощущал весь груз ответственности за судьбу рода. Ему хотелось, чтобы предки были довольны. Чем ближе к возрасту мудрости, тем большее беспокойство мучило душу Михаила Дмитриевича. Кто из потомков поставит его фото на полоч­ку? Будут ли о нем вспоминать и какими словами? Михаил Дмитриевич не знал, кому довериться, поскольку семейной системой, которую он создал, мог управлять только он сам. Старая библейская история о передаче отцовского благосло­вения разыгрывалась на фоне русско-украинского кризиса, возвращения Крыма, падения рубля и жарких дискуссий об исторической судьбе Российского государства.

Дашу разговоры-лекции злили, семейные истории она слу­шала в пол-уха, ей казалось, что от нее требуют вернуть отцу долг, но она не чувствовала себя должной. Наоборот, винила отца во всем. Да и как это сделать, пока не создана своя семья? Воображаемый избранник должен обладать сходным отношением к семье и жизни, а также внушать непреодоли­мое биологическое стремление соединить их фенотипические признаки и ценности родов в одно целое. Нерешаемая задача.

Но вернемся к столу! Скоро подадут главное блюдо. Да­шина мама суетится с приборами и чистыми тарелками. Мама — классический пример идеальной женщины — мяг­кой и женственной. Счастливый номер два, высидевший три года в засаде, а точнее, в конспиративной квартире, пока Ми­хаил Дмитриевич страдал, не решаясь развестись. Та самая любовница, построившая свое нечестное счастье. Долгие годы мама восхищалась мужем от души. Он стал для нее не про­сто мужчиной, а учителем, наставником и отчасти великим человеком, с которым ей повезло жить рядом. Если Михаил Дмитриевич с пьедестала слетал, она брала его, тщательно вы­тирала, отряхивала и ставила на место. Годами делала вид, что не знает о его изменах.

Как мама это выдерживала, Даша не понимала, но не любила ее за унижение, которое с ней разделяла. В унижении никакого благородства не находилось. И больше всего Даша боялась стать такой же. В мужском до­минировании много приятного, если умеешь его терпеть, но вот только позиция Михаила Дмитриевича соблазняла куда больше. Да и времена изменились, матриархат если не на дворе, то уже громко стучится в ворота. От мамы и бабушки ей хотелось взять главное — феноменальную живучесть. Жи­вучесть женщин, которые выживали в любых условиях и не боялись трудностей.

Иногда, сидя на переговорах с клиентами из Сибири, она с удовольствием находила в себе ту самую русскую бабу, кото­рая и коня остановит, и в горящую избу войдет. И обязатель­но выживет в любой кризис. Дашина бабушка по материн­ской линии — стальной характер победившего фашизм поко­ления — не любит жаловаться и с трудом переносит интелли­гентское нытье ученого зятя. И Дашины рассказы о сложной жизни в нулевые обрывает своими — голодная эвакуация, после войны вчетвером в одной маленькой комнате, а дед по­сле войны еще и товарища фронтового к себе позвал жить. У того даже следа от родной деревни не осталось, некуда воз­вращаться. О том, как в 90-е Михаилу Дмитриевичу и маме прекратили платить зарплату и жили они всей семьей с ее «никому теперь не нужного» огорода. Были довольны и на судьбу не роптали, а вы сейчас еду выкидываете ведрами...

Бабушка не хлопочет, сидит в любимом антикварном крес­ле с черными лебедями, размышляя, выпить ли с ухой рюмку водки. Очень хочется. Она неважно себя чувствует последнее время и вынуждена переехать к дочери. Забот меньше, но приходится терпеть зятя. Учитывая их небольшую разницу в возрасте, всего-то пятнадцать лет, выносят они друг друга с трудом. У бабушки высокий моральный ценз по отношению к мужчинам, и ему соответствует лишь один мужчина — дав­но покойный муж, тихий человек и ответственный работник советской школы. А зять Михаил Дмитриевич — бабник и недостой­ный человек, «блестяшка с гнильцой» — именно эту характе­ристику зятя она сообщает своим подружкам на даче. Мама мечется между ними, перед всеми виноватая.

Бабушка — любимый Дашин человек. Лучшие детские вос­поминания связаны именно с ней — вкусно пожаренные чер­ные семечки с солью, самые нежные в мире куриные кот­леты с картошкой-соломкой на чугунной сковороде, особый уютный запах детского крема и леденцов. Бабушка не боялась болезней, поражая маленькую Дашу презрением к лекар­ствам, привычкой обливаться водой со льдом и делать зарядку каждый день, несмотря ни на какие недомогания. Стальной характер и воля к победе любой ценой.

Очутившись в одной семье, столь разные характеры — Ми­хаил Дмитриевич и бабушка — противостояли друг другу во всем. Бабушкино «от сумы не зарекайся», «лучшее — враг хорошего» и тому подобные мудрости выводили Михаила Дмитриевича из себя. Со свойственным интеллектуалам вы­сокомерием, достойным он считал лишь умственный труд, и ставшая нарицательной «бабка в деревне» не должна была служить для Даши авторитетом. В детстве она не понимала, почему папа становится особо придирчив после каникул у ба­бушки. Михаил Дмитриевич морщил нос и слышал у Даши «отчетливый деревенский прононс», а щелканье семечек счи­тал действием исключительно неприличным.

Маме помогает накрывать на стол ее младшая сестра, точ­нее, она хотела бы помогать, но годовалый пупс женского пола в платье-пирожном, увенчанном розовым жабо, начи­нает пищать, как только она делает попытку оставить его на руках Михаила Дмитриевича. Михаил Дмитриевич признает в детях людей лишь с появлением осмысленной речи, а пока с ними нельзя обсудить хотя бы «Слово о полку Игореве», старается поскорее отделаться. На самом деле боится уро­нить, ибо исполняется панического ужаса от детского крика. Мамину сестру все жалеют: в прошлом году умер от рака ее муж, но взамен родилась внучка, ставшая утешением и боль­шой любовью. Дашина мама вздыхает и завидует — лучше бы она возилась с внуками, чем выдерживала старческие де­прессии Михаила Дмитриевича. А Даша надежд на внуков не подает и говорит лишь о работе.

По левую руку от Даши устроился Василий Петрович Ми­хайлов, сосед по дачному кооперативу «Беркут», папин друг детства и по совместительству — отец Семена. Мужчины — закадычные друзья, став успешными профессионалами в своих об­ластях, соревновались во всем и всегда, что делало их отноше­ния непростыми, но весьма прочными. Буквально «с горшка» затеяв нескончаемый философский диалог, друзья обожали спорить. Вот и на женщин смотрели совсем по-разному. Ми­хаил Дмитриевич имел неисчерпаемые ресурсы обожания, а Василий Петрович после развода с Кариной Николаевной, «особенной женщиной», жил одиночкой и на многочислен­ные попытки старого друга познакомить его с «феноменально красивой» и «очень умненькой» девушкой отвечал отказами. Михаил Дмитриевич дразнил друга «моногамным романти­ком», а Карину Николаевну побаивался.

В итоге, постигая в очередной работе феномен тоталитаризма, пришел к уди­вительному выводу, что любовь к одной женщине, в сущности, своей ничем не отличается от сознания, ищущего абсолютной власти. Верность и тоталитаризм — явления одного порядка. Михаил Дмитриевич был в восторге от того, что разгадал Ва­силия Петровича, и утверждал, что тот любит Карину Нико­лаевну, как любят Сталина. Смеялся и называл «каринистом».

Василий Петрович обижался, а потом перестал, парировав ло­гичными рассуждениями о любвеобильности Михаила Дми­триевича как проявлении ненасытной тяги к потреблению и примитивному азиатскому капитализму. Такие разговоры они вели, конечно, не на семейных сборищах.

Брат Сережа сидит на другом конце стола, не отрывая глаз от привезенной из Англии невесты. Убедительные отцовские речи про тоталитарный выбор России произвели должное впе­чатление на Сережино сознание. После института он нашел у себя «европейский ген» и уехал в Европу, сделав то, на что так и не решился Михаил Дмитриевич. Оправдал научные надеж­ды отца и на данный момент обретался в Оксфорде молодым профессором антропологии. Там он и встретил свою невесту — балерину, дочь новых русских эмигрантов буржуазной волны. На людях Михаил Дмитриевич сыном гордится, но втайне пе­реживает его отъезд как предательство. Это переживание на­столько не совпадало с декларацией всей жизни, что в общение с сыном прочно вошло напряжение и неудовлетворенность. Михаил Дмитриевич принципиально не учился звонить по ин­тернету, а телефонные звонки оказывались ужасно дороги и после пары минут беседы на это тактично указывалось.

Даша, наоборот, рада старшему брату. Бросается ему на шею и крепко обнимает, щупает, замечает новые морщин­ки и модный вельветовый пиджак. Шутит над Сережиной английскостью и предлагает заняться наконец шпионажем в пользу Родины, искупить, так сказать, грехи. Придирчиво осматривает английскую невесту. Против ожидания русская балерина ей нравится, за что получает троекратный поцелуй в неевропейском стандарте. Дашин любимый приемчик — жаркие поцелуи с иностранцами — те сразу начинают думать об «особой» русской душевности-дикости и теряют бдитель­ность. Даша без брата скучает и хотела бы, чтобы он вернулся домой. Но у Сережи таких планов нет. Тут они плохо пони­мают друг друга.

Итак, вся компания шумно устраивается за столом. Когда же, наконец, можно будет спокойно поесть?! Даша садится в честь дня рождения во главе стола, выпивает залпом пол­ный бокал красного и рассматривает картину в целом. Родное семейство — тут каждый показывает, кто ты таков и каковы твои перспективы, а все вместе отражают тебя будто в огром­ном зеркале.

Мужчины громко обсуждают развал российской науки и интриги вокруг выборов в Академии, сплетничают о неиз­вестных директорах институтов и главах комиссий, лакомых грантах и важных конференциях. Наконец, Михаил Дмитри­евич удаляется на кухню и появляется через пять минут, эф­фектно неся свое знаменитое фирменное блюдо — царскую уху. Он варил ее целую вечность, загружая и вынимая множе­ство разных рыб, добавлял что-то и пришептывал, подливал шампанское для нужного цвета и каждый раз сокрушался, что черная икра стала такой дорогой. Ей бы в черной дыре под названием царская уха — самое место. В лучшие времена папа вообще не пускал маму на кухню. Попасть на царскую уху считалось удачей. Уху, как королеву, ставили в центр стола в старинной фарфоровой супнице. Михаил Дмитриевич раз­ливал ее по тарелкам собственноручно, заботясь, чтобы каж­дому достался хороший кусочек. Даша обожала папину уху. Пожалуй, лучший подарок на день рождения — улыбнулась она, крякнув от ледяной водки, сопровождающей уху в обя­зательном порядке.

Василий Петрович любит говорить тосты. Уже подняв рюмку, он с минуту рассматривает Дашу, которую, как все в семье, называет детским именем Дуся.

— Дорогая Дуся! Тот день, когда ты родилась, я помню, будто он был вчера! Твой папа почти успел закончить ремонт к твоему рождению, и мы тащили сюда огромный шкаф! Мы как раз дотащили его до третьего этажа, и тут соседи крик­нули, что звонили из роддома. Ты родилась. Твой папа был так счастлив, что уронил шкаф мне на голову! Он очень хотел девочку. И я тоже! Мы его еле дотащили, шкаф этот, кстати.

Даша улыбалась, хоть и слышала эту историю не единож­ды, а внутренне произнесла: «Зато потом обломались — из Дуси вышел мальчик. И шкаф не зря уронил — уже тогда предчувствовал, что ничего хорошего из меня не выйдет».

— Потом ты росла, росла и превратилась в прекрасную... женщину — умную, сильную женщину, которой мы все гор­димся и ставим тебя в пример! — Василий Петрович в конце даже слегка прослезился.

«Раз в году можно и меня в пример поставить, чего уж, толерантность — наше все». Даша не удержалась и хлопнула еще стопку.

— И я от всего сердца хочу пожелать тебе уже перестать так много работать, встретить любовь, создать крепкую семью и подарить папе с мамой наследников!

За столом захлопали и задакали. Дашу слегка повело.

«Да, прямо сейчас выйду из-за стола, пойду на кухню, трах­ну сама себя и сразу рожу пяток детишек, чтобы вы все были счастливы».

Гости продолжали есть уху, время от времени раздавался очередной восхищенный комплимент и требования рецепта. Михаил Дмитриевич сто раз его рассказывал, но кроме него никто заняться царской ухой не осмеливался. Английская не­веста хоть и была русского происхождения, с Сережей гово­рила на английском и из русских супов знала только борщ. Тщетно пробовала отказаться от странного рыбного супа, но семейное насилие сделало свое дело — она сделала вид, что от­хлебнула водки и попробовала ложечку бульона. Даша уловила вежливое отвращение на тонком лице, и Сережина невеста ей сразу разонравилась.

«Как можно быть такой дурой? Делать вид, что ешь и пьешь... Дура».

Тем временем застольная беседа с достоинств ухи пере­текла на обсуждение очередной монографии Сережи о про­блемах родства в современном мире. Долго спорили на жи­вотрепещущую тему — является жена истинным родствен­ником мужа или нет. Мнения разделились. Одни говорили: с женой можно развестись и перестать общаться навсегда, и вообще, она представитель другой семьи и рода и поэтому по определению враждебна — значит, жена — не родственник. Другие утверждали, что жена и муж — самые что ни на есть подлинные родственники, «одна сатана» и вообще заговор «против всех». Доказывали, что связь остается и после развода и, мол, «бывших не бывает». Все соглашались с мыслью Ми­хаила Дмитриевича, что, если родственники терпят друг друга такими, какими они есть, — это есть главный критерий род­ства, поэтому и жена с мужем тоже родные.

Брат Сережа настаивал на магистральной мысли своей последней книги: есть лишь один критерий современного родства — устойчивая поддержка связей и обмен ресурсами. «Нет связи — нет родства», — категорично настаивал моло­дой антрополог. Приводил в пример типичные истории горо­жан, запертых в нуклеарных семьях как в тюрьмах, одиноких стариков, навсегда отвергнутых братьев и сестер, несмешные истории о дележке наследства, после которой от семей оста­ются одни руины, кровопролитных разводов, наглядно пока­зывающих детям весь ужас и беспросветность брачных уз. Все эти истории говорили лишь об одном — о потере связей и родства, об ослаблении и дроблении рода.

Даша, о которой все позабыли, встрепенулась на горя­чей фразе Михаила Дмитриевича: «Вот так живешь, живешь и приходишь к тому, что ничего важнее семьи нет на свете! Если с женой есть совместные дети — она родственник — однозначно! Дети — самая сильная связь!»

Нетрезво покачиваясь на волнах отцовского откровения, Даша неожиданно вынырнула из внутреннего мира во внеш­ний. Слова отца прозвучали лицемерной ложью: а бывшие жены, любовницы и их дети, интересно, — родственники?!! Comeon! А почему тогда их нет за этим прекрасным столом? Почему их не пригласили сегодня сюда есть царскую уху?! Где же эти гребаные связи?!

В этот момент уха окончательно устроилась в желудке, и именинница почувствовала, что опьянела. В теле стало тепло и расслабленно. Однако из глубины поднималась горькая оби­да. Почему на нее никто не обращает внимания? Вообще-то сегодня ее день рождения!

Словно в ответ на обиженные мысли поднялся папа с бо­калом в руках. К этому моменту уха сделалась историей, и все внимание обратилось к огромной бараньей ноге, запеченной Михаилом Дмитриевичем затейливо в травках и овощах. Ва­силий Петрович любезно налил Даше полный бокал вина. Смутно мелькнула мысль: хорошо бы пропустить — после водки вино шло тяжело, но контрмысль: сегодня ее день рож­дения, и она имеет право выпить много — заставила ощу­тить удовольствие в руке от тяжелого хрустального бокала.

Мама этими бокалами очень гордилась, и Даше хотелось та­кие же. На первые бонусы купила сразу двенадцать цветных старинных бокалов, запомнив приятное чувство, что может позволить себе сразу двенадцать, а не высчитывать и собирать по одному, как мама. Все же зарабатывать больше родителей приятно. Правда, она пользуется в основном одним, пурпур­ным. Для себя. Зато каждый день, а мама только по особым случаям.

Михаил Дмитриевич, вдохновленный успехом ухи и бара­ньей ноги, захмелевший и добрый, встает напротив Даши:

— Дорогая моя Дусенька, любимая моя дочка! Вот ты и ста­ла взрослой. Тебе, страшно сказать, 30 лет! Я иногда смотрю на тебя и вижу еще маленькой девочкой. Ты родилась такой крошечной, ела, как котенок. Мне казалось, ты есть-то начала только в школе, правда, мама?

Мама молча улыбнулась, кивнув. В мужниной пьесе у нее мало слов.

— А ты помнишь битву титанов — пианино и француз­ский? Ты так хорошо играла на пианино, настоящий талант!

Папины слова укололи сразу, с первого слова.

«А выросла жирная бездарность, понятно, можно не про­должать!»

— Я так мечтал, чтобы ты пошла по моим стопам, ты была необыкновенно умной, одаренной девочкой! И твою диссер­тацию я до сих пор оплакиваю!

«О Боже, только не это! О-пла-ки-ваю дис-серта-цию! Меня сейчас стошнит!»

Вслух сказала:

— Ну ладно тебе, пап, какая диссертация? Я даже тему свою не помню!

— Зато я помню! «Сдвиг ценностной парадигмы в россий­ском обществе на стыке тысячелетий». Очень важная была тема! Может быть, ты еще порадуешь нас, когда продашь всю газированную воду на земле.

За столом засмеялись. Брат Сережа добавил:

— Это невозможно! Есть вещи, которые невозможно про­дать до конца! Дуся будет продавать ее вечно!

«Как смешно! До колик!»

— Но все это ерунда по сравнению с моим главным тебе пожеланием: я очень хочу, нет, я требую, чтобы ты нашла себе достойную пару и подарила нам с мамой внуков! И желатель­но поскорее — пока я еще хоть что-то соображаю!

Михаил Дмитриевич подошел к Даше и театрально, будто Даша первый раз видела детей, показал рукой на спящую и вспотевшую, одетую в ужасающее розовое жабо, внучку ма­миной сестры.

— Вот смотри, какие замечательные дети рождаются в на­шей семье!

Даша совсем расстроилась, силы удерживать оборону за­канчивались. Неужели папа не понимает, что унижает ее при всех?

Гости выпили и заговорили о своем. Даша выдохнула и, чтобы отвлечься, достала телефон заглянуть в сети. На часах десять вечера, ее день рождения подходит к концу, а муж­чина, на которого она возлагала так много надежд, даже не удосужился ее поздравить. В сердце без жалости поковыря­лись гадкими железяками. Настроение окончательно рухнуло. Даша налила еще вина.

Настало время десерта, и разговоры перешли на политику. Михаил Дмитриевич и Василий Петрович уже говорили гром­че обычного, но все еще сидели в креслах.

— Будет, будет война! Всегда все кончается войной. Тирану без войны никуда. Некуда развиваться! Сначала Крым, потом Донбасс, потом что? Мы будем вести войны еще лет двадцать и вы, вы, — Михаил Дмитриевич поочередно тыкал пальцем на Сережу и Дашу, — все это оплатите своими жизнями!

Михаил Дмитриевич, положивший жизнь на изучение ти­ранов, как и положено увлеченному специалисту, тиранию видел везде, кроме как в себе самом. Василий Петрович воз­ражал:

— Мишка, дорогой, что ты говоришь? Да кто тиран?! Это Путин — тиран? Только потому, что он правит чуть дольше и все помнят, как его зовут? А то, что Меркель правит столько же, тебя не смущает? А ситуация в Штатах? Неужели ты не видишь, что происходит? Мир в хаосе, сплошная неопреде­ленность! Миру нужны точки опоры! Это смешно, но он стал опорой для многих! Его можно бояться, ненавидеть, любить, знать, как его зовут, в конце концов! Зачем его называют са­мым влиятельным политиком мира?! Это же провокация, его накачивают энергией специально!

Василий Петрович, убежденный государственник, роль лич­ности в истории почитал главной, а Путина обожал. Вслух се­товал только, что тот не женат. Мол, неженатый лидер слиш­ком привлекает внимание всех женщин мира, и это создает сложную историко-биологическую турбулентность. Про себя думал ровно наоборот, гордясь своим и путинским холостячеством.

— Во-о-т! Все, что ты говоришь, и доказывает, что будет вой­на! Лучше войны ничего энергию не накачивает и не струк­турирует! Но он ее хочет, он хочет принять вызов! Он вырос, окреп, он хочет большего! Ему нужна война, чтобы оставаться у власти вечно. А что потом? Что потом? Скажи мне, что по­том, кто его сменит? Революция? Хаос? Феодальная раздро­бленность? — Михаил Дмитриевич уже подскочил к старому другу вплотную и прожигал того своими яркими, совсем не стариковскими глазами.

Василий Петрович и сам завелся, но старался сдерживать­ся. После того как Россия в очередной раз приросла Крымом, друзья не разговаривали друг с другом полгода.

— Большая война никому не нужна! У всех своих проблем по горло. Ты вообще понимаешь, где ты живешь? Мы обя­заны иметь мощную армию. Тирану, кстати, удалось создать профессиональную армию, способную современно воевать! И, кстати, военные бюджеты американцев — это совсем другие суммы. Зачем же, ответь, твоему идеальному демократическо­му обществу такая невье...ая армия?! — Неприличное слово иногда нет-нет, да и срывалось с губ Василия Петровича.

Мамина сестра демонстративно закатила глаза, показав на розовое жабо. Василий Петрович недоуменно пожал плечами: «Что вы так испугались? Это ведь просто слова... А девочка их не понимает».

— Ты хочешь, видимо, голодать на старости лет! Мало тебе в детстве голода было. Эти санкции нас погубят! Низкие цены на нефть развалили Советский Союз, как ты помнишь! На­род взбунтуется, и придется давить. Поверь мне, я всю жизнь посвятил этому вопросу. Начать давить гораздо проще, чем кажется! Понимаешь, Васька, тут не надо ничего нового при­думывать, все эти рецепты работают со времен царя Гороха. Это просто как дважды два!

Михаил Дмитриевич сел за стол, разлил водку на двоих, как будто за столом больше никого не было. Друзья чокнулись и выпили.

— Союз развалила не дешевая нефть, а предательская элита, как ты помнишь! — парировал Василий Петрович. — Мы обя­заны слезть с нефтяной иглы, обязаны! Так и должно быть! Ты когда-нибудь видел, как страшно и плохо героиновым нарко­манам, когда их с иглы снимают? Они орут, корчатся, потеют и блюют. И согласны на все. Бежать, убивать и предавать. Все от страха и боли! Вот и тебе страшно, что не будет очередной нефтяной дозы — не будет гранта, который можно будет та­лантливо распределить, не будет отпуска в Европе, не будет нового холодильника. Тебе просто страшно, что дозы не будет. Вот и вся правда.

Василий Петрович сказал то, что думал. Потом продолжил:

— К интересам страны и народа это никакого отношения не имеет! В интересах народа слезть с иглы и зажить в реаль­ности. Зажить здоровой жизнью! Обрабатывать землю, кор­мить себя самим. И смотри, как все изменилось — мог ли ты представить себе еще недавно, что будешь выбирать между фермерскими хозяйствами, чтобы курицу купить? Россия всегда была аграрной страной, и это правильно!

Василий Петрович говорил спокойным голосом, но на дне интонации плескалось настолько осязаемое чувство собствен­ной правоты и веры, что Михаил Дмитриевич растерялся, хоть и уверен, что друг говорит полную чушь. Желать России аграр­ной судьбы мог только полный дурак, и фермерская курица его не убеждает, хоть и очень вкусна.

  Даша выбралась из-за стола: хочется проветриться. И от разговоров тошнит. Завернувшись в пальто, вышла на балкон и закурила стрелянную у мамы сигарету. Дует северный ветер, Даша запахивает пальто поглубже. Ровно напротив, в Нескуч­ном саду, приятно сияет аристократическое кафе. «Вот там бы жить!» — мечтала Даша в детстве. Быть дочкой известного московского графа, живущего в окружении true благородной семьи, где не врут, не разводятся, не изменяют, не теряют достоинство, где есть снисхождение и любовь. Где не спорят о политике до крика. Нормальные люди в нормальной семье.

Нескучный особняк парит над речкой и приглашает меч­тать. Даша вздохнула, щелчком выкинула недокуренную сига­рету, проследив, как она улетает в темные бездны, и вернулась в шумную гостиную. Россияспасительный разговор близится к развязке. Василий Петрович в ударе:

— И даже если мы будем воевать — это нормально! К со­жалению, мы, люди, или как ты, Сережа, говоришь, homo, не научились пока решать все проблемы мирным путем. Мы же животные, в конце концов...

Василий Петрович устало сел обратно за стол и посмотрел Михаилу Дмитриевичу прямо в глаза.

— Мишка, ну ты же историк, ну неужели ты не видишь, что происходит? Ведь происходит то, что происходит всег­да! Нас опять просят выполнить свою историческую миссию и объединить Восток и Запад. Нас просто заставляют сделать свою обычную работу! Мы сильно качнулись в сторону Запа­да последние четверть века — законы, нравы, ценности. По­набрались всего — надо бы переварить... А для этого нужна изоляция. Это неизбежно. Может, люди хоть по своей стране поездят, увидят ее... Поймут, вообще, где и с кем живут! По­сле перестройки, этой катастрофы, у нас опять есть шанс.

Михаил Дмитриевич обиженно махнул рукой.

—  Какой же ты идеалист, Васька! Какой шанс у нас есть?

— Мишка, ты никогда не понимал самого главного... Мы несем миру православие. Саму суть христианства. Мы проти­востоим глобальному проекту. Американцы возомнили себя избранным народом, дело обычное, с многими народами это уже случалось... Они извратили саму суть Христа. Их Христос с Библией в руках и с камнем за пазухой. В них нет свободы, нет истинной любви. Только корысть и отвратительный праг­матизм. «Истинная любовь не ищет своего, не мыслит зла...»

Михаил Дмитриевич смотрел на друга сокрушенно. Быв­ший коммунист Василий Петрович любил в пылу спора гуглить цитаты из Библии, кричать об «истинной любви», становясь вдохновенным проповедником борьбы со зве­риным рылом либерализма. На пике политического оргаз­ма Василий Петрович легко превращал Христа в Маркса, а Энгельса — в апостола Петра. А Михаил Дмитриевич не мог удержаться от того, чтобы поддеть друга и спросить его, соответствует ли распределение последнего государственного заказа для его конторы новозаветным принципам и апрель­ским тезисам. После они надолго ссорились.

Даша вполуха слушала их разговор. Скука смертная. Она ненавидит споры о политике, медицинских реформах, выбо­рах и протесте. Особенно когда спорят папа и Василий Пе­трович. В какой-то момент они перестают замечать кого-то кроме себя, начинают краснеть, пить, не закусывая, и кричать. Сокрушительные аргументы их не убеждают, поэтому в ход идут пафос, оскорбления и эмоциональный шантаж. Она все время слышала, как они доказывают друг другу, кто из них лучше другого. Так и орали бы в ухо: «Я лучше тебя!» — «Нет, я лучше тебя!»

Английская невеста плохо понимала, о чем спор, с тре­вогой думая, не превратят ли и ее свадьбу в политический диспут. А смогут ли дружить их родители, думала она и еще больше беспокоилась. Сережа старался развлекать ее, под­шучивая над страстными стариками и пытаясь перевести на английский выражение «есть еще порох в пороховницах». Мама со своей сестрой тоже заскучали, к тому же девочка в розовом жабо начинала кукситься.

Спасла ситуацию бабушка. Даша с удивлением обнаружила себя с полным бокалом вина. Сколько она уже выпила?

— Дорогие мои, хватит разговоров! Мы собрались тут, по­тому что нашей Дусе исполнилось тридцать лет. — В старых глазах появились слезы, и она запнулась.

«Спасибо, что напомнила. Часики-то тикают. Я уж нача­ла думать, что все притащились на политическую передачу». Даша смотрит исподлобья. Напряжение нарастает и коле­блется, куда направиться — в злость или слезы.

—  Ты моя самая любимая внучка...

«Конечно, любить орущий розовый торт даже для тебя — перебор!»

— И я хочу, чтобы ты, самое главное, была здоровенькой и, конечно же, счастливой!

Гости, вспомнившие про Дашу, бурно поддерживают ба­бушку. Михаил Дмитриевич и Василий Петрович подливают друг другу и с удовольствием ждут продолжения интересного разговора. Мама ушла заваривать чай. Сережа с невестой об­нимаются, выглядят поглощенными друг другом и явно со­бираются начать разговор о свадьбе.

«Господи, никто из них вообще не знает обо мне ничего и знать не хотят! Им всем наплевать на мои чувства, мои про­блемы и мою жизнь! Все это просто маскарад! Семья — это маскарад». Язык внутренних комментариев становится непе­чатным. До потери контроля остается самая малость.

Даша слушает поздравление бабушки и не слышит, семья кажется ей неродной и безразличной. Они дарят подарки, говорят добрые, не имеющие к ней отношения слова, делятся новостями, шутят и спорят, а потом сплетничают, завидуют, ревнуют и манипулируют.

«Неужели это и есть моя семья? И я такая же? Нет, не может быть».

Даша просит тишины, встает с заглавного места, наливает себе полный бокал вина. Василий Петрович расстраивается, что не успел поухаживать, а бабушка считает, что пора закру­гляться с алкоголем. Мама принесла заварочный чайник и с улыбкой смотрит на Дашу. Она ждет поздравлений от един­ственной дочки, ведь за родителей так и не выпили.

Даша не разочаровывает:

— Дорогие мои родители, от всей души хочу вас по-бла-го-да-рить за то, что вы меня родили! — Она с трудом, но все же справляется с сложным словом. Высокая грудь в вырезе голубо­го платья покрывается красными пятнами.

За столом хихикают: Дусенька набралась.

— Жаль только, меня не спросили! Я бы отказалась от этого сомнительного удовольствия. Вам же совершенно наплевать на меня, признайтесь! Признайся, папа, тебя в сто раз больше за­ботят проблемы твоих любовниц, чем моя жизнь. А ты, мама, ма-ма, в каком ужасном мире ты живешь! Мне страшно пред­ставить, что ты чувствуешь на самом деле! Не удивляйся, папоч­ка, если в один прекрасный день она тебя отравит. Зачем вам нужны мои дети? Для чего плодить несчастных уродов? Зачем вам генетический маскарад? Обязательный маскарад — вот, Се­режа, это и есть семья! Скоро и вы присоединитесь к общему веселью! — Даша тыкнула пальцем в сторону брата и его невесты.

Такого поворота гости точно не ожидали, застыв в немой сце­не, пока с красивых Дашиных губ срывались некрасивые чувства.

— Как ты смеешь так со мной разговаривать?! — задохну­лась в гневе ошарашенная мама.

Василий Петрович внимательно смотрит на Дашу, Сережа закрыл глаза руками.

Папа встал и вышел на кухню.

— Давай-давай! Беги быстрее! Как делать всякую мерзость, так ты первый, а как отвечать — мы так на всех обиделись... — Даша очень похоже показала лицо обиженного Михаила Дмитриевича.

— Даша, девочка, ну что ты разошлась? — Василий Петрович попытался ласково успокоить разбушевавшуюся именинницу.

Но та только набирала обороты. Азарт и прорвавшееся на­пряжение фонтаном вырывались наружу, злорадное удоволь­ствие подталкивало зайти еще дальше. Говорить правду оказа­лось удивительно легко и приятно.

— О, старый друг семьи! А что ты не бежишь за папочкой? Вы же как братья, даром, что он считает тебя импотентом и кон­ченым путиноидом. — Даша опять передразнила отца очень похоже. — Это же связи! Семья! Маскарад! — Даша поклонилась в сторону брата Сережи, еще раз отдав честь его монографии. — Ну и куда Россия без вас денется? Ведь пропадет бедняжка сра­зу! Бедная-бедная Россия! — Даша передразнивала предыдущий разговор, на слове «Россия» немного подвывая. — Да вы оба ничего не понимаете! Оба чушь несете несусветную! Ты, — она ткнула пальцем в дверь кухни, куда сбежал Михаил Дмитрие­вич, — думаешь, что ты хоть что-то понимаешь в русском наро­де, в России? Ты сидишь в своем маленьком мирке как в норке и воображаешь, что твоя личность играет хоть какую-то роль в истории! Ты нелеп и даже не представляешь, насколько! И ни во что ты на самом деле не веришь, и уж в Россию в последнюю очередь... Тебя только твои интересы волнуют, твоя делянка, твоя власть! Уж поверь мне, я не на научных конференциях штаны просиживаю, а по всей стране катаюсь. Люди, ««темная масса», «бабка в деревне», «вата», — Даша тыкнула вилкой в ба­бушку, — как ты выражаешься, работают, между прочим, жи­вут обычной жизнью, не хуже твоей, а не только деньги пилят и гундят, «что в этой стране ничего хорошего не будет»!

— А вы, Василий Петрович, серьезно собрались предложить аграрный путь державе? В каком мире вы вообще живете? Географию изучите, что ли! Провинциалы московские — тошнит от вас! Вы все просрали, за что ваши отцы умирали! Вы все предате­ли! Предатели на маскараде! Вы счастья желаете, а вокруг вас страдают! Вы о России печетесь, а на детей своих вам насрать! — Даша задохнулась на секунду от крика, села на стул и внезапно тихо укорила Василия Петровича: — А сынок ваш, Семен, меня даже с днем рождения не поздравил...

Лицо Василия Петровича стало ясным и яростным — «про отцов» удар был ниже пояса.

— Даша, ты говоришь очень обидные вещи. Это твой день рождения, ты пьяна, и только поэтому я буду с тобой разго­варивать в дальнейшем.

— Но, постойте, постойте! — за душой у Даши остались еще «гранаты». — Самое интересное!  Сюр-приз! Я подарю вам нового члена семьи! Вы же хотели больше крепких связей? А вы знаете, что у нашего папочки есть еще один ребеночек? Сюр-приз! Вы не знали? Как ее зовут, кстати? А я вам скажу! На-та-ли! Ее зовут Натали! Что ты, мама, делаешь такое удив­ленное лицо, будто не знаешь? Есть еще девочки в русских селеньях! Надеюсь, она говорит по-французски и защитила парочку диссертаций!

Неожиданно бабушка, все это время неодобрительно слу­шавшая внучку, бодро вскочила с кресла с черными лебедями и бросилась к Михаилу Дмитриевичу. Он как раз вышел из кухни, услышав имя Натали.

— Я всегда знала, что ты — сволочь! — и влепила зятю тя­желую, не старушечью пощечину.

Михаил Дмитриевич растерялся, даже открыл рот: его ни­когда не били старушки. И что теперь делать? Испугался, что ситуация совершенно вышла из-под контроля. Он не готов рас­сказывать о Натали, они ведь не знакомы толком! Впервые лет за двадцать покраснел и молча вернулся в убежище — на кух­ню. Мама ушла за ним. Василий Петрович очень расстроился и не знал, как помочь. Английская невеста уговаривала Сережу исчезнуть по-английски, но он колебался. Про свадьбу объявить сейчас неуместно. Брат сокрушенно смотрел на Дашу и пару раз по­крутил пальцем у виска.

Бабушка — советский человек, за спиной которого десят­ки пылких партсобраний с обсуждением морального облика распутных негодяев, готова обрушить годами сдерживаемый гнев на недостойного зятя, но в правом боку закололо так силь­но, что она предпочла уйти в свою комнату пить лекарства. Пила она их в крайних ситуациях, лишь когда костлявая мая­чила на пороге. Сейчас как раз был такой случай. С ней ушла и мамина сестра, унеся недовольно пищащее розовое жабо.

Еще минуту назад шумная гостиная была свидетелем дра­матической сцены, а сейчас в комнате остались только име­нинница, пустые стулья и шкаф, который упал на папу в день ее рождения. Даша закрыла двери в комнату, выключила свет и зажгла свечку.

«Не дожила до торта, хоть какая-то радость».

Энергия гнева схлынула, и в трезвеющее сознание проникло тяжелое чувство стыда. Что она наделала? Василий Петрович рас­скажет Семену о ее «истерике», папа и мама перестанут с ней разговаривать, Сережа обидится, она останется совсем одна...

«Какая же я дура! Злобная дура!»

На столе стоит нетронутая «мимоза» — слоеный салат с красной рыбой, закутанный в веселый желток. В центре жел­того покрывала буква «Д», выложенная морковкой. Мама го­товила специально для нее и даже к чаю не убрала, надеялась, что дочка съест любимый салат. Даша скривилась от слез и по­додвинула к себе вазочку с салатом. В «мимозу» падали горькие слезы испорченного дня рождения.

Синий осенний вечер постепенно перетекал в густую ночь. Даша вдоволь наплакалась, наелась «мимозы» и теперь сидит на диване, прижав к животу любимого плюшевого медведя. Медведь — мамина игрушка, с одним глазом и уже давно от­реставрированными ногами. И все еще тихо рычит, когда его переворачивают. На потолке загадочно плывут всполохи света от фар проезжающих по улице машин. За дверью постепенно утихают голоса и шумы. Гости расходятся по домам, никто не зашел в гостиную попрощаться. Сил, чтобы выйти самой, по­прощаться и попросить прощения — нет, хочется оцепенеть, провалиться сквозь землю, перестать слышать и видеть. Надо ехать домой, Даша вызывает такси и нехотя возвращает миш­ку на его место, в угол дивана.

Телефон в кармане нежно звякает — пришла эсэмэска. Кто-то запоздало поздравляет.

«Дарлинг, с днем рождения! Желаю терпения дождаться, чтобы все твои мечты сбылись». И все. Вся любовь в день рож­дения от Семена. Без пятнадцати двенадцать. Терпения. Все мечты сбылись. Лучше, чем ничего?

Собирается, заходит к бабушке в комнату. Та ворчит рас­строенно, что устала и в боку колет. Даша просит прощения, целует ей руки, пахнущие леденцами и детским кремом. Ба­бушка целует в ответ и смотрит вопросительно, видя теле­фон в руках внучки. Даша морщит нос, не хочет говорить, но все же признается — поздравил Семен.

— Ох, Дусенька, уж поверь мне, я жизнь прожила, ну ни один из них не стоит твоих слез! Ни один, даже самый рас­прекрасный!

—  А дедушка?

— А что дедушка? Он тоже не стоил моих слез, а было от чего плакать.

— Дедушка тебя плакать заставлял? Я его почти не помню, но, казалось, он такой мягкий, ты им вертела, как хочешь...

—  В тихом омуте черти водятся, Дуся.

—  Расскажи!

— Да не хочу я рассказывать. Тебе мало на сегодня откро­вений? Со всеми перессорилась. Не переживай, помиришься, дело семейное. А ты про эту Натали знаешь что-нибудь? От­куда она взялась? Квартиру, небось, захочет...

— Мне Семен про нее рассказал, они, оказывается, дружат давно, Москва — ты ж знаешь, большая деревня.

— Ох, не знаю, в деревне за такие дела, знаешь... Как же так получилось? Сколько ей лет?

—  Она старше меня. И дети есть. Мальчик и девочка.

— Мишка дает! Наш пострел везде успел. Я маме твоей сказала сразу, что с ним нельзя связываться.

— Да ладно, ба, сейчас чего уж, давно дело было, а папа ста­рый уже. Я пойду, устала, такой день длинный, у меня пере­говоры важные были... С ног валюсь. Как твой бок-то, болит?

Бабушка махнула рукой: болит, я уж старая, у меня все болит, внимание, главное, не обращать, а то превратишься в развалину.

— Постой, Семен — хороший парень, если нравится тебе — будь умнее, не психуй. Они пугливые, как воробьи, мужики-то.

—  Дед тоже такой был?

— Да, тихий такой, весь в себе, что у него на уме, научилась понимать лет через десять только.

—  И что же ты делала?

— Да ничего, хвостом не вертела, не изменяла. А может, и надо было, вон, Мишка-то какой шустрый оказался, време­ни даром не терял. От жены гулял во всех направлениях.

—  Ну погоди, как дедушка жениться решил на тебе?

— Ты не сравнивай — в наше время по-другому было, люди по переписке женились.

— Да, сейчас тоже по переписке женятся, смс-роман на­зывается.

— Это я не понимаю, что ты говоришь, а парень Семен хо­роший, видно сразу. Не бойся его, он сам себя боится. Ладно, иди, я устала. И папу попроси помочь тебе подарки отнести или завтра заезжай за ними.

Вскоре, неловко и обиженно распрощавшись с родителя­ми, Даша вернулась домой на такси. Пока ехала, отчетливо поняла, что тайная дочь Михаила Дмитриевича была тайной только для нее и для бабушки. Все знали. А от нее скрыва­ли и, если бы Семен, друживший с Натали, не проговорился случайно, она бы так и никогда не узнала. Сестра. Старшая. Интересно, они похожи? В детстве ей так не хватало сестры...

Дом встречает темнотой. Даша не зажигает свет, не хочет видеть свое глупое лицо с растекшейся косметикой. Ей не тридцать сегодня исполнилось, а три. Она сваливает в ванну букеты, еле стаскивает с себя не то голубое, не то сапфировое платье и с наслаждением забирается в кровать. Опять хочется плакать. Все-таки Семен ее поздравил. Так скупо, но все же...

Последний раз открывает почту. Кликает на странную алую открытку от мэра — та открывается, и на экране по­является рисованная женщина с узкими глазами и черными косичками. Она беззвучно открывает рот, и на экране возни­кают черные красивые буквы: «Дарья Думова, город Москва поздравляет Вас с днем рождения! Мы гордимся тем, что в на­шем городе живет такой замечательный человек! Ничего не бойтесь, Дарья, мы с Вами!»

Буквы дописываются до конца, открытка рассыпается на множество сердечек и исчезает, а Даша улыбается и засыпает.

 

Читать полную версию здесь