Все записи
20:22  /  19.01.18

1960просмотров

Чехов и Достоевский

+T -
Поделиться:

Чехов, так и не произнесший до конца жизни исповедания своей веры (растерянной в детстве и не обретенной вновь), является много более христианским писателем, нежели Достоевский. Последний буквально вопил о своей религиозности (вот именно своей, а не Божией) в каждом произведении. В подтверждение – есть даже термин с выраженной негативной окраской «достоевщина». Дмитрий Быков выразил мнение: «Поклонение Достоевскому привело нас к Мотороле». В нынешнем падении русского народа, в КРИВИЗНЕ ДУШ, предпочтении «правильной» лжи правде, огромным фактором стало возведение Достоевского на роль номер №1 в плеяде всех художников прекрасного («сердце к сердцу говорит»). Хороший и простой Пушкин только номинально остается на пьедестале, но давно уже неживой в нынешней массовой культуре. Ему отдают внешнюю честь по инерции, в силу исторической приемственности. 

Чем же так понравился Достоевский русскому народу? – Предложил тонкую манипуляцию для желающих утвердиться в гордыне. Ему важны не дела, а то «как каяться». Ему важен размах, надрыв. Столь красивое тщеславное «покаяние» (еще вариант «негодование») – необходимость, чтоб доказывать свое духовное первенство. В силу этого возникает закон необратимости сотворить зло, затем чтоб публично в фарисейском духе «бить себя в грудь». Такая квазирелигиозность встречается чаще в римской традиции, малоизвестна греческой. 

Толстой любил свою псевдолюбовь, Достоевский любил свое псевдосмирение. 

[Взять его речь на открытии памятника Пушкину в 1880 году, произнесенную за полгода до смерти. Вся она соткана из сладких слов, розовой ваты и мессианских притязаний – «дух времени», «Европа во зле лежит», «в нашей Русской земле», «тысячелетняя вера», «смирись, гордый человек». Увы, Достоевский рисуется, как, к сожалению, некоторые и из нас живут двойной жизнью]. 

Также точно, как лепил свою искусственную концепцию его герой Раскольников (c той лишь разницей, что его грезы в романе посрамлены) сам автор создавал и жил в своем виртуальном мире. Все внимание, а потом и сочувствие Достоевского в этом произведении направлено на проститутку Соню (во всей агиографии неизвестен пример такой сомнительной добродетели, как продажа тела ради ближних, он первый вывел образ новой «святой») и на убийцу Раскольникова, хоть реальные жертвы в христианском понимании – старуха-ростовщица и ее недалекая умом, некрасивая сестра Лизавета. Писатель сознательно даже в выборе внешности показывает свое отношение. Эти два образа были невзрачны, даже преступны. До убийства, такие же остались после убийства. Ни тени сочувствия у Достоевского к ним нет. 

А какой писатель Чехов? – Русские (в широком смысле слова) не захотели смотреть его глубину. Как те, кто предпочитают стиль (в)ампир, не в состоянии заметить элегантность. Но здесь, разговор не об одеждах или интерьерах, а о душах. Чехов скромен. Он такой же светлый, нежный, скорбный, как последний император Николай II, оболганый, непонятый, непринятый. Писатель показывает своих непривлекательных героев людьми; они достойны уважения и сочувствия потому, что у всех намешано доброе и злое. Мы такие же в действительности. Но… человек, отдающийся в плен своих страстей («ненавидит свою душу») сжигает себя, и потом, с каким-то фаталическим сладострастием греется у своего пепелища. Игры, в которые играют люди, и люди, которые играют в игры, – впрочем, достойны своей участи. Чехов такую участь обрисовывает. 

[«– Ну, полно, Катя, утешься! – вздохнул Груздев, взглянув на часы. – Исправишься, Бог даст, коли захочешь. Плачущая Катя медленно расстегнула три верхние пуговки шубки. Роман с красноречивым героем стушевался из ее головы…» (рассказ «Слова, слова и слова»]. 

У Чехова подлинно христианские интуиции, стоит прочесть «Студента» или «Архиерея», чтоб прикоснуться к тихому сиянию веры. Интересно, что Ахматова, Анненский, Ходасевич (а также Мандельштам, Гумилев, Цветаева, Гиппиус) ненавидели писателя-врача, вели диалог с ним отсутствующим (в силу того, что он уже умер и знать о них не знал). В течении лет они «позорят» его в своих дневниках, на своих страницах (соцсетей, хотелось написать :)) У Чехова от этого не убыло. У них бессильная злоба. А почему на него взлились? – Он утверждал мировоззрение, что грех – всегда грех, а падение – всегда падение, без исключений.

Замечательный анализ приводит Соломон Воложин в статье «Почему Ахматова агрессивно не любила Чехова» 

[«Ну взять лирическую героиню «Сероглазого короля». Кто она для Чехова? Женщина, изменявшая мужу, родившая не от мужа ребёнка, и, тем не менее, сумевшая сделать так, что всё, во всяком случае, для посторонних – шито-крыто (sic!) Пошлая баба. Даже если та и считает себя вправе так поступать. Даже если та и утверждает для себя это право как-то внешне. Ахматова же настаивает: не пошлость, а исключительность. Раз это не пошлость, то это исключительность. Доказательство от противного. «…та, что сейчас танцует», бражница и блудница, – пошлая, а «я» – исключительная. Наездницы стройные, на которых похотливо смотрят и которые похотью отвечают на похоть, – пошлые, а «я» – исключительная. Женская истерика плохому семьянину – пошлость, а «я» – и в истерике исключительная.] 

По Ахматовой ей все позволено, для нее закон не писан; по Чехову – в дневном свете эта же персона предстала б обычной (и) подлой изменницей. Характеристика «обычная» – самая больная для особы. Но не только женщины! На ее месте легко представить такого «классного» мужчину с известными намерениями. Мечта грешить и чтоб даже «не стыдиться» – это тонко подметил Достоевский в рассказе «Бобок». 

Противостояние Чехова Достоевскому, может быть самая негромкая, но очень содержательная полемика рубежа веков. Первый начинал, когда успех второго гремел на всю Россию, и он не мог не быть знакомым с произведениями последнего. Мы находим аллюзии на произведения Достоевского в его наработках. «Драма на охоте», по сюжету которой снят фильм «Мой ласковый и нежный зверь», более всего являет нам прием снижающей парафразы сцен Достоевского, трансформации его мотивов. Мне приходилось читать мнение, что «Драмой…» Чехов пытается подражать Достоевскому, но у него получается слабее. Он не подражал, он пародировал! Он специально дедраматизирует «трагедию», уходя от пошлости, а все ключевые завязки разрешаются по-другому, более приземлено, как оно бывает в действительности. 

В рассказе «Загадочная натура» неприкрытая ирония. 

[«Чудная! лепечет писатель, целуя руку около браслета. Не вас целую, дивная, а страдание человеческое! Помните Раскольникова? Он так целовал» 

… 

«— Опишите меня, Вольдемар! — говорит дамочка, грустно улыбаясь. — Жизнь моя так полна, так разнообразна, так пестра... Но главное — я несчастна! Я страдалица во вкусе Достоевского... Покажите миру мою душу, Вольдемар, покажите эту бедную душу! Вы — психолог. Не прошло и часа, как мы сидим в купе и говорим, а вы уже постигли меня всю, всю!»] 

Прямо о творчестве метра Чехов избегал говорить, и только однажды он выразил мнение в частном письме Суворину: «Купил я в Вашем магазине Достоевского и теперь читаю. Хорошо, но очень длинно и нескромно. Много претензий». Что символически перекликается с оценкой творчества Шевченка Гоголем: «Много дегтя» (у Шевченка много и пафоса, и дегтя). Это роднит заблуждениями украинскую и российскую нации: они выбрали номером 1 Шевченка-Достоевского соотвественно, в то время как стоило б питаться от более здоровых личностей. 

Я пережил то, что написал, а уж как оно – ?

 

...

Эту заметку написал ровно год тому назад. Админ паблика Юрий, которому я благодарен, предварил ее своим комментарием: 

[Еще в 1982 году в статье «Блеск и нищета русской литературы» Сергей Довлатов доказывал, что русская литература «с западной точки зрения литературой не является». Он писал, что Гоголь, Тургенев, Достоевский и Толстой напрасно отклонились от миссии художника слова и стали заниматься побочными видами деятельности, богоискательством и бесплодными поисками истины. И только Антон Павлович Чехов вывел русскую литературу из болота пустозвонства на чистую европейскую дорожку искусства для искусства. Этот взгляд на русскую литературу довольно распространён и сегодня, Чехова хотят сделать иконой для борьбы с «достоевщиной» и «толстовщиной», особенно поклонники чистого искусства и чистой православной веры. Мы не можем согласится с таким взглядом, но уважаем любое аргументированное мнение и сегодня хотим поделиться с вами записью на эту тему нашего неравнодушного подписчика группы.]

 

...  

 Больше

:

«Два Чехова», Дмитрий Быков

http://magazines.russ.ru/druzhba/2010/1/by15.html 

 

«Почему они не любили Чехова», Александр Кушнер

http://kushner.poet-premium.ru/pochemu_oni_ne_lyubili_chehova.html

 

«Чем неверующий Чехов интересен христианину?», Владимир Катаев

http://foma.in.ua/articles/chem-neveruyushchij-chekhov-interesen-khristianinu

 

«Достоевский и Чехов»: приемственность и пародия», Ромэн Назиров

http://nevmenandr.net/scientia/nazirov-preemstven.php 

 

«Чехов и Достоевский», Юлий Халфин

http://lit.1september.ru/article.php?ID=200800610

Комментировать Всего 1 комментарий

И у меня похожие мысли возникали. В один ряд с Чеховым я бы поставил еще Пушкина и Лескова. В русской литературе, пожалуй, только у них  слово не наматывается на перст указующий.