Все записи
14:05  /  8.01.19

914просмотров

Лакуны

+T -
Поделиться:

Когда мы что-то смутно ощущаем, писать, вроде бы, рановато.

А когда нам все ясно, остается только молчать. 

Так что нет для литературы подходящего момента. 

Она всегда некстати.

С.Довлатов

 

 

 

Лучшие книги все детство стояли перед глазами, мама собрала шикарную библиотеку, но, несмотря на торчавших в мою сторону Антидюрингов, Саг о Форсайтах и прочих Диккенсов и Дюма, я даже не думала это читать. Великая библиотека, собранная интеллектом и одиночеством, мир одного человека, довольно сиротливый. Я никогда не видела маму читающей эти книги, думаю, она просто впитала их в детстве. Позже я поняла, почему - в этом не было необходимости, мама знала их наизусть, иногда небрежно принималась декламировать что-то, и невозможно было предсказать, когда, где и что я услышу: в ванной за макияжем – Стендаля, в лифте – Умберто Эко, везде и всегда – Стругацких. Стоит ли говорить, что именно эти цитаты определили мою Вселенную, не только в плане мировосприятия, но мироожидания, что ли. И, похоже, определили меня саму в этой Вселенной. По сути, дальше тебе предстоит просто собрать себя из окружающего. Если повезет - познакомиться с собой. Эта способность матери впечатляла,  казалось, мама знает все на свете. Я и сейчас этого опасаюсь. 

 

Как в пулю сажают другую пулю, однажды классный руководитель в ответ на мою очередную гносеологическую эскападу прочел такие строчки:

 

Вы помните,

Вы всё, конечно, помните,

Как я стоял,Приблизившись к стене,

Взволнованно ходили вы по комнате

И что-то резкое

В лицо бросали мне.

 

Я не знала, кто автор, и, шутливо устыдив меня, он подарил мне томик Есенина. Вряд ли он понимал, к чему это приведет. Или наоборот, разглядел эту необходимость разместить где-то себя, узнал ее, и решил, что пусть это будет хорошая поэзия. Неплохой инструмент. Так я стала читать. В университете были открыты Довлатов, Хэмингуэй, Борхес.. что-то в оригинале, ведь нет ничего вкуснее оригинала. К счастью, после этих великих читать что угодно уже невозможно, потому что становится совершенно очевидно, что есть книги, а есть – Книги. Первые сообщают набор фактов и интерпретаций, делают тебя свидетелем, но чаще - очевидцем. Вторые – сообщником. Как будто обозначают контуры. Тот, кто заваливал меня их сочинениями, знал это - Олег, прости мне эту улыбку вполоборота, твой любимый Фолкнер вообще считал, что «прошлое не мертво. Оно даже не прошлое». 

 

Единственный приемлемый способ существования для писателя – шаг в сторону от собственного тела. Как Довлатов - в созерцательной тоске он свободен от жалости к себе, двигаясь по жизни мягко и медленно, неуклюже натыкаясь на людей и события, так как взгляд его обращен ввысь; но ни первые, ни, тем более вторые не способны ни ранить, ни заставить его изменить направление взгляда. В нем нет слезы. Если Ницше прав, и «Силу ума можно измерить по тому, какую «дозу истины» он в состоянии выдержать», то я бы хотела, чтобы невидимая рука эволюции делала человека похожим на Стейнбека, Бродского, Фолкнера, Кэндзабуро Оэ, Маркеса. Да даже на Джерри Фодора или Дэниэла Дэннетта. Это Равновеликие (разновеликие) сущности, и все какие-то ненастоящие писатели, что ли. Как будто не пишут, а собирают, открывают, как фотографию проявляют, как заполняют какие-то пробелы. Как будто они где-то увидели схему цвета и создают из нее цвет.  

 

Паника последних лет по поводу редукции, которой подвергает себя язык, и постепенный переход на символы может вызывать лишь недоумение: неужели не понятно, что сам по себе язык и речь является весьма сомнительным методом выражения. У меня вообще есть опасение, что язык - это средство торможения познания (но это отдельный разговор). Его средств не хватает даже просто для описания, я уже не говорю о большем. И мои кумиры хорошо понимали это. Наверное поэтому их произведения содержат некое смутное ощущение, нечто, гораздо большее, чем сюжет и образы, большее, чем средства выразительности, большее, чем настроение, большее, чем сам автор. 

 

Недавно я опубликовала стихотворение Бродского:

 

Это было плаванье сквозь туман.

Я сидел в пустом корабельном баре,

пил свой кофе, листал роман;

было тихо, как на воздушном шаре,

и бутылок мерцал неподвижный ряд,

не привлекая взгляд.

 

Судно плыло в тумане. Туман был бел.

В свою очередь, бывшее также белым

судно (см. закон вытесненья тел)

в молоко угодившим казалось мелом,

и единственной черною вещью был

кофе, пока я пил.

 

Моря не было видно. В белесой мгле,

спеленавшей со всех нас сторон, абсурдным

было думать, что судно идет к земле --

если вообще это было судном,

а не сгустком тумана, как будто влил

кто в молоко белил.

 

И получила комментарий, который, честно говоря, поставил меня в тупик: «о чем оно». Именно об этом нащупывании, о навязчивом предчувствии, о подозрении. Это не джазовая импровизация, не описание событий; нельзя сказать, о чем это стихотворение, - можно догадаться. Даже не догадаться, а догадываться, ощущать. Невозможно выразить это средствами языка - нет таких средств. Поэтому у нас много белых пятен на карте, простите, бытия. Оттого я не осуждаю заимствования и вкрапление в речь иностранных слов, которые иной раз четче и правильнее, точнее. И чем больше языков ты знаешь, тем больше ты человек. Бродский говорил, что поэзия, будучи высшей формой словесности, является способом языка обнаружить себя. Он же говорил, что хорошая литература ускоряет сознание. Потому что хорошая литература это не форма изящной словесности, не синтаксис и не семантика, хорошая литература - это метод познания, а писатель – если угодно, инструмент гносеологии. Когда идешь в темноте наощупь - направление непонятно, ты о нем просто догадываешься, чувствуешь. Искусство - про то, что не выразить, а только почувствовать, умные дяди ьтипа Дэннэта называют это квалиа. Следовательно, абсолютным направлением, пожалуй, может быть только интуиция, поскольку только ее можно противопоставить абстрактному времени года, плохо различимой топографии и экзистенциальному вакууму. 

 

***

 

 

Сейчас два часа ночи. 

Сегодня я ничего хорошего не сделал.

Д.Хармс

 

 

Логика, как Евклидова геометрия, описывает только одну часть сущего, при этом оставаясь совершенно импотентной к остальной части бытия. Вы когда-нибудь задумывались о том, что логика ретроспективна, даже Хокинг настаивал на отсутствии причинно-следственной связи, он даже доказал это, но по причинам моей безобразной математической безграмотности я не могу здесь процитировать это (но можно посмотреть можно статью BlackHoleEntropyandSoftHair). Приходится уступать тому, что единственный путь в будущее – интуиция. Перефразируя – творчество.

 

Звучит странно, но только на первый взгляд. Но что происходит сознанием, когда оно перенасыщается информацией, когда ты вдруг перестаешь видеть и слышать, перестаешь двигаться и замираешь в своей непосредственности. Остаешься ты. Что-то в тебе, начинает продуцировать нечто, какие-то смыслы, какие-то формы, которые ты начинаешь облекать в звуки, полотна, тексты, формулы. По большому счету, это все виды выражения смысла. Что-то становится хореографией. Что-то кинематографом. Что-то наукой. Но большая часть не находит выражения, потому что средства искусства и науки слишком бедны для этого. До последнего времени у меня оставалась надежда на язык, но и он подводит – ну невозможно рассказать о том, что происходит в мире и во мне, когда я слушаю Элегию Рахманинова. Рушится мир. И мир создается. Передать это можно только, пожалуй, так:

 

Невыразимая печаль

Открыла два огромных глаза,

Цветочная проснулась ваза

И выплеснула свой хрусталь.

 

Почему и чем нас восхищает искусство в частности и творчество – в целом. Да тем, что это не выразить словами, это невозможно описать. Математическая формула не поддается описанию словами, так же, как и перформанс. Общего в них то, что они создают ОЩУЩЕНИЕ. Чтобы писать – нужно читать. Чтобы говорить, надо слушать, смотреть, надо видеть и слышать. А для этого надо много знать. И тогда что-то начинает происходить в тебе - ты начинаешь производить что-то,  тебя начинает тошнить чем-то. Новым. Я уверена, что критическая масса информации в тебе (я имею в виду всякую сложную информацию – хорошую музыку, хорошие глубокие познания) производит самостоятельную работу с мозгом, в результате чего сознание начинает продуцировать новые сущности. Творить.

 

Мой психолог утверждает, что не все способны к творчеству. Она считает, что нужно обладать талантом. Я же думаю, что всякий способен. Талант, это, по большому счету, невозможность не говорить. Средства, при этом, могут быть какие угодно - наука, искусство, речь.. Да мало ли. Это когда тебе невыносимо не выразить. Не-вы-но-си-мо не выразить. Да, искусство и наука бегут шаблонов -  и именно заполнение лакун бытия, творение нового и есть творчество и наука. И я уверена, что к этому способны все. Но при определённом условии – правильный контекст и среда развития. И дальше нужно как бы все забыть, как бы отпустить знания и правила, как будто забыть, как правильно жить. Как будто закрыть глаза и идти наощупь, просто начать говорить. Идти в никуда - в направлении интуиции.

 

 "И вот тогда, из слез, из темноты":

 

Гондолы плещутся, люди снуются,

День опускается за горизонт,

Неподалеку двое целуются

Колокол плачет, кончается год.

 

Я на Сан Марко, ветреный вечер

Медленно переползает во тьму. 

Люди шумят, выпивают и празднуют,

Я замерзаю в парадном дыму.

 

Раньше, чем чудо на землю опустится, 

Раньше рассвета вонзится в толпу

Свет вдохновенья, подъема. И улица

Мрамором схватит и взрежет луну.

 

Все в Адриатике дышит фиестою.

Льстясь и купаясь в каналах, гранит,

Даже гранит мостовой на местном

Наречии славит, возносит и чтит

 

Праздник. Историю. Страстно и ревностно

Чайка тревогою пристань обдаст.

Брызнет салют. И город низвергнется

В ночь, на гирлянды облокотясь.

 

***

 

Роман "Мастер и Маргарита" всегда казался триллером о человеческой сущности. Недавно мне сообщили, что он вообще-то о любви. Перечитала. Есть подозрение, что он больше о поиске вопроса, о движении к. Поиск вопроса идет то ли в сторону ". А что я такое в пространстве", то ли "что такое "мир вокруг". Но не совсем это. Когда читаешь великое, когда читаешь философа, будь то Булгаков, Сенека, Гегель ли, Шопенгауэр ли - понимаешь, что все они говорят об одном, но как с разных сторон на один и тот же дом смотрят. ПОэтому из каждого из них что-то (мир?) прорывается откуда-то - обретаея почти физические черты. То же самое, кстати, ощущается, когда слушаешь Перголези или Рахманинова, когда смотришь на картины Левитана. Получается, искусство вовсе не миметический продукт (процесс?), а способ мира как бы обнаружить себя; человек, в данном случае, - лишь средство. Я понимаю, что спорю с самим Платоном. Но все равно продолжу. Тогда, получается, "одаренные" люди необходимы самому мирозданию - для самопроявления. Я уверена, что эти люди если не осознают, то смутно догадываются о своей необходимости и своем, если угодно, предназначении. Исполнить его, правда, не всегда в состоянии - то зарабатывают деньги, то детей рожают, - некогда, все время некогда. А тут же слышать надо - чувствовать ЧТО-ТО, что само по себе появляется - то из-под кисти, то из-под карандаша. Я клянусь, когда я пишу очередную картину - не я это делаю, а оно само. Я не верю, что Пастернак это писал, оно писалось через посредство Пастернака, это же огромное, больше, чем человек, великое: 

О, знал бы я, что так бывает,

Когда пускался на дебют,

Что строчки с кровью - убивают,

Нахлынут горлом и убьют!

От шуток с этой подоплекой

Я б отказался наотрез.

Начало было так далеко,

Так робок первый интерес.

Но старость - это Рим, который

Взамен турусов и колес

Не читки требует с актера,

А полной гибели всерьез.

Когда строку диктует чувство,

Оно на сцену шлет раба,

И тут кончается искусство,

И дышат почва и судьба.

То есть, просто слышишь это откуда-то и записываешь, записываешь. А потом резко перестаешь слышать. Проходит неделя. Год. И когда несколько лет совсем не пишется - не слышится - становится страшно, даже не страшно, а жутко. Ты привык, что оно само, что ты просто слушаешь и просто фиксируешь, давая этому чему-то быть. А тут ничего. И вокруг - мрак. Как будто тебя оглушили. Тогда накатывает ужас, который даже не внутри тебя, а везде вокруг, сжимается вокруг - потому что на смену музыке и словам пришла тишина. Чудовищная тишина. Леденящая тишина. И она длится. И длится. И длится. А потом вдруг из темноты появляется некое ощущение. Как будто начинаешь о чем-то смутно догадываться. Какое-то предчувствие. Как наощупь идешь. Оно возникает внезапно и ниоткуда. Ни с чем его не перепутаешь, потому что точно знаешь, что это - это то самое, это оно. Это то, о чем писал Пастернак. Это момент, когда кончается искусство, когда оно вот-вот начнется.

Комментировать Всего 1 комментарий
Невозможно обнаружить это средствами языка

Но Бродский таки обнаружил! Язык горазд на все - но только если не ограничиваться наличным его состоянием, а обращаться по преимуществу к его потенциям. Этим и занимается поэзия.