Зачем попу баян?

Жил-был на свете хороший парень, дожил до тридцати лет, а ничего с ним не случилось. Вся жизнь какая-то обыкновенная, никакого в ней драйву нет. И вот он с друзьями рыл на кладбище могилу, за могилу бутылка, естественно, полагалась. Вырыли они могилу. К ним покойничка подходящего в гробе повапленном принесли, закопайте, пожалуйста. Закапывать – не откапывать. Мужики землю роют, а парень решил зайти в церковь при кладбище. Зашел, а тут в него огонь вступил. Стоит он у самого порога, а в нем огонь бушует, Бог к нему прикоснулся. Потихонечку потекла душа его к престолу Божию, стал он в храм ходить, через какое-то время сделался священником, и отправили его в северные края Иисуса Христа сибирякам проповедовать. Под храм местные власти выделили деревянный домик у кладбища. Сделал он там иконостас и пошел к людям. А люди пошли к нему, большой трехсоттысячный город. К этому времени архиерей решил строить в этом городе храм большой.

Строит священник храм, а сам думает: «Не вливают старого вина в мехи новые». И правильно думал. Отправил архиерей ему проверяющего, чтобы навел гармонию между сальдо и бульдо, а заодним и недостатки проверил. А среди прихожан прошел слух, что священника их, отца-батюшку родного, увольнять собрались. Приехал из епархии проверяющий. Прихожане, чтобы чего плохого не вышло, взяли машину прямо вместе с проверяющим и на белых ручках вынесли с церковного двора, дверь притворили, да и замок на два поворота закрыли. Узнал об этом архиерей, расстроился.

И повелел того попа, который весь северный город крестил, отправить в другие края. Например, в теплые. И отправили. А один из духовных чад того священника был преподавателем детской музыкальной школы. Играл на всем, что играет. Иной раз устроит с ребятишками свадебную песню «Похороны стрелы», а в зале двое из зрителей уж очень плачут и убиваются. Подойдет, спросит: «Чего плачете, сердешные?» Оказывается, американцы по обмену приехали, через слезы спрашивают:

— Кто умер?

— Да что вы, родимые, никто не умер. Это у нас такая свадебная песня, когда все жениться устают, вот развлекаются.

— Это свадьба? Вы так женитесь?

— А чего? Так и женимся.

И все хотел этот музыкант про Бога детям рассказывать, чтобы и им в жизни польза приключилась. Но не решался, потому как вырос среди атеизма и безбожия. А тут приехали университетские преподаватели лекции читать. И говорят, что, мол, вы, ребята, не стесняйтесь про Бога говорить, потому как по новым временам это дело неподсудное.

Загорелось сердце у преподавателя музыки, и стал он всегда говорить ребятишкам, что так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного на распятие и воскресение, чтобы все имели в себе источник вечной жизни.

А к этому времени как раз архиерей услал его духовника, батюшку из того самого северного города, в далекие теплые края. Очень переживал преподаватель, так переживал потерю духовного отца, что продал свою квартиру, взял в охапку троих дочерей с женою и отправился вслед за ссыльным попом. Ничего не пожалел. В тех теплых краях посмотрел на него местный архиерей, подивился его духовной верности и решил его своим священником сделать. Рукоположил его и отправил в большое село, где власти отдавали под храм местный кинотеатр. Приехал поп в село, да как же людей собрать? Взял он баян да пошел по домам знакомиться. Здравствуйте, мол, теперь я у вас священник, вот такой-то и такой гусь, приехал оттуда, зовут вот так, трое дочерей, а для знакомства могу и сыграть чего на баяне. Короче, со всеми деревенскими познакомился, ко всем с подходцем и уважением. Оно и теленку приятно. Стало по воскресеньям в деревне пусто, все стоят в храме на молитве Господней. Священник по-человечески — и к нему по-людски. Скоро кинотеатр было и не узнать, словно сто лет здесь православный храм стоял. Батюшку с баяном сделали благочинным. И он старается, и доченьки на клиросе поют. Одна монахиней стала, другие с верующими парнями поженились, парни тоже попами стали, тестю помогают. И случился у них в благочинии праздник. Собралось много священников, братская радость агапы. И взыграло сердце у благочинного, взял он баян, растянул меха да и сыграл пару-тройку десятков задушевных песен да сердечных. А после этих посиделок кто-то из попов написал на него рапорт архиерею. Архиерей вызвал его, поговорил с ним по-владычнему, сухо и сурово, и запретил ему прикасаться к любым музыкальным инструментам.

— Не играйте, батюшка, не надо. Зачем попу баян? И действительно, к чему попу баян?

Зубной рай

На исповеди он шептал:

— Я вот сделаю что-нибудь плохое, и у меня сразу зубы начинают болеть. Даже не то что болеть, а рушиться, как сахар. Это, наверное, по слову Псалтири: «Зубы грешников сокрушил»?

— «Сокрушил еси», — добавил батюшка.

— Что «еси»?

— «Сокрушил еси».

Новые зубы были красивые и отполированные, они встали на место как влитые. Но уже на третий день стали вести себя безобразно. Они томились. То жали, то ныли. Потом стали мстить своему новому владельцу, больно прикусывали щеку, так что на ней образовывался кровяной мешочек, который приходилось прокалывать иглой, чтобы выпустить кровь. Алкоголь погружал их в немоту, но наутро они платили хозяину за бесчувствие распухшими деснами.

После исповеди он поехал забирать отца из больницы. В который раз тот попадал туда после обморока. И не то чтобы пил. Так, посидят под яблоней с соседом, дядей Вовой, больше говорят, чем пьют. Отец выходил из больницы без манифестаций, но бормотанье его могло утянуть кого угодно с собой в бездны преисподней. Доставалось и сестрам, и врачам. Больницу он не любил. Но всегда просил сына: «Вот той сестричке денег дай» и тянул свой крючковатый палец. Сын расплачивался за неизвестную доброту и вез отца домой. Отец жил в дедовом еще доме, старом, с угла покривившем лицо, но ему все здесь было любо. И старая ирга в палисаднике, и зеленоватые, потекшие от времени стекла в голубых резных ставнях. Любил он сидеть на скамеечке утром перед домом, пить чай да рассматривать прохожих. Впрочем, он также мог с утра сидеть и с бутылкой. Когда отец воцарялся в доме, сиял, как намазанный блин.

— Теперь уж они не вырвут меня из могилки моей, — приговаривал он, ласково грозя кому-то неизвестному пальцем, и погружался в сыроватый запах времени, которым пропах его древний дом.

Сын смотрел на него и не верил в его старость, он помнил его молодым и сильным. Все казалось ему, что отец наклонится, подмигнет хитро и станет, крутясь, как мокрая собака стряхивает с себя воду, сбрасывать с себя и слежалый ватник, и дырявую майку, и дряблую кожу, и поднимется снова, улыбающийся, белобрысый, и снова станет детство.

Он просыпался, в ночи параллельной вселенной позванивало зеркало. Отец сверчком оживлял ночной дом. От одиночества он завел себе добрые привычки, любил лежать, кряхтеть и постанывать, во сне храпел, не стесняясь. Сын определял именно по храпу, что он спит. Вот лежит, молится, шепчется с Богом, что-то Ему там свое за жизнь говорит, потом свистит тихонько, и уж когда турбина замаслает, вот тут укрывай его одеялом.

Когда он умер, сын всю ночь сидел подле него и напряженно ждал, что вот сейчас свистнет, а потом захрапит. Но отец отхрапел свое. Новые зубы не хотели приживаться изнутри, через кровь, не брали их антибиотики, зубы покрывались белым налетом, дышали гноем, десны брезгливо стягивали с них свои рукава. Челюсть воспалилась, и решено было отторгаемых телом пришельцев удалять. Бросили на вену анестезию, он сосчитал до двадцати одного, а потом увидел отца. Он все еще был старый, но как-то распрямился. Был весел и даже несколько развязен. Хватал сына за плечи, кружил, обнимал.

— Ты где сейчас?

— А тут места все знакомые.

Отец повел рукой, и сын увидел старый его дом. Но как преобразился, как изменился дом! Он сиял такой красотой и любовью, казалось, он пронизан внутренней яркостью, отдери кусок ветхого наличника — и оттуда грянет дивный свет.

— Это ты что же? И здесь в своем доме жить будешь? — спросил сын повеселевшего отца.

— Так это же рай — дом-то мой. Я иного при жизни не желал, и по смерти мне, видишь, удружили.

За огородом только новый сосед — пещерка, там монашек живет, смешной парень, веселый.

— Интересно, у меня тут зубы совсем не болят.

А высотки у вас тут есть?

Отец помрачнел:

— Дурак ты еще, или это наркоз через тебя говорит? Здесь много чего есть, о чем и язык не повернется сказать. Другое дело, ты сможешь принести сюда то, что ты при жизни сделаешь раем.

Если ты там рая не найдешь, то как ты здесь его найдешь? Давай.

Он привычно перекрестил сына:

— Бога люби, людей уважай, себя не теряй.

Когда проснулся после наркоза, голова трещала, во рту был вкус крови, а рядом с креслом на железной тарелке лежали зубы. Чужие и глупые зубы, которые не захотели быть в живом теле.

Через неделю он смотрел, как сносят дом отца. В клубах пыли, скрежете металла он не искал жалости в сердце своем, он знал, что отец, как улитка, утащил его на себе в рай. Он потрогал языком распухшие еще десны и пошел смотреть на свой дом новыми глазами.

Три Марии

Илона была стройная, грациозная и очень умная девушка. Летом она спускалась по Чусовой на байдарке, занималась народными танцами, дзюдо, читала все умные книжки и была очень продвинутой. Не было у нее только жениха. По воскресеньям она ходила в церковь, во крещении она была Мария. Участвовала во всех приходских мероприятиях, ходила на собрания православной молодежи. А жениха все равно не было. Батюшка успокаивал ее и просто говорил:

— Жениха ищи только в церкви. Все время молись и учись слушаться.

Этого Илона никак понять не могла, она была очень умная и все время проявляла инициативу. На приходе она дружила с женщиной старше ее — Ладой, которая во крещении тоже была Мария. Это была невысокая рыженькая женщина, у которой был очень хороший муж и трое замечательных дочек. Но вот произошло несчастье, и муж Лады разбился на машине. Осталась Лада вдовой.

Вот Илона и делила с ней, как казалось, вечное уже «женское одиночество». Илона понимала, что Лада в годах, что у нее трое детей, что замуж ее уже никто не возьмет, и примерялась к такому мирному течению жизни, в которой нет ликующей радости, а есть труд и молитва.

А тут еще Илона попала в больницу с аппендицитом, медсестрой у нее была красивая девушка с удивительным именем Милена. Милена ухаживала за Илоной, а Илона вела среди нее миссионерскую работу. Читала ей Евангелие, объясняла. Милена совсем не против была креститься, и когда Илона поправилась, то они отправились к Ладе на приход, и старенький отец Михаил крестил Милену, тоже с именем Мария. К сожалению, Милена заболела через некоторое время туберкулезом, ей запретили медицинскую практику. Теперь Илоне приходилось ухаживать за ней. И Лада приходила помогать, пока не сделали операцию и бывшая медсестра стала потихоньку выздоравливать.

Так они и стали дружить, три Марии, как-то уметь радоваться. Все ж не поодиночке, их ведь трое уже. Но у Милены вдруг появился жених, да шикарный какой! Работает в администрации, защищать диссертацию собирается, квартира своя — в общем не до конца простой человек, с приподвыпертом. Стали они с Миленой гулять по вечерам, она как-то отклеилась от дружбы с Мариями.

А Илона стала ездить на праздники в семинарию, все решала: может, на регентский поступить? Ну и конечно, жениха среди семинаристов себе присматривала. Но как-то все ее сторонились — уж больно умная.

К этому времени произошло маленькое чудо — Лада стала работать в церковной лавке, целый день с народом разговаривает, ну и разговорилась с одним мужичком. Он, оказалось, недавно жену похоронил, детей нет, живет одинокою, никому не нужной жизнью. Стали они с Ладой встречаться, да и поженились. Он оказался мастеровитым, построил большой дом для всей семьи. И когда потом дочки Лады выходили замуж, все оставались жить в большом семейном доме: и дети, и внуки.

А жених Милены повел ее к себе домой на смотрины: чтобы мама и бабушка оценили. Не понравилась им Мил ена: и ножки кривоваты, и лицо не то, и уши, и нос. Расстроилась Милена и спрашивает Илону:

— Можно я с тобой в семинарию ездить стану?

— Конечно.

Поехали они. А один семинарист как увидел Милену, так и влюбился. А там у них такой порядок был заведен: если семинарист водил девушку на высокий берег большой Реки, означало, что он вроде как в любви ей признался. Много ли времени прошло или мало, а возвращается однажды Милена из семинарии и вся светится.

Илона ее только и спросила:

— На берег водил?

Милена радостно закивала головой.

К маю они поженились. А Илона положила себе ни на что не надеяться, радовалась счастью подруг и как-то вдруг потухла вся внутри, огонек ее жизни стал непроницаемым через лампаду ее тела. Живет тихонько, только в церковь чаще ходить стала, тепло там ее душе, радостно. Но однажды на исповеди батюшка отец Михаил взял ее за руку и неожиданно подвел к одному парню, Сереге. Илона знала его по храму, но близко они никогда не общались.

Отец Михаил возьми да и скажи:

— Мария, вот твой жених.

Они оба засмущались, и Сергей, и Илона. Как жених? Да они почти незнакомы! Сколько поначалу недоумений и даже возмущения было!

Но это только начало истории. Теперь у Сергея и Илоны трое детей, ждут четвертого. И любят друг друга без памяти. А казалось, что все три Марии должны были остаться одинокими. Бог управил.