Жизнь человека — непрерывное развитие. И так бывает, что мы вырастаем. Из старой одежды. Из музыки, которую слушали. Из книг. Из общения. Из идей. Из привычного понимания Бога и веры.

Любой кризис — важная часть пути, которая должна стать новой точкой роста. Мозг человека, как современный гаджет, должен периодически получать «обновления», чтобы не «зависать» и отвечать более сложным требованиям нашего внутреннего «я».

Сегодня я побеседую с отцом Вячеславом Рубским, доктором философских наук, практикующим психологом и православным священником. В своей предельно смелой книге «Православная духовность: перезагрузка» он предлагает читателям провести ревизию духовной жизни, взглянув на знакомые вещи под совершенно неожиданным углом.

По мнению Вячеслава Рубского, любой, кто хочет расти и развиваться, не должен бояться перемен и неудобных вопросов. Размышления автора разрывают шаблоны, помогая нам выбраться из привычных схем «духовности», чтобы найти свой истинный путь к Богу.

Ваша последняя книга называется «Православная духовность: перезагрузка». Каким людям, прежде всего, нужна подобная «перезагрузка»? Как понять, что перезагрузка нужна именно тебе?

В какой-то момент приходит осознание, что те методы и подходы в духовной жизни, которые окрыляли и двигали вперёд, сегодня всё больше мешают и препятствуют. Главная проблема перезагрузки в том, что мы не знаем, к чему это ведёт, что в нас пытается родиться? Ради чего требуется прощание с излюбленными формами? В моей богатой практике общения с людьми в духовном кризисе основной страх именно в этом — что во мне просит перезагрузки православия? Может быть банальная леность, неверие и т.п.? Может быть я «оставил свою первую любовь» (Откр. 2,4)?

Но тут важно понять, что это не произошло случайно. Теория духовной случайности твёрдо закреплена библейским сказом о грехопадении (Быт. 3гл). Там всё произошло случайно, по досадной оплошности неразумной Евы. Эта установка мешает принять существо серии духовных кризисов, которые часто являются более глубинным явлением, чем возрастные или мотивационные кризисы.

Возвращаясь к вопросу, перезагрузка нужна всем, чья жизнь не является монолитной. У каждого из нас бывают разные этапы и способы осуществления желаемого. В том числе и желания достичь духовных горизонтов. Тогда нужен иной взгляд на свою беседу с Богом. По сути он нужен всем, за редким исключением тех, кто может «на одной волне» начать и кончить свой путь христианина. Чаще всего христианин воспринимает верность Богу как верность вчерашнему дню — своему неофитству или периоду больших надежд, связанных с церковностью. Оттого в первый период кризиса им почти всегда идентифицируется как охлаждение или отход от ортодоксии. Это пугает, и человек жмёт на те же педали с утроенной силой. Это только усугубляет дело. Это всё равно, что лечить простуду соблюдением рабочего графика.

Каждому ли человеку нужна «перезагрузка»? Или кого-то лучше и безопаснее оставить в его теплых уютных рамках?

Уют и тепло необходимо всякому человеку. Пути к нему разнятся. Для кого-то большое тело Церкви обеспечивает чувство безопасности, стабильности. Нам важно думать, что где-то есть вполне компетентные богословы, духоносные духовники и прозорливые старцы. Это не описание того, что есть, это наша потребность, чтобы так было. Тогда то, что мы не видим вокруг реальных праведников, чудес, духовной мудрости и т.п. становится не так критично.

Для другого типа религиозности важно внутреннее напряжение/несоответсвие между Богом и Его вековыми символами. Их приходится рушить ради приближения к Богу, Который всегда остаётся по ту сторону символа, не схватывается им. Это обрекает такого христианина на явно ощущаемый им риск всего предприятия в отношении Бога и религии. 

Говоря языком психологии, это — стрессовая ситуация. Она не может длиться долго без последствий. Часто начавшаяся перезагрузка отменяется, происходит откат к предыдущей формуле духовной жизни. Но всё опять повторится, пока верующий не решится идти в неизвестное на свой страх и риск, взяв только Бога себе в проводники. Тогда происходит качественная перезагрузка. Это не значит, что стало лучше, это значит, что стало иначе. Но для конкретного индивидуума это синонимы. В противном случае возникают, так сказать, духовные пролежни.

Впрочем, люди любят защищать свои пролежни и травмы от страха получить ещё большие. Иногда и явно затянувшееся неофитство, поиск соперников и т.п. христиане склонны называть подлинностью духовной брани. 

Перезагрузка — это всегда болезненный процесс?

Болезненность присуща разным типам боговосприятия. Иногда ничего не предпринимать и давить на те же педали, которые работали последние 10 лет не только болезненно, но и бессмысленно. У некоторых перезагрузка проходит естественно, у большинства — с определённым разрывом. Дело в том, что любая традиция защищает себя ещё до того, как человек решится что-либо поменять. Она определяет всех потусторонних как нечестивцев, развращённых, самоосуждённых, (Тит. 3,11) лицемерных лжесловесников, сожженных в совести своей (1Тим. 4,2) и т.п. Это тактика «выжженных земель» или «сжигания мостов» в экклезиологии. Любой, кто оказался на пороге переосмысления содержания своей духовной жизни резонно опасается попасть в церковную карикатуру «заблудшего», «охладевшего» и т.п. Оттого для большинства православных, перезагрузка, безусловно, всегда болезненный процесс.

Вы часто говорите о приятии. Почему же сегодня, когда это слово стало таким модным и востребованным, Церковь по-прежнему выстраивает свою идентичность на поиске врагов и борьбой с чем-то внешним?

В этом сложно кого-либо обвинять. Так как парохиальный альтруизм чаще всего воспринимается за благодать. Приятие парохиальных союзов (их ещё называют окситоциновыми, так как окситоцин одновременно улучшает отношение человека к своим и увеличивает враждебность к чужакам), направлено на группу, которую человек определяет как свою и противопоставлено группе, которую он определяет как чужую. Потому в ПЦ так важно всегда иметь актуального врага: масоны (в 1990-х) католики (с конца 1990-х по 2009), сейчас ПЦУ и патр. Варфоломей. Это не каприз руководства РПЦ, а жизненная необходимость для большинства её верных чад. Проблемы с идеей безусловного приятия начались сразу после её популяризации в середине ХХ века. Потому делать ставку на горстку людей, тяготеющих к реализации программы безусловного приятия, было бы опрометчивым. Православию нужны миллионы последователей, а значит, проповеди в стиле «возлюби врага» будут отложены на полку с церковными украшениями. Миллионам нужен конкретный расклад: где «наши», а где «враги», «отступники» и «предатели в рясах». Таким образом, приятие может быть «модным и востребованным», как Вы говорите, но никогда не может быть стержнем православия как подлинно народной религии.

В своей книге вы пишите о том, что опыт разочарования предельно важен для христианина. Но в тоже время отмечаете, что разочарование может зациклиться на себе, превратиться в страсть. И это правда. Я вижу вокруг много людей, которые разочаровавшись однажды, остаются в этой позе много лет. Это состояние из новой ступени превращается в маленькое уютное болотце, где хорошо и комфортно. «Я разочарован, а это значит всё вокруг виноваты, и ничего уже не исправить». Как не зависнуть в этом состоянии, но найти в себе силу и мотивацию двигаться дальше, посмотрев на свою духовную жизнь под другим углом?

Вы верно подметили обаяние фигуры разочарования. В этом есть и аристократизм, и жалость к себе, и некое возвышение над церковностью и своим церковным прошлым. Конечно, не каждого можно и нужно из этой стагнации вытаскивать. Потому что во внутренней вселенной конкретного человека единственным следующим шагом может представляться только бунт, на который он не согласен и неспособен. Т.е. он попросту не знает, что может следовать за разочарованием. В книге я призываю идти по ту сторону разочарования, т.к. «разочарование в Боге и Церкви чаще всего есть разочарование в способности этих объектов гарантировать истину».

После разочарования идёт понимание того, что мир многообразнее нашего представления о нём. Пусть то, что тебя разочаровывает, очаровывает другого. Тебе это не надо, а ему — надо очень. В тебе это выгорело и принесло горечь, а в нём оно сыграет, может быть, другую роль. И даже если он тоже придёт к разочарованию, то оно ему нужно не сейчас, а потом.

Т.е. я хочу сказать, что нам нужен взгляд на болезненные для нас вещи как на дождь, от которого мы укрываемся, но который нужен полю, огороду, уточкам и счастливым людям. Тогда мы благословим его из окна и тех, кто чапает по дождю, улыбаясь и не боясь простуды.

После разочарование следует мир в душе. Для многих, без разочарования он наступить никогда не сможет.

В вашей книге есть такая фраза: «Чтобы благовествовать красоту Бога, священник должен быть отчасти антиклерикалом». Чем полезен и почему так важен здоровый антиклерикализм сегодня?

Во всех религиях поклонение Богу всегда стремилось к чистоте. Поклонение иерархии и церковной бижутерии как символу Его присутствия тоже хорошо. Но, как я говорил выше, не для всех, но для значительного числа христиан символ Бога и Бог разнятся как «след» и Событие, как наименование и суть. Оттого священнику полезно читать 23 гл. от Мф., и обращать своё негодование не на фарисеев I века, а на самих себя и современников. Не случайно Иисус был антиклерикалом, совсем не случайно!

Итак, антиклерикализм, понимаемый как неудовлетворённость конечностью символа, ведёт христианина к различанию символа и Бога. Только не нужно противопоставлять. Иначе это приведёт только к всплеску новой символики того же уровня: шапки, византийские одежды, посохи и славянизмы.

В своей книге вы утверждаете, что можете выделить пять или десять типов православного сознания. А дальше, продолжая мысль, вы пишете: «Бог не равен рассказу о Нем, тогда нет смысла в соревновании, кто из нас правильнее описывает Бога: правильное для меня не означает правильного для всех, один разговор у Христа с самарянкой, другой с Петром, третий с Пилатом». Тогда, может быть, никакого православия и не существует, у каждого лишь своя вера в голове? Все конфессии — условности и выдумки людей? Или же есть что-то, о чем мы однозначно можем сказать, что именно это делает нас православными? Кроме банального Крещения и Символа веры.

В Вашей речи есть тупик. Я слышу страх потери православия в универсализме, и в то же время таинство Крещения и Символ веры названы банальными. В этой ситуации оказались многие мыслящие люди (не только христиане). Мы стремимся удержать специфические индикаторы православия и одновременно ощущаем неудовлетворённость ими. Сам термин «ортодоксия» изначала противопоставлен слову «гетеродоксия», которым обозначались «иное», «не наше» учение. Оттого вся борьба за «православие» как идентификатор подлинности мыслится как противопоставление себя другим версиям христианства. Если мы хотим преуспеть в этом, укреплять позиции правоверия можно только через унижение всех остальных. Если Вам это перестало нравиться, Вы не чувствуете в этом занятии особой духовности, что ж, тогда надо переформулировать задачу. Если «Бог не равен рассказу о Нём», то лучше принять этот тезис как углубление в православие и его символы. Это то, что в современной католической теологии (Джон Капуто, Ричард Керни, Джозеф О’Лири, Джон Милбанк, Джанни Ваттимо, Уильям Десмон и др.) называют радикальной теологией или радикальной герменевтикой. Т.е. не надо его направлять на другие конфессии. Это как призыв: «Вникай в себя и в учение!» (1Тим. 4,16), он не для сравнительного богословия.

В вашей книге есть такие слова: «Религия масс всегда представляет собой лишь пиетет, благоговение, охранение и имитацию традиционных форм богопочитания. Это — поклонение поклонению, для которого формы и традиционность важнее содержания. Обыватель способен уловить сакральное измерение, но не способен распознать Бога, одним из свойств присутствия Которого является эффект переоценки ценностей». И дальше: «... познавший Бога уже не разменивается на фетиш, символ и аллегорию. Иисус вводит эту практику Самим Собой в Воплощении: познавший Бога может поклониться Ему в человеке, так как Бог усвоил Себе человечность». Людям всегда нужны некие подпорки, «золотые декорации» для их веры. А может ли в очень отдаленном будущем случиться так, что нам больше не нужен будет весь этот «театр». И это произойдет не на уровне отдельных личностей, а на уровне всей Церкви. Как далеко может зайти эволюция православия?

Нет, никогда [смеется]! Тогда то, что мы сегодня называем «Православием» не будет опознано. Мы ведь его определяем именно через эти «золотые декорации» платий, слов и жестов. Ваш оптимизм понятен, но будьте милостивы, оставьте пространство для братьев и сестёр, которые не могут без исторических сигнификатов веры и преданности. Они не менее верны, не менее искренны. Только их язык восприятия более архаичен и, с нашей точки зрения, излишне усложнён. Кстати, они также считывают язык либеральной и радикальной теологии.

Это как в японском есть более древний официально-вежливый стиль языка «keigo» и просторечный «futsu:kei». Если противопоставлять эти языковые стили и оценивать один с позиции другого, то ничего хорошего не выйдет.

В вашей книге есть глава с таким названием «Идея праведника — фашизм в христианстве», а в ней есть такие строки «Архетип рафинированного человека — общее место всех древних культур. Но он входит в противоречие не только с действительностью, но и с Христовой проповедью, которая учит принимать действительность как сакральную. Таким образом, культ святого, определяемого по критериям идеальности, есть отрицание христианства». Если святой - это не «праведник» и не «идеальный человек», тогда кто такой «православный святой»?

Ну вот, Вы опять хотите отстроить идол. Потом будете жаловаться, что он Вас поддавливает ☺. «Православный святой» это оксюморон типа «несвятой святой» или «обыкновенное чудо». Я исхожу из того, что проповедь и поведение Спасителя направлена на равное приятие элит и отверженных, мытарей и фарисеев. Православию надо отказаться от жёсткой стратификации на святых и грешных, ибо все мы — дети Бесконечного Отца и негоже в Его присутствии выяснять, кто из нас святее. В Евангелии Христос говорит: «Больший из вас да будет вам слуга» (Мф. 23,11). Пусть святость будет личным делом и личным суждением христианина по отношению к себе и другому. Этому нельзя давать перерастать в госстандарт.

В  своей книге вы отвергаете идею духовного прогресса, в частности в ней есть такие строки «Не стоит подчинять себя идее прогресса и самосовершенствования — идее духовной лестницы. Вертикальную лестницу прогресса лучше заменить на горизонтальное разнообразие взаимоотношений со сложностью мира, человека и Бога». Если так, то какой должна быть цель христианской жизни? Какого состояния мы должны достичь перед встречей с Всевышним?

Вопрос о цели христианской жизни слишком классический, чтобы иметь качественный ответ. Сама его постановка предполагает, что наша жизнь является инструментом для Встречи. Возможно это и так. Но такое восприятие жизни с одной стороны придаёт ей значимость, с другой стороны — обесценивает всё её конкретное содержание. Христианин начинает рассматривать свою жизнь как отложенное удовольствие. Жить он будет потом, после смерти. А сейчас он зарабатывает себе путевку в вечность. Это плохо тем, что превращает всю нашу жизнь в некоторое искусственное состояние. Т.е. мы живем под прицелом счётчика, который пересчитывает все наши дела как положительные и отрицательные. Когда мы здороваемся с человеком, мы делаем что-то положительное. Когда мы осуждаем человека, мы делаем что-то отрицательное. И в тот момент от нас ускользает подлинность переживания именно того, что происходит сейчас. Мы теряем «здесь и сейчас» во имя «потом». Вся жизнь превращается в «потом». Потому назвать Вам цель христианской жизни я не имею возможности. Вопрос поставлен так, что в любом случае придётся согласиться с инструментальностью всего происходящего. Мне кажется, в мире есть вещи, ценные сами по себе в их протекании: любовь, умиление, дружба, красота. Никто за это хороших оценок не поставит, но они сами себя стоят, даже если бы Бог плохо к ним относился.

***

Кстати, подписывайтесь на мой ютуб-канал: https://www.youtube.com/channel/UCH9rIbvNJw1KwrwV93pY2lg