Житие Дракулы

Дракула был неуязвим и неотразим: ни одна пуля его не брала, ни одно зеркало не отражало. Окрестности дрожали в панике, крестьяне разбегались в ужасе. Граф жил в заброшенном замке, сколотив банду из сочувствующих покойников и студентов-анархистов. Вот тогда и сложили про них сказание:

Жили двенадцать покойников,

Дракула был атаман.

Много покойники выпили

Крови честных христиан.

Склепов просторных настроили,

Жили в дремучем лесу,

Там, где мужик из Протасова

Вывел ручную лису.

Упиваясь своей безнаказанностью, злодей кусал всех подряд, пока не напоролся на Буратино. Это было ошибкой. Хоть Дракула и остался неотразим, но улыбаться совсем перестал. С обломками зубов оставалось только посвятить себя жизни постнической. Неудивительно, что кающийся граф вскоре оказался у стен монастыря.

В ворота колотит, а игумен отпирать не велит.

— Зря ломисся! Мы таких грешников и на порог не пускаем.

— Простите, братья! Я людей убивал и живьем ел! Каюсь!

— Бог простит. С кем не бывает.

— Помилуйте, отцы святые! Селения мирные огню предавал ради забавы!

— В жизни всякое случается. Только верь всепрощению.

— Старцы Божии, отпустите окаянному! Странников грабил и прохожих, последнее у людей отбирал, а деньги спускал на кутеж!

— Чего по немощи не сделаешь. Главное, не впасть в отчаяние.

— Если простили, что вы меня в обитель не пускаете?

— То, в чем ты каешься, — это все тайны души и ваших собеседований с духовником. А вот нам достоверно известно, что в прошлую среду ты в присутствии девицы Лепешкиной, похищенной тобой у законных родителей, кровяную колбасу ел, нарушая тем заветы апостольские и вводя малых сих в соблазн. И как ты после этого осмелился на монастырскую землю ступить?

— Я ж все осознал! Каюсь!

И дрогнуло сердце игумена, к тому же выяснилось, что кровяную колбасу граф еще до крещения вкушал, значит, канонов не нарушил, а в постриге вообще все прощается. За нарушение апостольского завета, конечно, пришлось ему сорок дней поклоны земляные класть, но после епитимьи был он в братию торжественно принят, от награбленного отрекся, а чтобы добру не пропадать, из краденого соорудили собор, небольшую колоколенку, трапезную и каменной стеной обитель обнесли, так что еще и осталось чем нищих и сирот утешить.

Так мятежный граф поступил в праведники, а чем закончил Буратино и сколько попил крови своему отцу, описано у католиков в житии папы Карлы.

Одоевский навсегда!

Уже который год «Общество борьбы за чистоту мыслей и обрядов» бьет в набат по поводу нового суеверия, поразившего неокрепшие умы дипломников и аспирантов. Если в прежние времена всякий студент призывал перед сессией на помощь святую Халяву, что полностью отвечало отеческой традиции, то в наши дни даже от доцентов и академиков временами доносится таинственное: «Помогай, княже!»

Были проведены исследования, поставлены аскетические опыты, а патруль благочестия внедрил немало своих сотрудников в профессорско-преподавательские составы. В результате было выявлено небывалое и неожиданное почитание князя Одоевского среди творческой интеллигенции. Например, не пишется у вас диссертация или не готова к публикации статья. Даже первокурсник знает, что требуется провести обряд: сытный ужин в правильной компании и с научно выверенным количеством коньяка, а после — крепкий и продолжительный сон. Но самое главное, засыпая, надо трижды прокричать от всего сердца и помышления: «Помогай, княже!» И самое удивительное — действует безотказно: статьи пишутся, доклады читаются, диссертации защищаются в срок, а то и раньше.

Потому что князь Одоевский всегда приходит на помощь. Собственно, его неуемной энергии русская культура и обязана всеми вершинами. Известно, что именно Одоевский заставлял лентяя Глинку писать музыку. Глинка, бывало, проснется часам к двенадцати, и требует себя завернуть в халат, и кофий пьет еще часа два с плюшками. А тут приходит Одоевский и давай хлопотать. Глинка и не заметит, как уже одет и сидит у рояля, а кофий все еще в чашке дымится — мистика, не иначе! Глинка от партитуры нос воротит, рояль глаза б не видели — да разве станешь с князем спорить?

— Давай-давай, Михал Иваныч, выдумывай, сочиняй! Что-нибудь такое, как тогда, та-та-та-та-а-а-а и на ля-бемоль ферматку. А? Хорошо? Вот правую ручку сюда, левой ритм держи. Ой, как хорошо получается!

Глинка, бывало, и напишет музыку, лишь бы только Одоевский отстал и зевать не препятствовал. Придумать придумал, а записывать страсть как не хочется. Тут князь ему нотной бумаги поднесет, перьев, карандашей, а Глинка опять капризничает:

— Что-то мне нездоровится сегодня, Владимир Федорович. Не стану я четверти и восьмушки писать, сил нет. Только целые и половинки выведу, а лиги эти, штили, форшлаги… как-нибудь потом. Князь и не спорит. Глинка всё кружочки себе полые в тетрадках рисует, а где четверти, восьмые, шестнадцатые — уже сам Одоевский закрашивает и ноты, где нужно, линией соединит и такты расставит. Лишь бы гения не спугнуть!

А оперы так прямо и вылетают на свет Божий, шедевр за шедевром.

И если бы один Глинка был у него на попечении. Гоголю, бывало, ничего и не надо, только всё макароны в тазиках подавай, да побольше. Другой писатель чуть свет — сразу за рукопись садится, а Гоголь к плите — спагетти готовить. И где у него только все это помещалось? Только сядет к макаронам, только втянется, а тут Одоевский — откуда бы взяться? — соусы со стола смахнет, макароны прямо изо рта вытащит, и глазом не моргнешь, как уже третья глава дописывается.

Другие писатели и художники скрывали, что им Одоевский помогал, а он, учтивый такой, и сам все больше в тени держался. Даже биографы признаются: если бы Толстому не мешать, он бы на перекладине весь день висел да с крестьянами балагурил, но очень боялся Одоевского расстроить. Это ведь князь его заставлял по шесть раз романы переписывать от руки, чтобы гениальности добиться. Только с Репиным у них по-другому было. Тут Одоевский больше сил прилагал, чтобы Илья Ефимович, наоборот, поменьше работал и от картин своих вовремя отходил. Вот так и носился князь — от Репина к Блоку, от Блока к Голубкиной, от Голубкиной к Стравинскому. А как кино в моду вошло, и с Эйзенштейном стал работать, и с Быковым.

И никто спросить не догадался, откуда в нем столько энергии, что уж который век с творцами нашими возится. А ответ прост: любил князь в свое время хорошо покушать, и все блюда, какие только есть, не только перепробовал, но и готовить умел.

Как-то вычитал в «Треножнике» Навсифана Пирронского, что самая вкусная вещь на свете — это шаровая молния, и если умеешь ее приготовить, то настоящее блаженство вкусишь. Вот князь и вкусил. Приготовил по старинному рецепту и сам всю молнию слопал, даже с родными не поделился по причине счастливого аппетита. И это тот редкий случай, когда неуемная энергия сошлась с любовью к русской культуре. До сих пор и ученых, и художников приободряет, остановиться никак не может.

Недавно одному русскому философу с книжками помогал. Разговорились, и князь от детской гордости проговорился:

— Мы на том свете тоже не прохлаждаемся и русскую культуру гораздо приумножили. Данелия с Тарковским таких фильмов наснимали! Помрешь — увидишь. Давно тебя ждем. Не терпится твое мнение узнать!

Аромат прекрасного

Двенадцать кошек и дикий кот Мартын — таково было население домика с зелеными ставнями, не считая старушки Терентьевны и часов-ходиков, которые тоже были живыми, но настаивать на этом не решались. Кошки собрались веселые, Мартын озорной, что украшало жизнь старушки разнообразными хлопотами. Дни напролет она только и делала, что варила глазастым завтраки, обеды и ужины, перемывала за ними тарелки, перешивала разорванные занавески, пересаживала цветы из разбитых горшков и делала много чего другого и неожиданного, пока вдруг не поняла, что вся эта необузданность происходит в кошках от недостатка культуры, а где же взяться культуре, когда коты не умеют читать. Так родился революционный замысел о тотальной котологизации — приобщении котов к чтению, а через книгу — к высокой культуре.

Старушка Терентьевна внезапно открыла в себе ораторский дар, и в короткий срок сложился довольно влиятельный клуб единомышленников, вернее, единокошников, в который вошли виднейшие умы современности, включая знаменитого изобретателя профессора Клёпку, снискавшего мировую известность изобретением соловьиных дрелей. Это самая настоящая дрель с насадками, и даже берет бетонные стены, но при работе, вместо обычного противного звука, заливается соловьем, вызывая самые светлые и романтические чувства у соседей.

Ученые всего мира уже пробовали приохотить кошек к чтению. Проводились различные опыты, разрабатывались техники чтения, но все было бесполезно, кошки никак не желали учить буквы и, загнанные в угол, просто объедали томики символистов. Но тогда с ними не было профессора Клёпки. Вот кто заметил, что путь к сердцу кошки лежит не через зрительный образ буквы или звуки речи, а через обонятельные впечатления. Свои наблюдения и идеи профессор изложил в своем знаменитом трактате «Роман в одну затяжку», на основе которого и появилась технология изготовления нюхательных книг. Первая книга, которую вынюхали экспериментальные кошки, называлась «Муму» и была

принята с восторгом, как удачная комедия. В дальнейшем выяснилось, что кошкам по душе или смешное, или сказки. Достоевского и Кафку они, например, решительно отказывались нюхать, а вот Брэдбери и книги про Гарри Поттера перенюхивали по несколько раз.

Мода на нюхательные книги быстро перекинулась на людей, особенно когда появились специальные маски, популярные у подростков. Их носят вместо наушников. Очень удобно — пока доберешься домой, вынюхаешь половину книги. Только надел маску, а уже слышишь в конце: «Вы пронюхали заключительную часть романа братьев Вайнеров „Тупик на повороте“». И так увлечешься, что потом, бывало, еще пару страничек перед сном пронюхаешь.

Передовые издательства идут дальше и предлагают книги закапывать в нос или в глаза, а особо невежественным ставить книжные капельницы. Радикалы же собираются проделывать над некнижным населением и вовсе нечто эксцентричное, но не это важно.

Самое главное, молодежь потянулась в библиотеки и книжные магазины. Вернулась мода на чтение. Книжная отрасль переживает расцвет, особенно художники по сосудам и дизайнеры пробок и футляров. Теперь в моде не кожаные переплеты, а собрания сочинений в изящных бутылочках, и библиотеки выглядят ничем не хуже ночного клуба или роскошного бара.

Конечно, не обходится без злоупотреблений. Покупатель порой возьмет книгу обнюхать и потихоньку весь роман вынюхает от корки до корки, и гостей сейчас в доме один на один с библиотекой не оставишь. Но все, от кошки до старушки, погружены в чтение.

Ну разве это не прекрасно?

Страх и трепет 

Хоть об этом и не принято говорить, но все взрослые по временам боятся. Вот отец Мирон всю жизнь дрожал, прямо всю свою жизнь. Как лист трепетный! Известно, что батюшкам дана власть вязать и решить. С математикой у него и в школе хорошо было, если задачку надо решить — с азартом набрасывался. А вот вязать так и не научился — решительно нет способностей. Что поделаешь? Ему бы смириться, а он все озирался виновато и плечами так по-детски дергал — страшно боялся, что кто-нибудь внезапно обратится:

— Отче! А вы бы мне шарфик связали такой лохматенький, вот как у принца Гарри?

— Знаете… это… ведь я не умею… понимаете…так вышло…

— Как? Но ведь вы же батюшка!

И просыпался в холодном поту.

Жил в страхе и отец Асаф. Все ему казалось, что какой-нибудь гражданин вдруг потребует назвать заповеди Моисея по одной или в обратном порядке, или нечетные, а он вдруг и забыл. Вот ведь позор: священник — и в заповедях запутался! Со временем эта боязнь разрослась в постоянную тревогу. Ведь если ты пастырь, тебе положено и то знать, и это. И все ему чудилось, будто кто-то, скажем, вот тут, в очереди, внезапно обернется и спросит в лоб:

— А вот кто брал Бастилию?

— Наполеон? Ксеркс?

— Эх вы… А еще батюшка!

Время проводил в конспектировании словарей и энциклопедий. В свободную минуту повторял статистику развития часовой промышленности Англии. Когда памяти совсем не хватало, открывал обреченно бутылку бурбона, рыдал взахлеб и причитал: «Господи, как же я устал соответствовать!»

А старец Индокентий боялся в самолете летать. Вот так история! Священник! Монах! А в самолет не затащишь! Животом упирался, руки кусал, один раз даже выдал себя за злостного алиментщика — лишь бы к полету не допустили! Только сугубые благословения на него действовали. Это такие особые благословения есть, против которых совсем уже ничего не работает. Вот тогда голову склонит и ступает покорно внутрь. И ладно бы боялся катастрофы, когда крылья отваливаются, кабины горят или террористы, — смерть его не волновала, а к пожарам и авариям был равнодушен. Другое его мучило и пленяло воображение. Все ему казалось, что во время полета кто-нибудь примется безвременно рожать, а ему — роды принимай! А он и не умеет!

— Помилуйте, батюшка! Да кто-нибудь примет роды эти, вам-то что?

— Но ведь я — мужчина, а потом — священник!

С меня особый спрос!

Не раз даже во сне ему родовые кошмары приходили, и он кричал и бился в слезах, потому что боялся сделать что-нибудь не так.

На торжественных службах, бывало, стоит, и лицо такое задумчивое, и тени благообразные по лику пробегают, словно от умно-сердечных созерцаний. Люди некоторые, и даже владыки, в благоговении замирают, потому что батюшка такую глубину молитвы постиг. А на самом деле он бился над вопросом: как же они эту пуповину перерезают? Выходит, не там перережешь, и весь ребенок в пуп выльется, и мамаша тоже вся в жидкость уйдет — вот тебе и две кончины от неискусных рук!

Надо же уметь и правильный узел на пуп навязать, а ну как потом развяжется во сне или в коляске раз болтается? Изводил себя страшно! Авва Аргамедонт хотел доброе дело сделать — книгу ему подарил по первой медицинской помощи. Уж лучше бы воздержался.

Потому что и пупы старца не оставили, но к ним еще и искусственное дыхание примешалось! Раньше он просто замирал в немом созерцании, а теперь начал губами разные позиции строить. А на покаянном каноне, когда владыка в молитвенном экстазе в алтаре простерся, Индокентий вдруг бросился к нему при свете лампад, перевернул так умело и давай по груди выстукивать — думал, спасает старца, а владыка от неожиданности едва не родил!

А потому что страх — плохой наставник!

Вот авва Радий учил, что страх происходит от житейских попечений. Хочешь жизни без ужасов и боязни — оставь тленные вещи века сего, иди путем простоты и нестяжания. Сам старец так опростился, что стал жить в сумочке у кенгуру. Это такие австралийские зайцы-переростки, прыгают — будь здоров!

За старцем и ученики последовали во множестве. Туристы порой в бинокли таращатся: носятся по саванне кенгуру во все стороны — очарование дикой природы!

— А это вовсе и не кенгуру!

— Что ж это, по-вашему?

— Это лавра! Австралийский Афон!

В каждой сумочке по старцу, в некоторых келлиях и по два, по три селятся со всякими монастырскими службами. В одной терпеливой кенгуру даже пекарню учредили и трубу вывели. Правда, братия в тепле и покое толстеть начали, что и погубило австралийскую Фиваиду. Старец в весе прибавляет — кенгуру не отстает, разрастается. Прямо рослые какие стали — асфальт ломают! Такой монашеский кенгуру, конечно, и выглядит аппетитнее. Потому и извели кенгуриный афон местные фермеры от первобытной зависти. А подвижников на сахалинский маяк Анива перевезли. Чтобы упростить им отречение от мира.