Все записи
18:30  /  10.05.19

3640просмотров

Архимандрит Савва (Мажуко): «Кто я — христианин или геймер восьмого уровня?»

+T -
Поделиться:

На дворе 2019 год, а это значит, что уже почти 30 лет в нашей стране происходит «небывалое духовное возрождение». Три десятилетия православные христиане строили храмы, открывали монастыри, насаждали «ценности», всячески отстаивали свои границы и развивали влияние. Ну что ж, пора бы уже остановится, выдохнуть и наконец подумать «о душе»… Сосуд готов, но только есть ли у нас чем его наполнить?

Я впервые осознанно переступила порог храма, когда мне было 14. Процесс моего воцерковления проходил вполне типично для начала нулевых — изучение веры по брошюркам, стремная одежда, благоговение перед стариной, отказ от всего «мирского», бесконечные посты, акафисты и жития, поиск в каждой мелочи «воли Божией» или «происков лукавого», боязнь ИНН, бесОв и грядущего конца света. Родители не сопротивлялись, считая мое новое увлечение блажью, которая скоро пройдет. Бабушка-атеистка крутила пальцем у виска, а одноклассники иногда за глаза называли «монашкой». Все как у всех, ничего необычного.

Затем я стала убежденной монархисткой. Запоем читала сомнительную околоцерковную литературу того времени, которая часто была пропитана страхом, шовинизмом, неприкрытым национализмом и суевериями. Штудировала «Лествицу» и «Поучения аввы Дорофея». Для каждой исповеди у меня был заготовлен подробный список грехов, составленный по книжице Игнатия Брянчанинова.

Евангелие я почти не открывала. Христос мне был не интересен. То ли дело старец N и его «пророчества»! «Любовь к Иисусу» — это для «слащавых сектантов». У нас «вера истинная» и свои святые традиции.

Мне не повезло. А может — это было симптоматично и закономерно. В раннем неофитстве я не встретила человека, который мог бы показать мне настоящее христианство. Все мое взрослое верующее окружение также пребывало в эйфории от этой новой православной субкультуры, которую мы для себя открыли.

А что, если бы можно было вернуться на 15 лет назад и поговорить с собою юной? Что бы я себе сказала, от чего уберегла? Архимандрит Савва (Мажуко) тоже задался подобным вопросом. Его размышления на тему вылились в книгу «Духовные упражнения», которая увидела свет в феврале этого года.

«Духовные упражнения, которыми я хочу поделиться, — это обращение меня, “старичка”, к тому юному пареньку, который однажды забрел в этот опасный мир и не нашел рядом человека, который бы присмотрел за ним. Все, что я пишу, — это письма  себе, подростку и юноше, то, что я хотел бы услышать, то, что мне надо бы услышать тогда, четверть века назад, но не было рядом такого человека, такого голоса, такого средства общения».

Во что я верила в 14? Пожалуй, отец Савва точно охарактеризовал это состояние, назвав его «православным исламом»…

«Как определить религиозные взгляды моей юности? Отвечу так: православный ислам. <...> Оказывается, вера — это процесс. Она находится в постоянном развитии. <...> Поэтому полезно спрашивать себя: если ты веришь в Бога, какое из Имен Божиих для тебя сейчас самое дорогое, самое важное? В семнадцать лет Бог для меня был Правдой и Справедливостью, а также Силой. Я знал, что Он может наказывать и миловать, и этим очень восхищался. От меня требовалась верность и покорность, и если бы пришлось умирать за Бога, я был готов».

Ислам — это одна из мировых религий, в которой правит Закон, а христианство — это вера или религия? Может быть, это путь от религии к вере? У первых христиан «не было не только храмов, но даже и потребности их строить, не было клерикальной структуры — трехчастная иерархия появилась столетием позже, — не было никакого Символа веры, священных предметов, календаря и, конечно, годовой структуры праздников, не было даже Священного Писания, ведь первые новозаветные тексты написал тот самый апостол язычников, и лишь к IV веку они собрались в канон».

Учение, которое дал миру Иисус из Назарета, преодолело огромный путь длиною в 2000 лет. Шагая по столетиям, христианство каждый раз впитывало в себя особенности разных культур и эпох, которые встречались ему на пути. То, что на определенном этапе попадало в церковное пространство, чаще всего там и оставалось, фундировалось и обретало сакральный смысл. Иногда даже простые бытовые предметы и привычки, которые имели чисто практическое применение, наделялись смыслом и возводились в статус «традиции».

Одним из самых показательных примеров перевоплощения бытового в сакральное для меня являются архиерейские рипиды. Обыкновенные мухобойки, которыми отгоняли мошкару от византийской знати, с годами они превратились в неотъемлемый элемент епископской службы, избавление от которого многими будет рассматриваться как покушение на «святое православие» в целом.

Культурное наследие, которое бережно, как Плюшкин, хранила Православная церковь, стало прирастать и субкультурным багажом. А в России и субсубкультурным. Если забраться в голову среднестатического верующего в нашей стране, то мы там найдем очень много интересного: Византия, Святая Русь, быт русских крестьян, фольклор, монастырские продукты без ГМО, гомеопатия, юбки и платки, теории заговоров, казачество, патриархальность и т.д. и т.п.

Список можно продолжать очень долго, и с каждым новым пунктом он будет становиться все причудливее и причудливее. Этот гремучий коктейль и его разные вариации для многих христиан на постсоветском пространстве и стал настоящим «православием». Каждый имеет право на свое мнение, увлечения, на определенные взгляды на историю, политику и культуру, но никто не должен их сакрализировать и навязывать другим как предмет «истинной веры». Наверное, во всем виноват «постмодерн», который просочился внутрь храмовой ограды…

«Постмодернизм — это кризис перепроизводства знаков, синдром культурного самоотравления. Случается этот кризис там, где культурное развитие достигает своего пика и расцвета, так что человек просто тонет в знаках, они умерщвляют в нем силу к жизни, вызывают разочарование и усталость. <...> Значительное должно быть означено. А если знаков много, а значительного мало? Если за знаками нет значимого, нет значительного? Если все это не свидетельства подлинного и непреходящего, а маски, полые внутри?»

Получается, что благодяря многовековым наслоениям кодов, смыслов и традиций христианство все-таки превратилось из веры, из Откровения Богочеловека людям в  обычную религию со своим «театром», богослужебными «мистериями», священными книгами, предметами, одеждами, «жрецами» и мифологией. Глобально ничего поменять нельзя. Но каждый должен оберегать веру от «засахаривания» в своем собственном сердце.

«Вера и религия между собой соотносятся как мед и сахар. Мед постоянно засахаривается, и от верующего требуется постоянное усилие в том,чтобы добраться до сути. Каждый раз мы вынуждены взламывать застывшую сахарную корку, чтобы понять, зачем все это. Это постоянное духовное упражнение, непрерывная внутренняя работа, которая необходима как для всего церковного общества, так и для каждого христианина в отдельности. Нельзя позволить своей вере застыть и “завершиться”. Вера — это процесс, динамическое состояние, постоянное вопрошание: кто я? в вере ли я? верующий ли я человек или просто религиозный? Но большинству достаточно сахара».

Ну вот, опять! Нужно покидать «зону комфорта», чтобы двигаться дальше. А мне ведь тогда, в моем неофитстве, было хорошо, очень… Все просто и понятно: здесь — черное, там — белое, этот — хороший, тот — плохой. А отец Савва говорит: «Выходи!»

«Читаю и думаю о том, что Средние века никогда не закончатся, потому что религиозному человеку проще “приручить” Бога, найти Ему место в своей уютно организованной религии, чем довериться Ему, оставив себе вместо железобетонной уверенности религии хрупкость христианской надежды. <...>

Начинается все с вполне законного и понятного отделения верующего от мира. Если мир лежит во зле, если человек испроказился и “оскуде преподобный”, то следует создать свой мир, который будет безопасным островком в этом бушующем море апостасии. Так религиозные люди создают для себя культурные и культовые гетто.

У живого человека есть множество потребностей, которые понуждают его вступать в контакт с внешним миром. Чтобы этого избежать, у нас есть православное кино, православное фэнтези, православные психологи, православный футбол и даже православный дресс-код. <...>

Ничего личного. Просто религия. И это совершенно понятные вещи. Это нормально. Так религиозное общество проходит путь борьбы за идентичность. “Религиозное сладострастие” появляется чуть позже и далеко не у всех, но каждому следует помнить об этой опасности, потому что ни одна религия не может обойтись без своих “бюрократов”. <...>

Однако кроме богословских состязаний религия может предложить и другие формы игры, и самая известная из них — это “игра в спасение”. Целый букет эмоций! Бесконечный сериал, в который вы можете включить не только родственников, детей и знакомых, но даже и своего духовника. Сосредоточьтесь на подготовке к исповеди. Сколько азарта в составлении перечня грехов! Есть даже специальные пособия и таблицы с диаграммами! Удивляюсь, почему до сих пор не появились удобные мобильные приложения?

 И надо бы смеяться, да не смешно. Какое жалкое зрелище — человек религиозный, но уже давно не верующий, человек, у которого религия вытеснила веру. Бюрократ, загипнотизированный игрой бумаг, папок и статистики, жалок, но он всего лишь играет в одну из многих взрослых игр, обретая смысл жизни в этой мелочной суете и круговращении. 

Верующий человек, увлекаясь сладострастием игры в религию, совсем не замечает, что в какой-то момент он начинает обходиться без людей, а потом и без Бога, и это никак не мешает ему спасаться. С живыми людьми не оберешься хлопот. С Живым Богом жизнь становится сложна и непредсказуема. Бог должен знать свое место и не выходить за рамки своего “иконного оклада”. Бог не должен мешать моей религии!

Слово “религия” обычно переводят как “связь” — связь между человеком и Богом. Бывает так, что религия вместо связи становится препятствием между мной и Богом, и это самое грустное, что может случиться с христианином. 

Один мой приятель, рассуждая о нашей религиозной суете, о захватывающих землетрясениях в нашей “церковной песочнице”, сказал грубо, но точно: “Такое чувство, что Христос у нас как тот владелец «хаты на Новый год»: все празднуют, веселье в разгаре, застолье и танцы, а про хозяина уже давно забыли”. Если в аду есть уровни, то самое дно отведено для отправления точного религиозного культа, для “религиозных игроманов”, которым не нужны ни люди, ни Бог. Как не пропустить у себя в глазах этот огонек религиозного сладострастия? Ведь борьба с игрой сама может превратиться в игру. И так страшно бывает спросить себя: кто я — христианин или геймер восьмого уровня?»

Упс! Получается, что быть «современной продвинутой православной» — это не тогда, когда ты носишь в храм «агли сникерс» с длинным сарафаном, а когда ты смогла  проститься со своим милым религиозным «средневековьем», в котором тебе было так хорошо и уютно…

Спасибо, отец Савва…