Все записи
МОЙ ВЫБОР 14:01  /  7.10.19

1171просмотр

Каково это, быть женой Федора Конюхова? История знакомства путешественника с музой

+T -
Поделиться:

Федор Конюхов тут. Федор Конюхов там. «Знаменитый путешественник поставил новый рекорд!» Покорил вершину. Переплыл океан. Не человек. Терминатор какой-то, ей-богу! Ой! Да он еще и священник! А его жена? Получается, «матушка»?

Ее судьба меня, как женщину, всегда интересовала больше, нежели достижения ее звездного супруга. И как она все «это» терпит? Ждет, наверное, у окна. В платочке, обложенная детьми. Вся такая смиренная и благообразная. «Попадья», как ни как… 

«Моя жизнь с путешественником». ОО! Это же книга воспоминаний той самой Ирины Конюховой, жены православного экстремала. Автор — «доктор юридических наук, профессор, заведующая отделом конституционно-правовых исследований Российского университета правосудия, член союза писателей». Мдааа… Не очень-то совпадает с портретом среднестатистической «матушки»...

Красивая мудрая женщина с блестящим образованием и карьерой. Увы! Для обывателя она навсегда останется лишь «супругой Федора Конюхова». Судьба звездных жен — находиться в тени мужа. Не помогут достижения и регалии. Личность таких женщин массы оценивают только через призму личности их знаменитых половинок… Мне, как даме, за нашу сестру обидно… 

Книга взахлеб. Это точно Любовь. Иначе, как объяснить то смирение, с каким эта Женщина принимает все то, что делает ее супруг. Вместе с известной четой я плавала в океане, пересекала пустыню, терпела бедствия, молилась и любила… Было интересно

Сегодня я поделюсь главой из книги, где Федор и Ирина рассказывают о своем знакомстве от первого лица.

Воспоминание о встрече с Федором Конюховым

22 июля 1995 года

Это случилось, когда первые желтые листья напомнили мне вдруг о времени. Шел третий год моего пребывания в Москве, а я, словно заплутавший прохожий, бродила по городу с блокнотом и ручкой в надежде встретить то заветное мгновение, что подарит строки стихов для души, откинув прочь измышления ума. В моем разбухшем дамском портфеле лежали проекты программ, законов и научных статей о конституционном реформировании российского общества, наброски к книге «Власть для человека, а не человек для власти». Я до болезненной самоотверженности погрузилась в поиски идей справедливой демократии, доброты и порядочности власти, мне мечталось участвовать в тех процессах, что помогут русским людям жить счастливее и достойнее.

— Народ и Родина — слова одного корня, — добродушно рассудил писатель Владимир Алексеевич Солоухин. В один из воскресных июльских дней 1995 года у него на даче в Переделкино мы готовили салат из помидоров с цветной капустой, и известный писатель любезно посвящал меня в тонкости приготовления приправы из сметаны с чесноком и зеленью.

— Берешь кусочек сырой цветной капусты, макаешь его в соус и запиваешь водочкой, — учил меня человек, чья большая голова и крупные руки отличались тем особым бледным цветом, что выдает борьбу со стихией болезни.

Много лет тому назад он сказал «нет» раковой опухоли, которая зловеще затаилась в нем и теперь исподтишка подленько изнуряла своим присутствием. Я была предупреждена о том, что лучший подарок для писателя — русская водка, и поэтому не удивлялась тому обстоятельству, что все рекомендуемые рецепты предназначались именно в качестве добавки к содержимому бутылочки, красовавшейся на большом круглом столе рядом с «Антологией русской поэзии» Евгения Евтушенко.

— Я считаю, что лучший строй для России — монархия, — по-отечески наставлял меня Владимир Алексеевич. — Прочитайте мою книгу, там все написано. На мои дотошные вопросы об исторической заданности современного строя автор «Последней ступени» в этот момент явно не был расположен отвечать.

— Знаешь что, милая! Останься со мной, поживи недельку у меня на даче, и я многое тебе расскажу. Все, что ты хочешь от меня услышать, даже под водочку я за один день не осилю. Его предложение было щедрым, но что-то помешало мне в тот момент поверить в успех нашего недельного общения. «Не будут нами осилены те вопросы, что как вечность застревают в человеческом сознании», — упрямо думалось мне.

Уходя вечером на железнодорожную станцию, я жалела о том, что так мало говорила с русским писателем о поэзии, не попросила его почитать стихи.

— Приезжайте еще, мы послушаем с вами пластинку с романсами Александра Вертинского, — сказал он мне на прощание.

Его приглашение так и сохранилось в моей памяти. Владимир Алексеевич ждал меня, ибо звонил несколько раз, приглашая зычным окающим голосом в Переделкино послушать великого русского «шансонье». Мои сбивчивые ссылки на занятость накаляли телефонную трубку стыдом, но даже талантливый русский писатель энциклопедического ума с душой поэта не мог в тот момент перестроить мое сознание, наполненное лишь одной идеей — как обустроить власть для народа. Я все сильнее вовлекалась в большую политику, и мой поезд начинал брать опасный разгон. 

Кто знает, что случилось бы со мной дальше, если бы не встреча с моим возлюбленным Федором. Он сказал мне: — Ирочка, в этом мире ничего нельзя изменить. Человек пришел на эту землю, чтобы искупить свои грехи, исправить самого себя, а не окружающий его мир. Если бы это человек понял, то не нужно было бы ломать голову, как побороть все пороки, что рождает наша грешная жизнь на земле.

Сказанное было как гром среди ясного неба. Почувствовав мое смятение, он добавил: — Ты женщина. Ты человек. Тебе предназначено любить, вот и люби.

— Но справлюсь ли я с этим одна?

— Я помогу тебе. Для этого мы с тобой и встретились.

***

Прохожие обращали внимание на двух бородатых мужчин, увлеченных беседой и не замечающих унылое движение людей в мрачном подземелье московского метро. Когда они вышли на свет и склонивший голову бронзовый Пушкин заставил их на минуту сбавить скорость, один из путников спросил другого:

— А куда мы идем, Демьян?

— Я же тебе говорил, Федор! К Анатолию Дмитриевичу Заболоцкому — другу Шукшина.

— Ну ты даешь, Демьян! Я не успеваю с подготовкой экспедиции, у меня нет ни минуты свободного времени, а мы с тобой просто так идем в гости.

***

В этот день мы договорились с актрисой Валентиной Малявиной, по воле судьбы ставшей мне одной из близких подруг, пойти после обеда в гости к Анатолию Дмитриевичу Заболоцкому — другу и оператору-постановщику фильмов Василия Макаровича Шукшина «Калина красная», «Печки-лавочки».

Его квартира с высокими потолками дома дохрущевской эпохи напоминала музей. Древние иконы, картины, старинная мебель и редкие книги — все разом обрушилось на меня как живая история.

— После смерти Шукшина я так и не нашел режиссера-единомышленника. Тогда и решил заняться фотосъемками, — с грустью рассказывал о себе известный оператор.

Я рассматривала книгу Анатолия Дмитриевича «Лик Православия» — первое в России издание работ фотохудожника о русских православных храмах. 

— Между прочим, сегодня один из редчайших, подлинно русских художников Демьян Утенков придет ко мне с уникальным путешественником Федором Конюховым. Вот у каких людей вы должны взять интервью для книги, — обратился ко мне Заболоцкий.

— Как — Федор Конюхов? Сегодня здесь, у тебя, будет Федор Конюхов?! — Сидящую рядом Валю Малявину эта новость сильно взволновала. — Я за ним слежу уже много лет. Это потрясающий человек. Когда я впервые увидела его на экране телевизора, то просто остолбенела от одного только его лица!

Валя очень сожалела, что не может остаться. Ей нужно было ехать к друзьям на дачу, она обещала. Я тоже засобиралась. Мне не хотелось мешать встрече.

— Останьтесь, Ира. Сам Бог посылает вам Федора Конюхова. Обязательно послушайте его для своей книги. — Анатолию Дмитриевичу явно хотелось разделить еще с кем-то радость знакомства с этим человеком.

Я осталась. В ожидании гостей мы поразглядывали иллюстрации офортов Демьяна Утенкова на настенном календаре. Такие тончайшие по рисунку и сложнейшие по узору линий работы я видела впервые. Раздался звонок в дверь.

— Пришли, пришли, голубчики! — Анатолий Дмитриевич побежал открывать.

Узнав, что Федор Конюхов — путешественник, я мысленно представляла себе образ коренастого, крепкого мужчины средних лет с пытливым взглядом исподлобья. Те, кого я увидела, поразили меня, на миг мне показалось, что я потеряла реальность.

С хозяином дома здоровались два человека эпохи Андрея Рублева. Длинные волосы и борода, раскованность в движениях, худощавость в той степени, что может быть достигнута лишь постом либо особым воздержанием в пище, некоторая отрешенность, свидетельствующая о постоянной работе души. «Неужели такие люди еще бывают на этом свете?» — первое, что пронеслось в моей голове. 

Последние годы средой моего общения были мужчины в галстуках. Это был совсем другой мир, обремененный властью и несвободой. Контраст между людьми моего окружения и обликом гостей Анатолия Дмитриевича был разителен. Я обратила внимание, как один из стоящих у порога стал снимать обувь. Скорость и легкость, с которой он это проделал, были невероятны. Мы встретились взглядами.

Меня вдруг охватило сильное волнение от проницательности его слишком красивых серо-голубых глаз, и он, почувствовав это, неожиданно подмигнул мне, как бы говоря: «Не смущайся, я свой человек». Это был Федор…

Зайдя в кабинет Анатолия Дмитриевича со словами «хорошая картина», адресованными висящему на стене большому полотну белорусского художника, Федор тут же начал говорить. В момент встречи с нами он находился под впечатлением своего «одиночного похода» в Государственную думу, где пытался найти поддержку своему проекту:

— У меня мечта — установить на Южном полюсе российский флаг. Никогда еще за всю историю России он не стоял там. Я хочу посвятить свой поход 175-летию открытия Антарктиды русскими мореплавателями Беллинсгаузеном и Лазаревым. Хотя они первые открыли этот континент, русские имена даже не упоминаются в зарубежных картах ледового материка.

Через какие-то полчаса я узнала об Антарктиде столько, сколько, наверное, не познал бы выпускник географического факультета за все годы обучения. Казалось, перед тем, как отправиться на Южный полюс, этот человек изучил всю, какую только возможно, литературу о снежном материке и о роли русских исследователей.

— Сегодня, между прочим, день Казанской Божией Матери, — сообщил вдруг Демьян.

— Мы в Находке строим церковь Казанской Божией Матери, — тут же заметил Федор.

Они принялись рассуждать о вере русского человека, затем об искусстве, кинематографе, красоте сибирского кедра и Тихого океана, слышались имена: Шукшин, Высоцкий, Астафьев, Миклухо-Маклай…

В этот вечер я забыла о времени. На первый взгляд вроде бы ничего необычного не происходило. Как и бывает в гостях, мы сидели за столом, и хозяин угощал нас чаем. Федор охотно рассказывал о себе, Демьян и Анатолий Дмитриевич периодически вставляли слова, поддерживая рассказчика, я молча слушала. Но если бы кто-то смог в этот момент проникнуть в мое сердце, то обнаружил бы там необычайное смятение. Внутри меня вдруг заиграла удивительная музыка, все мое существо охватило предчувствие другой, более красивой и близкой мне по духу новой жизни.

Мир менял краски, в моей жизни появился человек с именем Федор, и желание быть рядом с ним все сильнее овладевало мной. Федор сидел напротив меня, и я ощущала, что он тайно подглядывает за мной. Как это ему удавалось? Глазами он смотрел в мою сторону редко и очень быстро отводил их, если вдруг встречался со мною взглядом. Но я чувствовала, что этот человек читает меня, как никто никогда еще не читал. Это было очень трепетное и бережное, почти неуловимое для окружающих умение художника, увидев что-то, замереть в желании одного: не спугнуть и сохранить для будущей картины.

Его манера наблюдения украдкой, пробуждающая состояние неповторимой таинственности, волновала меня. Мне захотелось навечно застыть под взглядом этого человека, лишь бы только не потерять необыкновенную красоту его близости и гармонию нашего общения без слов. Это был он, мой возлюбленный, тот, кого я так долго ждала, чтобы связать с ним жизнь одной судьбой.

Из дневника Федора Конюхова (третье кругосветное плавание)

«14 октября 1998 года. Атлантика 12° 50′ N  46° 37′ W

Я часто вспоминаю тот день, когда в двери Анатолия Дмитриевича стояла Она — самый близкий мне человечек. Когда я Ее увидел, то понял, почему римлянин Антоний забыл про всякую гордость, увидев Клеопатру, почему троянец Парис похитил Елену, вызвав этим десятилетнюю войну, почему Леандр утонул, в очередной раз переплывая Дарданеллы, чтобы увидеть Геро. Я не могу никак объяснить, почему Любовь подступила ко мне именно там, в двери квартиры Анатолия Дмитриевича. Почему стоящая Женщина заставила так заиграть мою кровь. 

Я стоял на холодном каменном пороге и испытывал такое чувство, словно меня поразила молния. Мир покачнулся, а воздух заискрился. Все заботы о предстоящей экспедиции в Антарктиду улетучились далеко-далеко, в другой мир, и мне стало безразлично, что меня ждет по дороге к Южному полюсу, и все из-за Женщины, которая стояла у двери Анатолия Дмитриевича. Мне показалось, что с ней случилось то же самое. Возможно, дело в том, что Любовь поразила нас одновременно. Точно сказать не могу. Но я увидел, как ее глаза заблестели и губы чуть приоткрылись, и это произвело на меня неизгладимое впечатление. И это впечатление не исчезло до сегодняшнего дня, и я знаю, что оно будет со мной до конца моих дней.

За столом на кухне мы пили чай, мы сидели рядом, она возле окна, и свет подчеркивал контраст между ее светлым лицом и тенями на окне, ее бледное лицо напоминало мне портреты работ художников Средневековья — тот же тип лица, сохранившийся за многие столетия. Я уже представлял, как буду писать на большом холсте эти правильные черты и в каком тоне будет моя картина. В то время я был под впечатлением недавно прошедшей экспедиции на яхте «Формоза», когда заходил в Саудовскую Аравию и видел полузакрытые лица бедуинок. Лицо Иринушки вернуло меня в жаркие пески, и я подумал, что картина должна быть в теплых тонах песков пустыни.

Всякий раз, когда Иринушка говорила и смотрела на меня, я боялся, что она увидит на моем лице выражение удивления, радость и испуг. Я старался, как мог, не показать свои чувства. Для меня любовь с первого взгляда — чувство совершенно незнакомое. Оно и пугало меня, и одновременно нравилось. В тот вечер у Анатолия Дмитриевича на кухне я понял, что такое радость.

Мы говорили час за часом: о фильмах Василия Шукшина, о религии, о самих себе, о путешествиях, о том, что такое сегодняшняя политика России. Пока Демьян Утенков и Анатолий Дмитриевич спорили о сибирском кедре, я наблюдал за силуэтом Иринушки на фоне темного окна — гладкая прядь упала на щеку, и эта прядь показалась мне самой дорогой в этом мире.

Мы вышли на улицу и не успели спуститься в метро, как Демьян быстро попрощался и скрылся в переходе. На платформе я повернулся к Иринушке, а она — ко мне. Фонари, светящие из потолка, отразились в ее глазах, а серьезно сжатые губы тронула улыбка. Я осторожно поцеловал ее в щечку на прощание. Она качнулась, словно я ее толкнул. 

Меня тоже вдруг словно ударило, во мне забушевали такие неодолимые и первобытные силы, что стало страшно. Я вынашивал этот поцелуй в щечку весь вечер, и он привел меня в такое смятение... Ирина застыла от неожиданности, а я уже шел к своей платформе, сам не понимая, что на меня нашло. Что это? Я сделал над собой усилие, обрел способность переставлять ноги и вошел в раскрытый на несколько секунд вагон. И только в вагоне постепенно я начал приходить в себя».