Все записи
МОЙ ВЫБОР 13:34  /  29.12.19

2622просмотра

Илья Забежинский: «Мы тоже сидим в этой же консервной банке и получаем собственное мелкое религиозное удовольствие»

+T -
Поделиться:

«Пора переводить!» — доносится из стана «церковных либералов». «Руки прочь от нашего сакрального языка!» — вопиют в ответ «консерваторы» от православия. Пожалуй, ни один вопрос не вызывает такого накала страстей между верующими, как пресловутая проблема русификации богослужебных текстов. Почему нельзя просто «взять всё, да и перевести»? В чем проблема современной миссии? Сегодня я побеседую с Ильей Ароновичем Забежинскими, одним из авторов-переводчиков нашумевшего молитвослова на русском языке, который увидел свет в июле уходящего года.

В аннотации к молитвослову есть такая фраза: «Православные молитвы — это не набор заклинаний, а высокая духовная поэзия, обращенная из сердца верующего человека к Богу». Для человека эпохи постмодерна ваша розовая книжечка — такой же набор заклинаний, только чуть более понятных и симпатичных…  А зачем вообще современному христианину молитвослов? Неужели образованный верующий в XXI веке не может сам решить, как, когда и какими словами ему говорить с Богом?

Человеку, не верующему в Бога как личность, это, конечно, не нужно. Мы его ни в чем не убедим. Человеку же, живущему в том, что мы называем «православная традиция», никогда  не возбранялось обращаться к Богу своими словами. Это опыт, доступный каждому христианину. Но есть еще опыт Православной Церкви, опыт людей, которых мы называем «святыми». Он интересен. Как они мыслили? О чем беседовали с Творцом? У нас нет обязательного употребления каких-либо молитв для личного обращения к Богу. Но есть традиция. При этом одно другого не исключает. 

Здесь также важна внутренняя дисциплинированность. Когда человек читает молитвы регулярно, он себя немножечко принуждает. Обычно с Богом нам говорить лень. Но если настраиваешь себя на некую дисциплину, то общение с Ним происходит регулярно. Как показывает практика, если человек перестает читать правило утром и вечером, то он и своими словами к Богу перестает обращаться. 

На странице 14 есть такие слова: «Ныне употребляемые молитвы были составлены неизвестным автором из текстов богослужения в XVIII веке и впоследствии стали считаться общеобязательными». Получается, до XVIII века христиане почти две тысячи лет как-то обходились без этих правил, они не были зацементированы, но потом в какой-то момент все застыло. И вы не придумали новые молитвы, а просто адаптировали старые. Почему мы боимся менять традицию? Ведь эти люди, когда они писали свои молитвы, тоже не думали, что они святые. 

Мы верим, что Господь пребывает в Церкви Духом Своим Святым более двух тысяч лет. Откуда взялось Евангелие, все эти богослужения, толкования, поучения? Почему мы до сих пор их употребляем? Это имеет только одно оправдание. Дух Святой проявил себя определенным образом, и в Церкви появилось такое богослужение, традиция и молитвы.

Сейчас, получается, Дух Святой себя не проявляет? Почему все застыло в XVIII веке?

Новая традиция вполне может появиться. Мы не должны бояться перемен. Если это происходит в Духе Святом — это хорошо. А с другой стороны, давайте представим: я — церковный публицист, у меня два богословских образования, я неплохо пишу, многим нравится. Давайте я сяду и напишу молитвы для других людей. Выйдет такая книжечка под названием «Молитвенное правило Забежинского Ильи Ароновича»...

Почему бы и нет?

Я бы мог это сделать. Есть другой вопрос, простой, утилитарный — будет ли это кому-либо интересно? Молитвы какого-то неизвестного человека… 

Почему опыт какого-то неизвестного человека из XVIII века нам должен быть более интересным, чем опыт нашего современника, известного публициста с двумя богословскими образованиями?

В Церкви в XX веке происходила попытка переосмысления всего этого. Наш замечательный богослов в эмиграции Афанасьев ввел такое понятие, как «рецепция». Рецепция — это принятие. В Церкви происходят некие процессы. Церковь что-то принимает, а что-то — нет. Нам не понять, как это происходит. Ведь этот всем привычный молитвослов никогда не был утвержден официально. Никаким собором, канонами, правилами. Никого не заставляли никогда его употреблять. Но он прижился.

Никто за эти триста лет никому не запрещал создавать новые молитвословы. Но этого не произошло. Да, я могу составить новый сборник из текстов собственного сочинения или из молитв святых людей. И сказать: «А давайте теперь молиться вот так?» Но я не вижу в этом смысла. Меня не знают, а Иоанна Златоуста знают. Понимаете? 

В Церкви люди любят святых. Часто даже без всякого магизма. Просто потому, что это близкие людям духовно личности. А тут эти святые взяли и показали нам, как они сами молились. Верующим это близко. 

В предисловии сказано, что этот молитвослов сделан исключительно в миссионерских целях. Звучит как некое оправдание… Как вам кажется, подобные переводы по-прежнему нужны лишь в «миссионерских целях»? Или уже назрела необходимость делать их не точечно, а повсеместно? А еще — делать «миссионерские» приходы со службой на русском языке, например…

Опыт показывает, что большинство прихожан Русской Православной Церкви не хотят перемен. Мы можем сколько угодно называть их «косными», обвинять в том, что они ничего не понимают. Но люди имеют право молиться так, как им нравится. Мы не должны им ничего навязывать. 

Вы говорите: «Нужно организовать миссионерские приходы». А кто этим будет заниматься? И кто будет в этих приходах молиться? Людям в большинстве своем это не нужно.

Мы не должны думать, что люди в Церкви просто упертые. На самом деле они считают, что им и так все ясно. Хотя опыт моих наблюдений показывает, что простой прихожанин понимает из богослужения процентов 20-30, не больше. 

Я не уверен, что если мы поголовно начнем служить на русском, население нашей страны вдруг массово потянется в храмы. Что-то еще у нас должно происходить, кроме пресловутой русификации. 

Почему все же в Церкви так боятся переводов текстов? А что, если, например, перевести Псалтирь? Люди возьмутся за головы и скажут: «Господи, помилуй! Что там происходит? Там и младенцев бьют, и чего только не делают!» Тут, возможно, более глобальная проблема всплывет… Люди начнут задумываться: «А во что же мы вообще все эти годы верили?» Они могут этого «не понести». Может быть, причина в этом?

Да нет… У нас в Церкви все же предполагается, что верующие все понимают — и слова молитвы, и богослужебные тексты, и Священное Писание. Никто, конечно, этого не боится. 

Другое дело, что, допустим, ну переведем мы Псалтирь, и что дальше? Не Церковь должна хотеть образовывать людей, они сами должны к этому тянуться. Я 15 лет преподавал на богословских курсах, которые мало кто посещал. А курсы были замечательные, почти бесплатные. Но людям это не нужно, и все! 

Здесь необходимо идти с нескольких сторон — сделать богослужение понятным и создать условия для самообразования верующих. Проблема в другом. Например, у нас в стране 2% верующих воцерковленных людей. Это примерно 3 миллиона человек. Представьте, какие нужны усилия со стороны Церкви, чтобы обучить эти три миллиона церковнославянскому языку! Во-первых, нужно создать специальные курсы в вузах по подготовке преподавателей церковнославянского языка. Во-вторых, нужно откуда-то взять желающих обучаться церковнославянскому. А Церковь должна все это еще и профинансировать… 

У нас в Церкви часто говорят: «Ну, пойдите и выучите вы этот церковнославянский, вы же выучили английский, в конце концов!» А его учить попросту негде. Те небольшие курсы, которые священники устраивают для своих прихожан, — капля в море. 

Самый простой способ сделать богослужение понятным — русифицировать его. Мы стараемся идти по щадящему пути. В нашем молитвослове сохранена значительная часть оригинального текста. Мы переводили только непонятную лексику и синтаксис. Нам очень хотелось сохранить особую поэтичность церковнославянского языка. Она привычна для уха русского православного человека, привычна для чтецов, алтарников, священнослужителей, диаконов. 

Так как я сам был чтецом в храме, я на себя примерял эти тексты, удобно мне читать или нет. Все становится понятным, при этом стихотворный ритм не меняется.

Я недавно смотрела ток-шоу на одном православном канале, посвященное проблеме перевода богослужений. Люди, выступающие против русификации, объяснили свою позицию тем, что церковнославянский в их понимании — это некий сакральный язык, а богослужение на русском в буквальном смысле этого слова безблагодатно. Почему значительная часть прихожан нашей Церкви принимают язык за нечто сакральное?

Как переводчик могу сказать. В русском языке действительно отсутствуют многие слова и понятия, связанные с Божественным. Языки развивались параллельно. И те понятия, которые были уже описаны в церковнославянском, в русский не перешли. Было просто незачем. 

Если некое явление в церковнославянском может быть описано одним словом, то в русском нам потребуется несколько слов, чтобы объяснить то же самое. Но все равно все религиозные смыслы так или иначе мы можем объяснить современными русскими словами. Еще раз. На русском языке можно говорить о Боге. Просто это будет другими словами, не церковно-славянскими, а русскими.

Никакого сакрального языка не существует. Это ересь. На любом языке, на котором человек может думать, он может беседовать с Богом. Эти утверждения далеки от идей христианства, и православия в том числе. Сам церковнославянский язык тысячу лет назад появился как новый язык. Кирилл и Мефодий переводили богослужебные тексты с греческого, чтобы славянские народы смогли понять богослужение. 

У этой розовой книжечки два автора-переводчика. А почему второй под псевдонимом? Это опасно для репутации, переводить церковнославянские тексты?

Нет, просто второй автор — человек скромный. Вы знаете, что иконы не подписывают? Человек что-то делает во славу Божию и не хочет «светиться», как бы мы сейчас сказали. 

У вашего молитвослова нет грифа издательского совета РПЦ, как и у всех подобных книг, где православные молитвы приведены на русском. То есть Церковь не благословляет делать переводы? Даже точечно? В миссионерских целях… 

В Церкви у нас тоже разные люди. Кто-то благословляет, кто-то не благословляет.

Но все же, вся полнота Церкви не благословляет-таки, если грифа нет? Издательский совет — это такой орган, который может говорить от лица всей Церкви.

Можно сказать, что наша иерархия ведет себя популистски, она прежде всего, прислушивается к тому, что думает и чем живут простые прихожане, их большинство.. А простые христиане не нуждаются в переводах. 

Заявку на гриф мы не подавали. Было очевидно, что мы его мы не получим. Но нам ведь никто и не мешал! Книга вышла в самом известном православном издательстве, продается во многих магазинах и пользуется спросом.

В нашем молитвослове ничего крамольного нет. Действительно, почему бы ему не продаваться в храмах? Непонятно. Думаю, Издательский совет рассуждает так: «Мы поставим гриф, и это будет официальная позиция Церкви», а тут какой-то Забежинский.

Ну посмотрите вы уже, что нет ничего опасного в этих переводах, и поставьте наконец этот гриф! Но пока настроение руководства Церкви таково, что гриф там вряд ли появится. Иерархи идут за народом, а должны бы его вести… 

Давайте расширим тему миссионерства. У вас есть пост с заголовком «Величайшая пошлость — пропагандировать Церковь», в котором вы рассуждаете о том, что в 90-х люди в Церковь шли не за Христом, а за крепкими семьями, здоровьем, материальным благополучием. Вы делаете вывод, что это не работает. А можем ли мы что-то сегодня практичного предложить людям, что реально работает? Христос для человека эпохи постмодерна — фигура абстрактная, очередной «гуру», учитель, один из многих…   

Ничего не можем. Христос сам говорит: «Царство Мое не от мира сего». И если люди в Церкви думают, что они могут предложить что-то практичное, то это — обман. И самообман. 

Почему Церковь рухнула в 1917 году? Почему народ вместо храмов побежал строить социализм и коммунизм? Потому что Церковь людям вместо Христа предлагала комбинат ритуальных услуг. Человек заболел — давайте помолимся такому-то святому, чтобы брак был крепким — другому, чтобы деньги - третьему. Люди хотели счастья и благополучия здесь и сейчас. 

А Церковь вообще не про это. Она про Царствие Божие. И когда большевики в 17-м году предложили построить рай на Земле земными средствами, люди согласились. То же самое случилось в 91-м году. Народ ломанулся креститься. В Церковь шли ради земного, чтобы быть богатым и не болеть. А оказалось, что самая обычная таблетка гораздо эффективнее похода к Ксении Петербургской.

Этот процесс происходит не только у нас. Почему на Западе храмы пустуют? Не потому, что Церковь там какая-то несовременная. Отсутствие большой войны и успех в медицине значительно больше работают против религии, чем, например, терроризм и насилие. Люди видят, что многое на этой Земле они могут достичь своими силами, благодаря науке, образованию и талантам. 

У нас, к сожалению, из-за советских гонений нет опыта миссионерской проповеди в постхристианском мире. Мы не знаем как сегодня приводить народ к Богу. Пытаемся все делать по старинке, как до революции, дескать, «заходите, дорогие, мы вам молебен отслужим, чтоб дети были здоровы». 

Это больше не работает. Люди не ведутся, когда их пытаются заманивать в храмы обещанием земных благ. Представление Церкви как некой скрепы, которая должна всех объединить, тоже себя не оправдало. Церковь про другое. Это место встречи человека с Богом.

Вы сказали, что у нас нет опыта проповеди в постхристианском мире. Почему мы не можем это признать? И начать перенимать опыт, например, у протестантских церквей, хотя бы частично. Мы часто ведем себя очень надменно, будто мы самые знающие и правильные. Хотя со всеми нашими миссионерскими усилиями у нас всего 1,5-2% воцерковленных людей на огромной территории, где живет так называемый «народ-богоносец»…

Я считаю, что Церковь не ведет себя надменно по отношению к окружающему миру. Вообще. Если несколько лет назад патриарх еще говорил с позиции некой духовной силы, которая дает право указывать другим, то сегодня, слава Богу, это прекратилось. Церковь скорее напоминает консервную банку. «Мы закрылись от всех, вот есть дверца, если хотите  — заходите».

Христос дал последнюю заповедь перед Вознесением:  «Идите и научите все народы». Именно этого Церковь сейчас не делает. Мы не направляем энергию вовне, чтобы научить вот эти 98%. Мы действуем по привычке — откроем храм, туда придут люди. Да, это работает, это хорошо. Но этого мало. Что делать? Надо ли рассматривать опыт протестантов и католиков? Его не стоит внедрять, но неплохо бы изучить. Снова все упирается в вопрос: «Кто будет это делать?» Заповедь «идите и научите» дана не только патриарху Кириллу, а всем христианам, в том числе и нам с вами. 

Мы не надменные, а удовлетворенные своим положением, своими отношениями с Богом и окружающими. Нам все равно, веруют они или нет. Горящий неофитский запал давно угас, мы успокоились… 

Как это можно изменить? Большой вопрос. С одной стороны, иерархи спокойно себе сидят в консервной банке и ею руководят. А с другой — и каждый из нас не рвется проповедовать. Наше сердце не болит. Мы тоже сидим в этой же консервной банке и получаем собственное мелкое религиозное удовольствие.

Может быть, проблема в другом. Люди горящие в Церкви есть. Но инициатива наказуема. Взять ту же историю с Киберпопом, когда довольно успешный канал священника на YouTube закрыли за одно неудачное признание в том, что его автор со своей матушкой посещали Мавзолей. У человека, находящегося в системе РПЦ, всегда есть ниточки, за которые можно дернуть. Ты чуть высунешься — тебе тут же дадут по голове, как в той игре… У нас проповедь — дело очень опасное. Может, люди просто боятся этим заниматься?

Наши епископы сегодня, к сожалению, не направлены в сторону проповеди Христа, они увлеклись администрированием. Иерархи целиком и полностью заняты управлением своими епархиями. А епископы древней Церкви, наоборот, всегда работали на ее расширение. 

Всякое живое слово нужно поощрять. Скажу страшную вещь, но этому нужно способствовать в том числе и финансово. Владыки должны поддерживать миссионерские начинания на разных уровнях, финансировать их.

К сожалению, реальность в Церкви такова, что если ты слишком красиво и много говоришь, то, скорее всего, пострадаешь…

Почему так?

Сам патриарх Кирилл, когда был митрополитом, был очень активным, миссионерски направленным архиереем. В свое время проводились разные эксперименты: общение с католиками и протестантами. Но став патриархом, он почему-то занял охранительную позицию. В Церкви сегодня слишком зарегулированная система. Епископов ставят, исходя из их управленческих талантов, из того, как они будут собирать епархиальные взносы. Эффективных менеджеров пытаются ставить в епископы. А менеджеры, хозяйственники не могут выделить миссионерское направление как существенное и важное. Миссионерство затратно, не всегда эффективно и редко приносит быстрый финансовый результат. 

Ну и священник, который хочет миссионерствовать, находится под перекрестным огнем. Его видно всем: и сверху — иерархам, и снизу — простым прихожанам. «Смотрите, что он там несет?» А для священника, между прочим, его деятельность — еще и способ кормить семью. Сорвешься так, не угодишь правящему архиерею — и останешься без прихода.

А нет ли здесь корреляции с государственной системой управления, с политикой «ежовых рукавиц»? Если бы в стране сменилось правительство на более либеральное, патриарх Кирилл тоже бы пересмотрел свой стиль управления Церковью?

Мы возвращаемся к началу. Кто эти люди, которые составляют нашу Церковь? Кто эти люди, которые живут в нашей стране и благодаря которым существует нынешняя политическая система? Правительство такое, какие люди.

В администрации смотрят прежде всего на рейтинги, на то, что в данный момент хотят люди. Народ хочет сильную страну. Вот вам сильная страна, патриотизм и скрепы. «Мы самые сильные, мы победим!» Граждане чувствуют себя от этого лучше.

Так и в Церкви. Если бы у прихожан был спрос на что-то другое, это было бы видно. В том числе и финансово. Если бы люди были недовольны Церковью, они бы перестали нести туда свои деньги. Иерархия бы это почувствовала и, возможно, прислушалась к мнению паствы. 

Но огонек должен зажечься сверху — среди самих владык, епископов и митрополитов. Церковь всегда строилась сверху, она никогда не шла от людей. Не люди приходили к апостолам, а апостолы приходили к людям. 

Сегодня этого движения нет. И Путин, и наши иерархи во главе с патриархом так себя ведут не потому, что они косные, а потому что они смотрят на запросы снизу. Не хотят прихожане русского языка? Ну и ладно! Не будем их раздражать.

На священника, о котором вы упоминали, наверное, не сам епископ обратил внимание. Люди с мест писали и возмущались. А что владыка? Владыка боится уменьшения показателей по сборам пожертвований. «Прихожане сейчас разбегутся, скажут, что мы обновленцы какие-нибудь».

А бояться нечего! Епископ должен быть «заводилой» в деле миссионерства, если хотите. И в том числе он должен позволять своим чадам совершать ошибки.

Патриарх тоже мог бы сказать свое веское слово: «Пускай переводят, пускай миссионерствуют! И не надо никого наказывать, особенно за незначительные ошибки”. В этом нет ничего страшного.

Проповедник всегда находится в зоне риска, он вынужден общаться с людьми нецерковными на их языке. Иногда проповедников заносит. Бывает. Никакого криминала здесь нет.

Вы говорите, что епископы должны начать движение сверху к миссионерству, к открытости. А что могло бы в перспективе послужить толчком к этому движению? Революция у нас уже была…

Представим, что власть сменится. На место Путина придет условный Навальный. Церковь оставят на произвол судьбы. Гонений, конечно, не будет. Но и сладкая жизнь закончится. Нас заставят платить налоги, отберут телеканалы, отстранят от государственных кормушек. Церковь начнет существовать так, как она существует во всем мире. Упадут доходы. 

Я, конечно, об этом не мечтаю. Но понимаю, что это послужило бы толчком к нашему оздоровлению. Тогда епископы станут ближе к людям, а главное — по-настоящему озаботятся увеличением количества паствы. 

Есть еще один важный момент. Просвещение может происходить только от богословски образованных людей. 99% образованных людей в Церкви — это священники. Но их деятельность совершенно скована, так как они полностью зависят от епископа. Служение для священника — его единственный способ содержать семью. Поэтому у нас некому выйти за пределы консервной банки.

А активных пишущих мирян можно по пальцам пересчитать. Когда патриарх ругает очередного блогера, мы примерно представляем, о ком идет речь. Все должно произойти от изменения сознания епископов. Есть такое слово «покаяние», которое на греческом значит «перемена ума». Пока иерархи не поймут, как важно, чтобы миряне осмысленно принимали участие в богослужениях, ничего не произойдет.

Планируете еще что-то переводить?

Есть свод текстов, который вполне можно было бы в храме читать на русском. Это Псалтирь. Мы уже давно думаем взяться за ее перевод. Но с точки зрения финансирования — это дело совершенно неблагодарное. Делать перевод за чисто символические деньги мы не можем. Мне нужно кормить семью. 

Церковь в эти вопросы не вкладывается. Единственный вариант — обратиться к меценатам, найти тех, кто готов пожертвовать деньги ради качественного перевода. А пока мы финансово не можем себе позволить этим заниматься…