Все записи
13:00  /  27.03.20

913просмотров

Общество зависимых. Или «почему русские пьют?»

+T -
Поделиться:

Россия ежегодно входит в ТОП 20 стран по уровню потребления алкоголя. Но нам не нужна статистика, чтобы сказать: «Да, у нас пьют! И много… » Почему так происходит? Всегда ли в пагубных пристрастиях наших соотечественников, виноваты лишь их собственные личные качества и пресловутая «распущенность»? А, может быть, есть что-то такое в российской культуре и общественном сознании, что вынуждает нас искать утешение в различного рода зависимостях? 

Жизнь российского общества, к большому сожалению, богата предпосылками для развития предрасположенности к зависимости.

Не жили никогда хорошо, не стоит и начинать

Тоска и безнадежность

Российской культуре свойственно рассматривать окружающий физический мир как оставленный Богом и пребывающий во зле. Существуют разные гипотезы, объясняющие, что послужило причиной закрепления этой идеи. Скорее всего, речь идет о сочетании нескольких условий, таких, как суровый климат, который не дает возможности рассчитывать на стабильные или соответствующие вложенным усилиям плоды своих трудов, а еще скачкообразная история: резкая смена режимов, череда завоеваний, переворотов, экономических кризисов, которые многократно и регулярно лишают людей накоплений или собственности. В таких нестабильных и неблагоприятных условиях не успевает сформироваться доверие к миру и земная жизнь начинает восприниматься как бремя и время страданий.

На бытовом уровне такое ощущение опасного мира и обременительной жизни выражается в ритуальном обмене негативными новостями. Обратите внимание, что при встрече мы склонны рассказывать друг другу в первую очередь о досадных происшествиях, неприятностях и несчастьях.

Российский культуролог И. Г. Яковенко отмечает интересную особенность: «Постоянно присутствующее переживание общего психологического дискомфорта имеет массу наименований и тысячекратно выражено в байках, песнях, литературе, кинематографе. Это и „грусть“, „тоска-кручинушка“, „хандра“, и барский „сплин“, и „мировая скорбь“, и многое, многое другое… Хандра и скука снимаются запоем, угаром, выпадением из социальности».

Действительно, переживание земной жизни как времени безнадежной тоски напрямую рождает желание «отключиться» и создает плодотворную почву для суицидальных мыслей.

Из общей идеи о тоскливом бремени жизни исходит и невнимание к своему здоровью. Чаще всего наши соотечественники пренебрегают необходимыми регулярными осмотрами у врачей и склонны дожидаться крайней точки, когда их увозит в больницу «скорая помощь».

Этими же соображениями объясняется и тот факт, что россияне постоянно нарушают требования техники безопасности, едут на курорты в страны, где идет война, питаются просроченными или запрещенными продуктами.

Информация о вреде курения, алкоголизма, наркомании проходит мимо нашего соотечественника, поскольку здоровье, собственно, и не является для нас чем-то ценным. Представление о таком хрупком и бестолковом мире подпитывает не только развитие химических зависимостей. Склонный к созависимости человек, испугавшись возникших угроз и «зная», что не сможет позаботиться о своей безопасности, прочно «прилипнет» к партнеру, если тот хотя бы на словах пообещает защиту от бед.

Контрзависимого русская тоска поддержит в ощущении тщетности близких отношений. Раз все может рухнуть в любой момент, не стоит вкладываться во что-то долгосрочное — ни в постройку дома, ни в глубокие, подлинные отношения. Все равно потом придется расставаться и терпеть боль.

Гнев и негодование

На ситуацию хронической угрозы психика человека реагирует либо тоской, либо гневом. В норме гнев подпитывает энергию действия, направленную на изменение трудной ситуации: возведение защитных стен, сбор запасов, поиск технологий, которые могут обеспечить больший урожай и т. д. У человека зависимого весь гнев аккумулируется в холостом негодовании, гоняющемся по кругу, и внутреннем диалоге с реальным или воображаемом врагом.

В своей работе И. Г. Яковенко также пишет о пустившем очень глубокие корни в российской культуре «манихейском» взгляде на мир. В соответствии с этим учением, мир представляет собой поле постоянной борьбы двух равных сил, олицетворяющих собой «добро» и «зло». Такое противопоставление надежно обеспечивает наших соотечественников чрезвычайно изнурительным для психики коктейлем сильных эмоций: страхом и гневом. Возможно, вы замечали, что у многих наших сограждан есть могущественные и коварные «враги». Их перечень в нашем обществе весьма разнообразен. Для одних «они» — это еврейская закулиса, для других — кагэбешники, для третьих — секс-меньшинства, для четвертых — сторонники ювенальной юстиции, для пятых — люди, с уважением относящиеся к действующей власти, для шестых — арабы или китайцы.

«Мы» (неважно, «истинные патриоты» или «интеллигентные, мыслящие люди»), всегда справедливы, прекрасны, достойны восхищения. «Они»  («продавшиеся либералы», «оболваненные официальным телевизором овощи») чрезвычайно ужасны и вызывают омерзение. Наши враги в каком-то смысле не совсем люди, а бездушные человекоподобные автоматы, руководимые силами «зла» («госдеп», «КГБ», «голубое лобби», «масоны»).

Те наши сограждане, кто избегает обострения конфликтов и не стремится занимать чью-то сторону, подвергаются критике. Спокойное отношение к действующей власти «патриоты» расценивают как предательство. Как мы помним, нежелание принимать участие в «либеральных» митингах, независимо от причины такого отказа, шумно осуждалось оппозиционно настроенной частью российского общества, соцсети пестрили цитатами о предательстве «равнодушных».

При таком отношении к миру и к происходящему в нем русский человек надежно застревает в сильных и тяжелых эмоциях: ненависти и ужасе. Увязнув в позиции жертвы, исполненной праведного гнева, он получает право позволить себе многое: «вообще-то нельзя, но раз так, уже можно». Гнев дает разрешение утешать себя, в том числе разрушительными способами: на войне грех не выпить.

Кроме того, ощущение «вечной битвы» дает созависимому основания крепче прилипнуть к «брату по оружию», а контрзависимому — отвергать все большее количество людей: ведь даже в «наших рядах», наверняка, найдутся продавшиеся врагам «предатели».

Вам должно быть стыдно!

В современном российском обществе мы можем найти немало традиций, которые поддерживают у наших сограждан развитие токсического стыда и блокируют появление стыда хорошего. Кроме прочно укорененных в нашей традиции родительских стыдящих стратегий воспитания, российский школьник сталкивается с системой среднего образования, в которой стыжение становится очень распространенным педагогическим приемом. Педагоги могут сравнивать неуспевающих учеников с успевающими, объявлять плохие отметки перед всем классом, навешивать стыдящие ярлыки: «Петров — двоечник и неряха».

Мы уже говорили о том, что токсический стыд возникает у детей, в чьих семьях действует запрет на раскрытие тайн или чьи родители сами стыдятся своего происхождения, национальности, инвалидности. Так путаница, имеющаяся в голове взрослого россиянина в том, чего действительно нужно стыдиться, а к чему он отношения не имеет, начинается на уроках истории Отечества и продолжается из-за слишком противоречивой оценки ее непростых событий и места нации в истории человечества.

Нас кидает из одной крайности в другую. С одной стороны, мы, россияне, — вечные неумехи и шуты. Мы все ломаем, портим, пропиваем, разрушаем. Фольклор, телевизионные юмористические передачи изобилуют анекдотами о том, как наш соотечественник мастерски портит самые сложные механизмы или безобразничает в заграничных отелях. 

Вместо анализа собственных ошибок и их исправления бытовая российская психология предлагает «контрстыд», то есть парадоксальную кичливость по поводу собственных недостатков, и даже превращает их в достоинство. Лень, жестокость, бытовая неприспособленность становятся проявлениями «особой русской духовности». Вместо того, чтобы призывать учиться на своих ошибках, русскому человеку транслируют идею об «особом пути», исключительности, «особой миссии» в истории человечества. 

Так токсический стыд мы пытаемся победить токсической гордостью. Специалисты, которые помогают людям справиться с этими тяжелыми чувствами, часто сами попадают в эту ловушку. Психологи-консультанты, особенно начинающие, иногда допускают ту же ошибку, что и массовая пропаганда. Объявив любой стыд токсичным, не разобравшись в важной роли здорового стыда, подсказывающего человеку, что он «взял фальшивую ноту», некоторые коллеги транслируют идею бесстыдства и необходимости «принимать себя таким, какой я есть». Если клиент следует 

за своим терапевтом, эта дорога ведет к разнузданности и одиночеству. Хвастливость, показная удаль, нарочитое нарушение установленных правил оказываются ничем не лучше зажатости и замкнутости. И вполне жизненным оказывается анекдот про человека, обратившегося к психотерапевту с проблемой энуреза. На вопрос друга: «Помогла ли тебе работа с психологом?» — персонаж анекдота отвечает: «Сдерживаться по-прежнему не могу, но теперь я этим горжусь!» 

Действительно досадно, если психологическая работа со стыдом ограничивается лишь воспитанием в клиенте навыка компенсирующего бесстыдства.

Поддержка в обществе токсического стыда, ощущения собственной глубинной неадекватности, неприкаянности как бы выталкивают человека из благополучного «района» в неблагополучный, на ту сторону жизни, где люди не ценят рост, не пытаются вписаться в нормальную жизнь, а находят утешение в компаниях «плохих ребят» — тех, кто разрушают себя с помощью психоактивных веществ, направляя энергию стыда на саморазрушение.

Те же культурные установки помогают развитию зависимости в отношениях: укрепляют «прилипчивость» зависимого и невозможность приблизиться у контрзависимого. Зависимый убежден, что только его партнер сможет вытерпеть такого ужасного и порочного человека. Контрзависимый сопротивляется чьему-либо приближению, чтобы не дать возможность другому по-настоящему разглядеть себя — такого отвратительного.

Виноватые и бессильные

Как уже говорилось, переживание токсической вины тоже является плодородной почвой для развития химической и поведенческой зависимости. Человек, не решающийся проявить инициативу, взять на себя ответственность и изменить собственную жизнь, обречен на тяжкое злобное бездействие, выходом из которого будет либо «утешительная доза», либо разрушительные отношения.

«Спасительное» бездействие

В российской культуре издавна укоренилось очень противоречивое отношение к деятельной жизни. С одной стороны, мы стремимся проявить активность, обустроить свою жизнь, вырваться из нищеты, зажить по-другому — радостнее, богаче. В ответ на это установка отчаяния культурного сознания шепчет: «Брось! Ничего у тебя не выйдет. Изменить ничего невозможно, а жить хорошо — нехорошо, грех. За него придется расплачиваться». События окружающей жизни (финансовые кризисы, изъятие сторублевых купюр, обесценивание доллара, рейдерские захваты собственности и пр.) дают множество красноречивых примеров того, что происходит с людьми, которые решаются на активные действия.

Этим соображением объясняется противоречивое отношение русского человека к тем, кто «умеет жить». Оно выражается в агрессии, неприятии, присказках о «трудах праведных» и «палатах каменных». «Мещан» и «буржуев», даже если они не дают повода усомниться в своих моральных качествах, принято недолюбливать. В некоторых случаях на инициативных соседей реагируют более простыми методами: идут поджигать хозяйство разбогатевшего собрата. Представители «интеллигенции» выражают агрессию более «культурно»: судачат о том, что заработавшие на новую квартиру соседи наверняка бандиты.

Также любопытна схожесть отношения в «рабоче-крестьянской» и «интеллигентской» российской субкультуре к стремлению идти во власть или бизнес. Обе эти области требуют активной жизненной позиции, погружения в мир и приобщения к царящему в нем «злу». Как пишет И. Г. Яковенко, «обе стратегии трактуются как сугубо эгоистические; любые идеальные мотивы, побуждающие человека заниматься бизнесом или идти во власть, воспринимаются как обман».

В известной мере, эти установки русской культуры по отношению к активности в практической жизни «благословляют» развитие любых видов зависимости как способа не иметь дело с реальностью.

Вина без конца и края

Напомним, что «токсическая вина», в отличие от здоровой, — это психологический тупик, из которого нет выхода, ведь она понуждает нас отвечать за события, которые находятся вне зоны нашей ответственности.

Российская культура предлагает нашему соотечественнику богатый перечень поводов для токсической вины: вина за уклонение от должного, вина перед родителями (часто таким причудливым образом «упаковывается» вполне естественная сыновняя и дочерняя благодарность), вина перед соседями за родителей, вина перед школой за

собственных детей, вина за непрочитанные книги, вина за вторжение в Чехословакию, вина за невыполненные обещания и т. д. И. Г. Яковенко подытоживает, что, будучи россиянином, ты чувствуешь себя виноватым «в том, что живешь и тем самым принимаешь этот мир».

Начинающие психологи, сталкиваясь с проблемой токсической вины, часто отскакивают вместе со своими клиентами на другой полюс, обучая человека нечувствительности к вине. В результате из зависимого положения клиент оказывается в контрзависимом. Вместо ощущения «я виноват перед всеми», человек начинает верить в другую догму: «Окружающие должны терпеть любые мои выходки. Ничего, как-нибудь справятся».