Все записи
19:59  /  22.05.20

647просмотров

Почему Иуда не Петр? О мотивах и смыслах евангельской драмы

+T -
Поделиться:

Иуда — обычное еврейское имя, которое стало синонимом к слову «предательство». Две тысячи лет назад темной и зловещей ночью нерадивый апостол обнял своего Учителя, дав сигнал стражникам, желавшим схватить Его. Эта история положила начало событиям, изменившим мир. Казалось бы, все предельно просто: есть «негодяй», чья вина не подлежит сомнению, и есть безгрешный Сын Божий, гнусно оболганный и преданный на мучительную смерть. Могут ли в этом сюжете быть полутона? И почему сей персонаж не дает покоя мыслителям и богословам?

Дарья Сивашенкова — молодой теолог, которого история Иуды «мучала» с 15 лет. В ней так много вопросов, и так мало ответов. Сребролюбивый апостол — фигура зловещая или трагическая? Можно ли ему посочувствовать? Да, предал! Но он же покаялся, саморучно лишив себя жизни. И чем он тогда отличается от Петра, трижды отрекшегося от Иисуса? Многие из этих богословских дилемм Дарья пытается разрешить в книге «Вот Иуда, предающий Меня. Мотивы и смыслы Евангельской драмы». Дерзкое авторское расследование позволяет читателям посмотреть на евангельскую историю под совершенно неожиданным углом, выпихивая нас из зоны мысленного комфорта в бескрайнее пространство новых богословских смыслов. Итак, почему же Иуда — не Петр? Давайте разбираться вместе с автором.

Рухнувший мир

Когда же настало утро, все первосвященники и старейшины народа имели совещание об Иисусе, чтобы предать Его смерти; и, связав Его, отвели и предали Его Понтию Пилату, правителю. Тогда Иуда, предавший Его, увидев, что Он осужден, и раскаявшись… (Мф. 27: 1–3)

Вот на этом месте очень хочется сделать стоп-кадр и долго, вдумчиво на него глядеть. Как ему это удалось? После того, как сатана умертвил его на Тайной Вечере, после того, как он совершенным мертвецом пришел в Гефсиманию отдать Иисусу целование трупа, чтоб окончательно мертвым рухнуть у Его ног, — после этого он на рассвете воскресает самим собой: живым человеком.

Бесчеловечное убийство Христа оборачивается абсолютно человеческим раскаянием, и стремительное падение — не менее стремительным ужасом. Замысел сатаны каким-то образом полностью разрушен: Иуда не только жив, он еще и свободен в своем раскаянии. Впрочем, ничего хорошего это для Иуды не означает.

Одно дело — опамятоваться от греха и раскаяться на Тайной Вечере: практически на руках у Христа, Который ждет и хочет твоего покаяния и Своей невозможной любовью изгладит грех, приобщив тебя к Своей радости о тебе же. Не просто помилует, но и поднимет, и утешит.

В Его любви можно укрыться и от ужаса перед едва не содеянным, и от стыда за себя, и от отвращения к самому себе, и вообще от всех возможных последствий общения с сатаной.

И совсем другое — воскреснуть душой после Гефсиманского сада, оставшись в полном одиночестве, когда на всей земле нет никого, кто мог бы встать сейчас с тобой рядом. Точнее, нет Того единственного, Кто мог бы встать рядом и спасти. Мир ослеп и оглох, занимается рассвет, и в этой тишине есть только ты и твое понимание того, что ты наделал.

Иуда остается один на один с кошмаром наступающего дня, и только сейчас до него доходит, что же он натворил. Только сейчас он смотрит своими глазами, думает своими мозгами, и до нелепости огромная, чудовищная правда рушится ему на голову, погребая под собой: он своими руками предал Учителя и Господа на смерть.

И из-за чего?

Из-за… денег.

Все видится ему теперь как есть, а не так, как представлял ему дьявол. Все — начиная от собственной обиды, раздутой сатаной и гордыней до чудовищных размеров, до предательского поцелуя. А поскольку он до последнего не терял ни разума, ни воли, хотя они истощались, конечно, у него нет ощущения «это был не я».

Иуда даже шарахнуться от себя не может, списав все на помутнение сознания, на потерю рассудка, на одержимость бесом. Он привязан к своему греху, к себе в состоянии этого греха, как в стародавней казни, когда живого убийцу привязывали к убитому и хоронили вместе, и он умирал лицом к лицу с разлагающимся трупом. Все в голове встает на место, ему приходится разуть глаза и смотреть на все как есть.

Увиденное ломает его о колено. Мир рушится кусками, потому что он понимает, понимает, понимает... понимает то, что невозможно вместить человеческим сердцем и не рехнуться. Я убийца Учителя, я за деньги продал Сына Божьего на смерть, я своими руками сломал и изувечил все, что составляло смысл жизни. Я… У него на губах еще засохшая кровь. Он по кусочкам собирает в памяти мозаику из событий последних дней, и каждый кусочек, ложась на свое место, впивается и жжет его, словно раскален докрасна.

А хуже всего, что раскаивается Иуда тогда, когда для Христа муки лишь начинаются: Его только-только отвели к Пилату, впереди еще бичевание, впереди издевательства, впереди само распятие.

Сиди в партере и любуйся на плоды рук своих. Это чудовищно — в реальном времени наблюдать последствия своего безумия, не имея возможности хоть как-то на них повлиять.

При этом — подчеркну — все, что испытывает Иуда, совершенно и абсолютно заслуженно, это прямое следствие его поступков в последние несколько дней, и даже сам перед собой он отговориться каким-то незнанием или непониманием не может. Никаких «я не знал, я не хотел, я не думал, что будет так». Потому что знал, хотел и думал.

Никакого оправдания богоубийству нет и быть не может. Убийца Бога, убийца друга. Предатель. Раскаялся ты или не раскаялся, весь грех остается на тебе, и последствия ты понесешь в полной мере.

Почему Иуда не Петр

Но можно спросить, забегая вперед: почему все закончилось так трагично? Ведь, в конце концов, есть другой ученик, предавший Учителя и отрекшийся от него, но оставшийся в живых и даже получивший от Него особую милость. Почему раскаяние Петра было в жизнь, а раскаяние Иуды обязательно вело того к смерти? Или же Петр совершил некое геройство, принеся покаяние, а Иуда, сломавшись, намостил грех на грех, хотя мог бы точно так же покаяться, вымолить прощение и — кто знает — снискать не меньшую милость и не меньшую славу впоследствии?

У Лопухина, да и не только у него, есть потрясающий по своей сердечной глухоте упрек Искариоту: «если бы Иуда действительно раскаялся, то был бы прощен, как и Петр». Недействительность раскаяния подтверждается у Лопухина отсутствием слез: «На глазах Иуды совсем незаметно тех слез, которыми обливался Петр».

«Он не прощен, потому что не раскаялся, не раскаялся, потому что не прощен» — голова кругом от этой закольцованной логики. Правда, я не очень понимаю, куда в этой формуле можно вставить самоубийство, у которого все-таки нет иного объяснения, кроме раскаяния.

Отсутствие вразумительного покаяния Иуде ставят в вину даже больше, чем собственно предательство. Мол, обратился бы к Богу и был бы прощен. Ну как же:Петр смог, а он — нет. Петр, кстати, тоже не смог, и прощение получил позже, и не он в ноги Христу бросился, а Христос его милосердно вытаскивал из стыда и вины… но кого волнуют эти мелочи. Нет, как же так? Почему Иуда не верил в милость и прощение Христа, почему отчаялся, почему не просил и не плакал… 

Да потому что. Иуда — не Петр, и предательство — не отречение. Мало того, что это два абсолютно разных по характеру человека, так и грехи, совершенные ими, лежат в предельно разных плоскостях. Петр трусит и отрекается от Учителя, но это никак не влияет на судьбу Христа. Его грех не приводит ни к каким последствиям для Иисуса. Петр совершает грех против себя, против своей совести, он падает, он слаб, малодушен, но против Христа не злоумышляет ни в коем случае.

Прообраз отречения мы видим на Галилейском море, когда Петр смело выпрыгнул из лодки в бушующие волны, но на полпути до Христа от страха утерял веру и начал тонуть. «Маловерный! зачем ты усомнился?» — спросил Иисус, хватая его за шкирку. Очевидно, что Петр ни сам тонуть не хотел, ни тем более Учителя на дно утащить. То же и здесь: он смело, я бы даже сказала, очертя голову рванул за арестованным Иисусом в самое логово врага, но там вдруг поддался страху и отрекся. Все несколько осложнено тем, что нечего было из себя героя на Тайной Вечере строить (хотя в лодке тоже строил: «…если это Ты, вели мне идти к Тебе» — «Ну иди, герой, сам напросился»), и до протянутой руки Христа — не три шага, а три дня, но суть остается неизменной: не зла захотел, а сил не рассчитал.

А с Иудой ровно наоборот. Иуда осознанно совершает невероятно тяжелый грех, имеющий для Христа смертельные последствия. Злой умысел в его случае очевиден. И на примере Иуды как ясный день видно, что грех — это и вина, и рана. Нагляднее некуда, хоть в кате-хизис вставляй.

Вина перед Тем, Кого он своей волей предал на смерть, это неоспоримо. Рана — безусловно смертельная — та, что он наносит собственной душе, вступая в соглашение с сатаной и выполняя волю сатаны. Прямо по слову Исаака Сирина о псе, который лижет пилу и пьянеет от вкуса собственной крови 2, — только в этом случае пес так лизнул пилу, что полголовы отпилил и в собственной крови захлебнулся. И уже толку нет, что лизатьперестал, выжить в одиночку нереально. Со смертельной раной помочь ему может только. Тот Единственный, убивая Которого он и нанес себе эту рану. Но где Преданный, а где предатель?

Куда ему идти?

«Иуда узнал все зло, раскаялся и сознался в нем. Но не просил прощения у Того, Кто мог даровать его. Дьявол не допустил его раскаяться пред Христом, против Которого он согрешил, но удалил его еще до раскаяния, так как он не мог переносить угрызений своей совести. Ему следовало прибегнуть к милосердному Христу, а он прибегает к смерти, чтобы скорее освободиться от печальной и отчаянной жизни». «[Иуда] сам себя лишает жизни, тогда как надлежало ему плакать и умолять Преданного».

Будьте реалистами, требуйте невозможного! КУДА ему идти-то было, чтобы плакать и умолять Преданного?! Какую картинку держат в голове такие толкователи и как она соотносится с реальностью?

Вряд ли к арестованному Христу, Который находился то у первосвященников, то у Пилата, то у Ирода, так запросто пускали посетителей. Единственная возможность подойти к Иисусу — отправиться на Голгофу. Но в эти часы еще не принято решение о казни, и Иуда просто не знает, где, как, когда все произойдет. Да и что произойдет вообще.

Те, кто упрекают Иуду несотворенным покаянием, то есть не-обращением к Богу, не-дерзанием на милость Христа и так далее, упускают из виду, что Искариот, в отличие от упрекающих, Евангелие не читал и катехизис не изучал. Он понятия не имеет, чем закончится эта история,для него очевидно только происходящее: Христа арестовали его милостью и вот-вот казнят, но где и как — он не знает! Он не знает, что Иисус на третий день воскреснет — и в этом незнании ничуть не отличается от остальных апостолов. Он не знает, что распятие и Воскресение спасет людей от гибели, он не знает, что Крест — это победа, а не поражение. Короче говоря, не подкован он в вопросах догматического богословия.

Да даже если бы знал — неужели пошел бы на Голгофу прощение выпрашивать? С руками по локоть в Его крови? На глаза Христу после Гефсимании показаться? Самому на Него глаза поднять, обратиться к Нему?И с чем? Вот с этим?

«Я Тебя предал на смерть. Тебя били, Тебя терзали, на кресте распяли, Ты жестоко умираешь из-за меня. Но Ты уж найди минутку в Своих страданиях и прости меня, спаси от мук совести, чтобы мне полегче было. Мои страдания ничто по сравнению с Твоими, на кресте Ты, а не я, но я все равно буду выпрашивать у Тебя поблажку и помилование, чтобы мое страдание кончилось раньше Твоего. Вместо того, чтобы хотя бы без уверток принять заслуженную кару».

Для этого нужно быть или полным эгоистом и циником, или… ну, или абсолютно святым, причем святым уже по высоким христианским канонам. Понимающим: любовь Христа настолько велика, что готова покрыть и такой грех ради спасения человека, что Ему и на кресте радостно было бы принять покаяние и простить.

Если бы Иуда это понял — может быть, он и пошел бы ко Кресту. Уже не ради себя, но чтобы облегчить боль Спасителя. Пришел и упал бы к подножию: я раскаиваюсь, просто знай, что я раскаиваюсь... Да, Он с радостью принял бы его покаяние; но… Искариоту откуда это знать? Он что, святой?

Кстати, Петр ко Кресту тоже не пошел, хотя в его случае это было бы более оправданно: своим появлением там он мог бы засвидетельствовать, что все-таки знает этого Человека. В его случае достаточно было молча туда прийти, встать рядом — и отречение было бы перечеркнуто. Но он не приходит, и в вину это ему никто не ставит. В чем, кстати, вообще состоит его покаяние до встречи с воскресшим Христом? Только в том, что плакал после отречения? Но еще раз подчеркну: вина Петра несравнимо меньше, качественно иная; он может плакать и просить о милости, он не желал Христу никакого зла.

А Иуде туда зачем идти? Чтобы с окровавленных губ услышать «прощаю»? Да ему это прощение хуже удавки будет. Он ведь не знает, что Христос воскреснет, ему с этим жить!.. Разве что действительно идти и молить о смерти: позволь мне сдохнуть прямо здесь, у Твоих ног. 

Потому что после Гефсимании, когда Христос уже предан Иудою в руки убийц, единственным следствием его греха является смерть, и можно только выбирать, какая именно.

Если бы он пошел ко Кресту — просить Христа не о спасении для себя, не о прощении, но о смерти вместо Него или вместе с Ним, — то имел бы шанс получить благодатную мученическую кончину.

Мученическая кровь смыла бы с него грех предательства, явным образом явила бы их примирение со Христом, спасла его душу; у нас было бы одним апостолом и одной поразительной историей покаяния больше — и вот этим текстом меньше. Я считаю, отличный размен.

Но Иуда слишком рано приходит в себя, чтобы пойти к месту казни. Христа только-только отвели к Пилату, что там дальше будет — еще никому не ясно, а жить все невыносимее с каждой минутой. Он просто не сможет спокойно дождаться казни, рехнется раньше. Да и опять же, терпеливо ждать, чтобы пойти ко Кресту, пусть даже ища мученической смерти, — это слишком эгоистичный расчет.

Не может он никуда пойти после Гефсимании. И покаяться тоже не может.