Все записи
23:09  /  10.01.19

829просмотров

Встреча (Из цикла «СССР»)

+T -
Поделиться:

Вечерняя электричка из Москвы подходила к Заветам Ильича с десятиминутным опозданием. Все выходящие уже собрались в тамбуре. Невысокого роста мужчина с усами держал портфель, рядом с ним стояла женщина в зеленоватом пальто. В руках у нее была импортная курица, завернутая в фольгу. Голова курицы висела, слегка покачиваясь, словно сережка. Паренек в спортивной шапке крутил пальцами сигарету. Все с нетерпением ожидали остановки. 

– Где достали? – кивнул усатый на курицу. Он устало улыбнулся.

– По знакомству, – ответила женщина.   

– Хорошо, когда такие знакомые есть, – сказал усатый. – А то у нас тоже заказы, так там без нагрузки только шпроты и гречка. Один раз, правда, коньяк дали. Девять рублей бутылка.

Усатый хотел снова улыбнуться, но вместо этого расправил плечи, ощутив внезапную гордость.

Когда двери открыли, люди по очереди стали выходить из вагона. Сойдя на перрон, Геннадий Чеботарев подал руку Людмиле. Они познакомились, пока ехали из Москвы. Сидели друг напротив друга у окна, разболтались, оказалось, что оба живут в Заветах – она в однокомнатной квартире на улице Дмитрия Ульянова, а он в общежитии строителей.

– Ой, хорошо, – сказала Людмила, поправляя сумку на плече. Она сделала глубокий вдох. – В электричке душно.

– Осень, – Чеботарев вдохнул носом воздух. – Ну что, можно до поликлиники. А оттуда вам рукой подать и мне недалеко.

– Давайте, раз недалеко, – Людмила сняла с талии свитер и набросила его себе на плечи.

– Не замерзните? – спросил Чеботарев.

– Ничего, я привыкшая. Я ведь до шестого класса на Урале жила, а там погода не балует. Правда, ранней весной здорово. Солнце такое, желтое и холодное, как масло из холодильника. А воздух, как хрустальный.

Чеботарев посмотрел на Людмилу и задумался. Какое-то воспоминание из прошлого или мысль увлекла его. Он еле заметно покачал головой, затем глубоко вдохнул.

– Хоть убей, не могу понять, как у вас так получилось, – сказал Чеботарев.

– Да я и сама не ожидала, – Людмила хихикнула. – Мы в детстве бабочек ловили. Набоком. У нас там красивые были, всех цветов.

– Это как, набоком?

– Лежишь на боку, как бревно. Сачок держишь перпендикулярно. Бабочки прилетают, у тебя над головой кружатся, кружатся, словно шепчут что-то. Ты их тут сачком и накрываешь. Вот так.

Людмила махнула рукой. Чеботарев улыбнулся.

– А мы голубей кольцевали.

– Тоже в детстве?

– Да нет. На зоне, – тихо ответил Чеботарев. Лицо Людмилы сразу же стало серьезным. Она инстинктивно замедлила шаг.

– Я два года отсидел. Под Владивостоком.

– А за что дали? – спросила Людмила. 

– Да, ерунда. Я забойщиком работал. А там как? Уходишь на месяц, на два. Письмо не напишешь. Позвонить редко можно было. Надо всегда капитана просить. А он у нас строгий был, капитан. Говорил, хочешь бабу, прыгай в соленую воду. Шутил так.

Людмила не отреагировала на шутку. Она посмотрела на Чеботарева с нежностью, но он этого не почувствовал.

– Ну, я один раз вернулся, а жена и говорит: хватит, не хочу больше. Уйду от тебя. Я все деньги, что заработал, на стол. Вот такую пачку, – Чеботарев показал пальцами, – а она их на пол смахнула и опять. Не могу. Уйду. А потом, представляешь, говорит мне, у тебя, мол, размер не тот. Мне не подходит. А я, понимаешь, любил ее. Всем сердцем любил.

– А вы чего?

– Ну, чего... В ногах валялся. Прощения просил.

– Так вы не в чем не виноваты.

– Не виноват. А отпускать ее не хотел.

– Ну а она чего?

– Ну, говорит, украдешь для меня ведро черной икры – останусь с тобой. Она ее прямо ложками так...

Людмила задумалась. Она представила ползающего на коленях Чеботарева, еще пахнущего морем, в слезах и куче денег на полу. Ее так никто не любил, и она неожиданно для себя позавидовала той женщине.      

– А как ее звали? – спросила Людмила.

– Софья. Я ее премудрой называл.

Людмила ухмыльнулась. Премудрая, сучка, а мужика за ведро икры продала. Где ж она, настоящая любовь-то...

– Ну и украли?

– Украл. Мы ее в трюме в бочках хранили. Ценный был продукт. Его сразу в Москву отправляли.

– А поймали-то вас как?

– Да, – Чеботарев махнул рукой. Он залез в карман, достал пачку «Казбека» и закурил. – Когда я с ведром с баржи выходил, менты как раз мимо проходили. Рожи такие. А еще собака при них, борзая. Ну, тут же фонарем в лицо. Кто такой? Документы? Я им говорю, мужики, могу поделиться. А там их, значит, двое было. Старый и молодой. Старый вроде как был готов, ну а молодому, тому, лейтенанту, ему перед начальством выслужиться надо. Я и так, и сяк и по-хорошему. Короче, забрали они меня в отделение вместе с ведром. Потом суд. Хищение социалистического имущества.

– Страшно было? – спросила Людмила.

– Сначала страшновато, а потом привык. На зоне ведь тоже нормальные ребята были. Подогревали друг друга. Без этого никак.

– Как подогревали?

– По-разному. Вот, к примеру, Вадик Гогоберидзе. Он за валюту сидел. Ему родственники из Тбилиси всякие фрукты присылали. Арбузы, дыни, виноград. Так он нас из дынь научил шапки делать. Нам-то в первую зиму шапок не выдали, сказали, закончились. А как ты с непокрытой головой в минус сорок?

Людмила обняла себя за плечи. Она вдруг почувствовала сильный холод, по ее телу пробежала дрожь. Она сняла свитер с плеч и одела его на себя.

– А что это за шапка из дыни?

– Дело нехитрое. Берешь целую дыню, режешь напополам, вынимаешь мякоть, но так, чтобы сантиметров пять осталось. Одеваешь на голову, вот тебе и шапка.

– И что, так не холодно?

– Так хорошо. Грузинские дыни, они ж огромные. Так наши шапки нам почти как ушанки были. У некоторых, у кого голова была маленькая, они даже себе дырки делали. Мы так всю зиму и проходили.

– И не заболели? – удивилась Людмила.

– Такого не помню, – Чеботарев сделал глубокую затяжку. – Был, правда, случай. Выгнали нас как-то ночью на работу. Таварняк разгружать. Мороз, градусов под пятьдесят. Мы до утра разгружали, а потом, когда вернулись, увидели. У двоих ребят шапки прямо в лицо вросли. Одни глаза из корки торчат. Потом ее срезать пришлось. Я так прикинул, они, наверное, слишком много мякоти срезали, – Чеботарев затянулся и долго выпускал дым. Могло показаться, что он надувает шар, чтобы потом на нем улететь.

– Да ясное дело, жрать-то хочется.

Чеботарев замолчал. Теперь они шли молча, изредка посматривая друг на друга. Людмила переживала услышанное. Она еще никогда не встречала человека, столько пережившего и повидавшего на своем пути. Он произвел на нее впечатление, сам того не желая. Ей захотелось узнать о нем побольше, заглянуть в его прошлую жизнь. Для нее это было как интересное кино, которое хочется досмотреть до конца. Чеботарев шел молча, иногда смотря на окна домов. Он пытался представить жизнь незнакомых людей. В Заветах Ильича он жил полгода, с тех пор, как устроился строителем. После освобождения работал в Башкирии, Молдавии, Череповце. Потом перебрался в столицу. Сначала устроился рыть могилы на кладбищах, потом сторожем на кондитерский завод, а затем, повезло, таксистом. С кем-то не поладил, выгнали. Однажды подвозил одного партийца, тот ему и рассказал о Заветах.

Чеботарев рассматривал окна домов, в которых был свет. Виднелись женщины в халате, мужики в майках или рубашках. Кто-то возился на кухне, включал вытяжку над плитой, кто-то говорил по телефону. Свет во всех квартирах неодинаковый. Более желтый, почти тусклый, есть светлый, почти белый. От желтого света больше уюта, от белого – надежды. Чеботарев разглядывал окна чьих-то квартир и думал, могло ли быть так, чтобы в одном  из них вдруг появилась его Софья Премудрая. В халате, с бигудями, она бы мазала икру на хлеб для кого-нибудь другого. При всем том, он сумел справиться со своим чувством и даже простил ее.

Они свернули на небольшую улочку, домов с горящими окнами на ней почти не было.

– Я все ж никак не пойму, как это у тебя получилось?

Людмила улыбнулась.

– Говорю ж, бабочек в детстве ловила набоком.

– Ну а потом?

– Потом школа, институт. Школу я в Смоленске окончила, а в Москву приехала в педагогический поступать. Не поступила. Балла не хватило. Устроилась билетершей в зоопарк. Они там прописки не требовали. Ну а жить-то где-то надо. Я в одно общежитие, другое. Говорят, если не студентка взять не можем. Я так три недели на вокзалах ночевала. А потом я одной бабусе помогла вещи до поезда донести, а она как раз отсюда была. Рассказала, что тут в общагу проще устроиться. Ну, я из зоопарка уволилась, сразу сюда. Та бабулька мне еще адресок один оставила, она здесь уборщицей в школе. Ну, я по тому адресу, это винный магазин был. Там ее дочь работала. Им продавщицы были нужны. Начала работать, в общагу устроилась. А потом Светка Бугаева, заведующая наша, она как в Болгарию уехала, так я сейчас в ее квартире живу.

– Надолго уехала?

– На год. Повышать квалификацию.

– Ну а с институтом что?

– Буду готовиться. Я решила теперь не в педагогический, а в культуры. Имени Крупской. Говорят, там конкурс поменьше.

– В культуры, это здорово! Я бы и сам учиться пошел. Только уж поздно.

– Учиться никогда не поздно, – уверенно сказала Людмила.

– Да какой из меня студент. Ты посмотри, у меня голова наполовину седая.

Чеботарев наклонил голову. Его густые каштановые волосы были пересыпаны сединой, что их совсем не портило, а напротив, придавало голове черты какой-то античной эстетики. Людмила представила, как он всю зиму проносил дыню. Она приблизилась к нему и незаметно понюхала его волосы на затылке. Они пахли корой сосны, ее любимый запах. Урал, весна вдруг посреди осени в Подмосковье. Случайный знакомый принес ей этот запах, и она была ему благодарна.

– Я бы на вашем месте обязательно поступила куда-нибудь, – сказала Людмила. – Вы ведь такой интересный мужчина.

– Это чем же я такой интересный?

– Жизнь повидали. Можно сказать, со всех ее сторон.

– Это правда. Она меня тоже со всех сторон. Вот, помню, в Уфе случай был. Я на грузовике там молоко развозил. Выезжаю рано утром с базы, туман. Полшестого. Вижу, баба на дороге стоит руками машет, на помощь зовет. Ну, я притормозил. Смотрю, на шоссе старик лежит. Весь в желтое одетый, борода до пупка, лежит бездыханный. Баба мне говорит, помоги, сынок, его через лес перевести. Я ей: какой лес? Тут дорога. А она снова, помоги мне его через лес перевести. Я сначала подумал, может, она от горя ума лишилась. Я-то пульс у старика попробовал, был у него пульс. Слабый такой, но был. Тридцать пять ударов в минуту, как сейчас помню. Я еще на зоне пульс мерить научился. В больницу его надо, говорю, а она опять: помоги через лес перевести. Ну, короче, подняли мы его, положили в кузов. А у меня там еще молока пачек шесть оставалось. Дырявые, магазины такие не принимали. Ну, положили мы его в кузов, баба с ним.

– Куда ехать, – спрашиваю.

– Прямо, – говорит. Прямо так прямо. Едем. А я сам слушаю, что в кузове происходит. Еду дальше, тишина. Стучу, тишина. Никто не отзывается. Дай, думаю, посмотрю. Может, они там оба того. Остановил машину, залезаю в кузов, вижу: старик этот лежит на спине, голова у бабы на коленях. Она его молоком поит. Вторую пачку допивал. Я, вообще-то, их себе всегда забирал, ну да ладно. Не жалко. Смотрю, глаза открывает, бодрые такие глаза, и говорит мне:

– Спасибо, что помог мне перейти через лес.

– Какой лес? – говорю. – Тут шоссе.

– Как твое имя? – спрашивает.

– Геннадий, – говорю. Он замолчал, потом что-то бормотать стал. Долго-долго бормотал. И на каком-то языке непонятном. Я только одно слово запомнил – аум. У кого ни спрашивал, никто не знает, что такое. Ну, значит, пробормотал он этот свой аум и говорит:

– На воду ты больше не ходи, ничего ты там не найдешь. Дыши воздухом леса, который ты уже почти прошел. С колес не слезай, на них ты обгонишь мудрость свою. – Я, если, честно, подумал, старикан точно обдолбался. Как я сразу не увидел. Про колеса какие-то мне начал... Да и вид у него, то умирал, то веселенький такой стал. Я тогда из того, что он сказал, ничего не понял.

– А что потом было? – спросила Людмила.

– Потом я их к речке отвез. Они вышли, и больше я их никогда не видел.

– Да, история, – задумчиво подытожила Людмила. – А я вот думаю, был в словах старика смысл.

– И какой же?

– Забыть вам нужно ее. Навсегда. Предала она вас.

– Да кто же?

– Софья ваша Премудрая.

– А? Вот ты о чем...

– Я же чувствую, не отпускает она вас, – сказала Людмила чуть сердитым тоном.

– Не знаю, что и ответить, – вид у Чеботарева был задумчивый. Он вспоминал, как кружился перед женой на полу, просил прощения, кидал ей в лицо пачки денег, говорил, что повесится. Просил остаться. В тюрьму Софья не пришла к нему не разу. Развели их заочно, за месяц. Где-то к концу срока Чеботарев неожиданно получил бандероль без обратного адреса. В ней была банка черной икры с нарисованным фломастером сердечком и надписью: «Моему неудачнику». Больше всего боли доставило слово «моему». Первые дни, когда ложился спать, Чеботарев лизал это слово, накрывшись с головой одеялом. Он засыпал с горьковатым вкусом во рту, ему это нравилось. Когда слово исчезло, Чеботарев отдал банку Гогоберидзе, который отправил ее своему бывшему подельнику.

– Да вы не мне, вы себе ответьте, – сказала Людмила. – Один раз.

– А знаешь, – Чеботарев глубоко вдохнул, – нет ее больше. Умерла.

– Молодец! – похвалила Людмила. – Я чувствовала, вы сильный. Теперь у вас все по-другому будет. Прошли вы свой лес.

– А ведь и верно, – Чеботарев вспомнил слова старика. – Только вот, как мне мудрость эту свою перегнать? Все езжу да езжу, всю страну уж изъездил, а она все впереди меня.

Людмиле хотелось сказать ему что-то в утешение, но она не знала что именно. Мужчины, которых она встречала в жизни, были без прошлого. С такими мужчинами легче налаживать отношения. Все, что им говоришь, они воспринимают и ни с чем это не сравнивают. Некоторые из таких мужчин похоже на лошадь барона Мюнхаузена, которая не могла напиться, потому что не имела задней части тела. Чеботарев был другим человеком. Он мог сравнивать все со всем, и это ее интриговало.

– Да вы не заморачивайтесь. Это ж не сама мудрость, а ее отражение. Вам это только увидеть надо.

– Сразу понятно, ты в культуры готовишься. Я б так никогда не повернул.

– А тут и вертеть нечего. Все и так ясно.

Чеботарев снова закурил.

– Слушай, а мне вот так и неясно, как же у тебя это получилось?

– Да я ж сачок от природы, – Людмила захохотала. – У нас в школе еще соревнования устраивали. Кто больше бабочек поймает. У меня второе место было. В красной комнате значком наградили. Мишка Боков, председатель комсомола наш, значки вручал. У нас потом с ним роман вышел.

– Роман?

– Ну да. История. Сначала здорово было, а потом неприятно.

– А чего ж было-то?

– Ну, как обычно. Он в меня влюбился по уши. Письма мне такие писал, гитару подарил. Я на ней как играть стала, все струны и лопнули. Он мне потом говорил, мол, это струны его души. Я сдалась.

– Ты его не любила?

– В начале нет. А потом полюбила, даже не заметила. Бывает так.

– Бывает, – согласился Чеботарев.

– Мы с ним всю осень встречались, а после жить вместе начали. Он свой дом сам построил. Из одних пробок, представляете.

– Силен!

– Мы в этих пробках четыре месяца прожили. Здорово было. Один раз любовью на столе занимались, потом на пол упали. Так даже не больно.

Чеботарев и Людмила засмеялись, словно вспомнили общий опыт.  

– А потом с ним что-то странное произошло. Начал в дом портреты таскать всех наших лидеров. Понятно, что председателем комсомола был, но не все же председатели такие.

– Да, странно, – удивился Чеботарев.

– Сначала принес портреты Маркса и Энгельса. Ну, я ничего не сказала, только стеснялась очень. Потом Ленина. В кухне повесил. Потом Брежнева, его над входной дверью. Потом Громыко, Устинова, Кузнецова, Долгих... Когда он их всех по стенам развесил, я сбежала.

– Ну и правильно.

– А как не сбежишь? Я там раздеться не могла. Куда не повернусь, они все на меня смотрят, так осуждающе.  

– Я бы тоже сбежал, – признался Чеботарев.

– Особенно этот, Громыко. Он такой серьезный. Думала, вот сейчас разденусь, а он как заругает.

– Нда, дела, – Чеботарев выбросил бычок в лужу, выдохнув дым. К нему пришло совсем забытое чувство: ему захотелось защитить Людмилу. Защитить, как архаический мужчина защищал архаическую женщину, от опасностей и всякого рода странностей, смысл которых не всегда понятен, но которые постоянно видишь, то вдалеке, то рядом.

Они прошли еще немного и повернули на Котовского. Два первых фонаря на улице были разбиты, остальные горели тускло. Из окон многих домов доносились звуки вечерней жизни. Кто-то гнал ребенка спать, кто-то смотрел телевизор; из одного окна свисала цепь сосисок, в другом виднелись два горшочка с цветами. Жизнь, такое было ощущение, ровная, спланированная, в чем-то кроткая, но интересная в своих самых разных картинках не стеснялась взглядов посторонних. Впрочем, никаких посторонних, все были свои. Различия были незначительными. У одних горел свет, другие шли по улице; одни засыпали, другие только приходили домой; одни ссорились, другие мирно ужинали вместе. Никаких катастроф.

Чеботарев почувствовал перемену, перестройку в сознании. Что-то вроде предвкушения счастья. Людмила тоже себя чувствовала по-особенному. Ей казалось, она, как ласточкин хвост, парит в воздухе, набирая высоту, слушает ветер, меняет направление, скорость, но всегда движется к цели.

– А вы после молока сразу в Москву?

– Да не сразу. Я еще в Махачкале киномехаником.

– Наверное, все фильмы пересмотрели.

– И не по одному разу. Этот, новогоднюю историю, с легким паром который, я его раз десять смотрел. Она самая популярная была.

– А мне не понравилось, – сказала Людмила. – Неправда все это.

– Да почему ж неправда?

– Напился, в другой город улетел и любовь свою встретил. Да не бывает так, – настаивала Людмила.

– Я а думаю, и такое возможно. Если повезет. Вот тому Жене повезло, нашел свою любовь, – заметил Чеботарев.    

– Так только в кино повести может. Я вот, когда с Мишкой жить начала, тоже думала, что любовь свою нашла. А когда на Громыко каждый раз смотрела, поняла, не любит он меня.

– Да не переживай ты! Ну, не повезло. Другого встретишь.

– Я не переживаю, я так. К слову.

Чеботарев почувствовал себя неуютно. Он понял, что судьба Людмилы для него уже не безразлична. 

– А я каждый раз выходил и думал, вот сейчас встречу ее.

– Ну и как, встретили?

– Не встретил, – грустно ответил Чеботарев, – но надеялся.

– Вот я и говорю, только в кино такое бывает. А в жизни не мужики, а одни портреты, – Людмила провокационно посмотрела на своего спутника.

– А я на зоне такую книгу читал, портреты заговорили называется. Так там про Пушкина написано. Он тоже про любовь писал. Я вас любил, любовь еще быть может в душе моей угасла не совсем...

– А дальше?

– Дальше не помню.

– Я Пушкина в школе проходила. Стихи красивые, только жить с ними тяжело.

– Почему ж тяжело?

– Потому что красивые.

– Так ведь поэт, он для того, чтоб красиво, – недоумевал Чеботарев.

– Что стихи... Надо, чтобы в жизни красиво было. Неожиданно. Экспромтики всякие.

– Это какие?

– Ну, типа, что у меня получилось.

– А как все-таки получилось?

– Ну, как... Я же когда от своего-то ушла, в клуб охотников записалась.

– Да ну?

– Правда. Злость, обида накопились. Хотела их куда-нибудь направить. Глупо, конечно.

– Нормально. Понимаю, – твердо произнес Чеботарев.

– У меня мечта была, медведя поймать. 

– Медведя?! Одна?

– Конечно, не одна. С друзьями. Мы в феврале пошли, капканы на всякий случай поставили. Штук семь. От берлоги, метров на шесть. Сидим, ждем. Час, два, три... Окладчик наш задремал, темнело уже. Ну, мы пошли огонь развести, а он в это время, как выскочит. Между всеми капканами так, ни одного не задел.

Чеботарев рассмеялся.

– Вот, вам смешно. Мы когда в город вернулись, над нами тоже все смеялись.

– Медведь вам больно смышленый попался.

– А когда через две недели снова пошли, мы его все никак наружу выманить не могли.

– Того же медведя?

– Да нет, другого. Мы его и так и сяк, и медом чело берлоги мазали. Встали сбоку, так чтоб он при выходе стрелку открыл. Ждем. А он не выходит.

– Так и не вышел?

– Неа. У нас две версии было: первая, что он затаился и ждет, пока мы сами уйдем. А вторая, что он там умер.

– Ну а чего ж не стреляли?

– Да он нам живой нужен был.

– А на кой он вам сдался, живой-то? – удивился Чеботарев.

– Если честно, мне хотелось, чтоб он меня обнял. Знаете, так сильно-сильно. Обеими лапами так сжал, – Людмила прижала руки к груди, – я бы в его шерсть забралась, как в берлогу и осталась бы там долго-долго, до полного блаженства.

Она подняла голову и закрыла глаза. Чеботарев подошел к Людмиле и крепко прижал ее к себе. Она разрыдалась.

– Знаете, мне ничего не нужно. Ничего. Я всю жизнь все сама. Одна. Мне только вот так, чтобы обнял кто-нибудь сильный, шерстяной, – слезы Людмилы проникли Чеботареву сквозь рубашку.

– Вы когда о фильме заговорили, у меня прямо как сердце екнуло. Подумала, может, вот он, мой, вот такой. Через лес свой прошел, чтоб меня найти, ну что ж я, слепая что ли... Я ведь той Наде, из фильма, так позавидовала, когда она своего Женю нашла. Господи, так позавидовала. Я ведь знала, чувствовала, что и я найду. А когда вы меня утешать стали, так я точно почувствовала, свое это, родное. Теплое, как после бани.

Людмила еще долго пребывала в объятиях Чеботарева. Рассказывала, как она ждала его. Думала, что в один день это случится, что они встретятся, непременно. Если не вчера, то сегодня. Она успокоилась, и он отпустил ее, нырнув рукой за «Казбеком».

– Знаешь, а я как тебя увидела, так сразу поняла, что у нас что-нибудь получится.

– Ну, а у тебя-то самой, как получилось?

– Ну как... Я ведь когда в десятом классе училась, в общаге жила, окна комнаты на крышу выходили. Первое мая было. А мне так позагорать захотелось, ужас. Вышла на крышу в одном купальнике. Смотрю, неподалеку огромная статуя Ленина, и он прямо в мою сторону смотрит. Я сперва застеснялась, даже уйти хотела, а потом, думаю, нет. Легла на крышу, загораю. Так хорошо, хорошо. А потом думаю, а чего это я в купальнике. Нет же никого. Разделась, лежу голышом, ну и тут эта муха. Как начнет надо мной летать... Я ее и так и эдак, даже набоком пробовала. Никак. А потом она у меня над лобком кружить начала. Кружила, кружила, минут пять. Потом села. Чувствую, как она ниже идет. Тут я собралась, как никогда не собиралась, все свои силы сконцентрировала, будто б единственный шанс в жизни получила, и когда она еще чуть прошла, я ее в капкан и схватила. Думаю, я ее там сразу раздавила, одним сокращением.

– Да, это тебе не Надя в Жениных объятиях.

Людмила и Чеботарев засмеялись.