Все записи
23:09  /  20.02.19

1164просмотра

Европа нашей мечты. От гадкого еврея до Святого Престола. Глава 1

+T -
Поделиться:

Беседа Ирины Врубель-Голубкиной с Аркадием Неделем

Ирина Врубель-Голубкина:  Споры о Европе, о ее современном статусе и будущей судьбе за последние два десятилетия только набирают обороты. Многих разочаровал Европейский Союз, ряд политиков правого толка призывают свои правительства из него выйти, экономическое влияние Европы на мир падает, ее интеллектуальная продукция уже далеко не та, что даже полвека назад. Университетская система терпит крах, отношение преподавателей к студентам более чем формальное, университетский диплом не дает ничего в плане трудоустройства, молодежь, кто может, уезжает в Америку или Азию в надежде найти применение своим знаниям и способностям. Прибавьте ко всему этому высокие налоги, проблему иммиграции и т.п. Вопрос Чернышевского: что делать?

Аркадий Недель: Отвечу Чернышевскому так: делать буржуазную революцию, которой, строго говоря, еще не было в Европе.

И.В.-Г.  Как же?! А нидерландская и французская революции?

А.Н.  Это фантазии советской историографии, а может и не только советской... То, что происходило в Нидерландах на протяжении почти ста лет – примерно с 1556 года, когда Карл V передал власть в этой стране своему сыну Филиппу II (хотя тот не знал голландского языка), и вплоть до заключения Вестфальского мира в 1648-м – было результатом религиозного раскола и войной за независимость Семнадцати провинций с империей Габсбургов, как австрийских, так и испанских. Эта война провинций и дала толчок к образованию современных государств Европы. Никак нельзя забывать, что к 1560-м годам в провинциях (Нидерландах) уже имело место сильное религиозное напряжение между католиками и протестантами. Несмотря на то, что протестантизм вызывал симпатии у небогатых слоев населения, которых раздражали излишества богатых католических домов, для Филиппа II протестанты оставались еретиками, с которыми он начал обходиться достаточно жестко. Лютеране и кальвинисты в долгу не остались, в 1566-ом они устроили иконоборческий погром в церкви в Стеенворде во Фландрии, с этого момента иконоборческая вакханалия распространилась по многим голландским городам, ломали статуи святых, алтари, картины (любопытно, насколько протестантизм в этом схож с исламом); в Антверпене пострадали работы художника Питера Артсена, вводишего евангельские мотивы в бытовое пространство изображения. Филипп был вынужден принять меры, послав герцога Альбу для усмерения иконоборцев. Действовал Альба жестоко и без компромисов, в рамках так называемого «Кровавого совета», который привел к массовым расправам над иконоборцами. Интересно тоже: эта антикатолическая активность часто носила карнавальный характер; по имеющимся у историков свидетельствам, разрушение «идолов», как их называли протестанты, происходило под смех, веселье и пляски сторонников Лютера и Кальвина.

Вместе с этим нарастал еще чисто политический кризис, он был связан с тем, что Филипп взялся за укрепление центральной власти в том числе и в области налогов, что сильно не понравилось дворянству. Налоговая политика Альбы даже в какой-то момент объединила протестантов и католиков в их неприятии последней, после чего начались необратимые процессы дезинтеграции Нидерландов: север, как Амстердам, поддерживал католицизм, юг оставался с протестантами. Но даже те, которые были за сохранение католической веры, искали замену Филиппу, и лишь меньшинство стояло за сохранение его правления, а значит жизни под сенью испанской короны. Фигурой, которая пусть символически объединяла эти расколотые группы людей, был Вильгельм Оранский, но и ему в конце концов пришлось сделать политический выбор и перейти в протестантизм, т.е. примкнуть к большинству.

Дальнейшие процессы в провинциях уже были напрямую связаны с внешнеполитической ситуацией, когда Нидерланды оказались разменной монетой более сильных игроков – Франции, Испании и Англии, которой правила Елизавета I и, во избежание военного конфликта с испанским двором, не спешившая до поры до времени брать под свою опеку новоявленных протестантов. Что ей, правда, позже не помешало попытаться сделать Нидерланды своей протестантской провинцией – эта попытка будет иметь последствия в период религиозных войн[1]. Теперь что касается революции 1789 года во Франции. Она не была буржуазной, «буржуазной» ее сделал Ленин posthoc, чтобы артикулировать для себя, а заодно и всего мира пролетарский характер своего детища – Октябрьской революции. Проблема на самом деле вот в чем: никакая буржуазная революция невозможна без сильной буржуазии, интересы которой в первую очередь связаны с городом как пространством с наибольшей мобильностью. Историк Мишель Вовель, следуя за Альбером Собулем, в ряде своих работ обратил внимание на гибридность французской буржуазии в канун революции, одна часть которой фактически принадлежала к дворянству, другая состояла из аморфных групп предприимчивых людей, которых условно можно назвать «третьим сословием» и т.д.[2]

Буржуазия, которая во Франции тех лет, да и сегодня, означает консервативно настроенный зажиточный класс, не могла и не хотела никаких революций хотя бы уже потому, что имела достаточные экономические привилегии при монархическом режиме и старалась жить по-дворянски. Во Франции, важно помнить, не было владельцев мануфактур, о которых позже напишет книгу пожизненный соавтор Маркса – Фридрих Энгельс. А значит, не было класса людей, которые могли бы желать смены старого режима, чтобы приобрести политическую власть, другими словами, конвертировать свой экономический капитал в политический. Известно, что  представители третьего сословия, так называемой буржуазии, составляли всего 13% в Учредительном собрании, в Конвенте и того меньше, а большинством были работники магистратур, юристы и прочие чиновники бюрократического аппарата, который стал активно прибирать власть к рукам еще при Людовике XV. Последний французский монарх, Людовик XVI, оказался фактически шахматным королем, чьи возможности действовать были крайне ограничены и который едва ли контролировал общество и экономику. За него это уже давно стали делать работники магистратуры, бюрократы – они-то и совершили эту революцию. Они стремились к полноте политической власти для того, чтобы иметь власть над деньгами. Может показаться парадоксальным, но революционной буржуазии нет и сегодня, есть те же работники магистратур, огромный бюрократический класс, который ничего не хочет менять, потому что все имеет уже последние двести с лишним лет.

И.В.-Г. Власть над деньгами, когда она возникает в Европе? Во время Французской революции, какой бы характер она ни носила... Или раньше? Была ли такая власть, например, у ростовщиков, ненавидимых и одновременно необходимых профессионалов?

А.Н. Впервые, думаю, она устанавливается Медичами. Нравится нам это или нет, но сложно отрицать тот факт, что мощь постсредневековой Европы многим обязана внедренной Медичами  банковской системы, то есть узаконенному ростовщичеству. До того в той же Венеции этим бизнесом занимались евреи – христианам ростовщичеством заниматься запрещалось[3] (вспомним св. Фому Аквинского, осуждавшего ростовщиков за торговлю временем), – платившие за такую привилегию социальным презрением, лучше всего описанным у Шекспира. Шейлок, вероятно, самый отвратительный персонаж в западной литературе, по крайней мере, автор «Венецианского купца» постарался его сделать именно таковым. Вопрос: почему?

Вспомним концовку пьесы: красавица Порция, на которой хочет жениться Бассанио – друг Антонио, занявший деньги у Шейлока, появляется в суде вместе со своей служанкой под видом адвоката и его писца и поворачивают дело так, что истец-еврей оказывается обвиняемым в покушении на жизнь христианина. Суд сохраняет Шейлоку жизнь, но тот должен будет не только отдать половину своего состояния Антонио, но и принять христианство. Считается, что источником пьесы явились рассказы итальянского писателя XIV века Джованни Фьорентино, опубликованных в сборнике «Глупец» (IlPecorone, 1378), где уже была отработана подобная сюжетная развязка с переодеванием в суде. Впрочем, можно также вспомнить «Оратора» (1596) Александра Сильвэна, «Трагические истории» (1559) Маттео Банделло или рассказы совсем забытого сегодня французского писателя Бенина Пуасено (1558–?), чтобы убедиться в том, что Шекспир не искал (или не нашел) оригинального сюжетного поворота для своей пьесы. Яркую, но, на мой взгляд, ошибочную гипотезу предложил Кеннет Гросс, когда увидел в Шейлоке самого Шекспира[4]. Исследователь считает, что в Шейлоке, который в сцене суда из истца и жертвы превращается в главного обвиняемого, драматург закодировал двусмысленность своего собственного положения: одновременно подчиняться законам общества, в известном смысле быть его жертвой, и несмотря ни на что оставаться индивидуальностью как автор, испытывать на себе ненависть большинства, т.е. в чем-то походить на преступника. В чем Гросс несомненно прав, так это в том, что едва ли Шекспира особенно занимала еврейская тема, как и его соотечественника Кристофера Марло, который ранее сочинил пьесу на ту же тему под названием «Мальтийский еврей» (1589), где заглавный герой, Варавва, в которого, судя по прологу, переселился дух Макиавелли, обладатель огромного золотого богатства, решает отомстить христианам за их враждебное отношение к евреям и победить их именно при помощи золота. Вне сомнений, Варавва, объявивший войну всему христианскому миру, фигура гораздо более масштабная, чем обыкновенный ростовщик Шейлок  – или так: Шейлок  – это частный случай Вараввы, – но у них есть одно общее качество: глубокая чуждость обществу, для которого они оба не люди, а символы зла, а для них – это не общество, а собрание присяжных. К слову, Йозеф К., главный герой «Процесса» Кафки, пусть не ростовщик, а ничем не выдающийся банковский служащий, прямой наследник Шейлока, которого казнят именно из-за его литературной родословной. Другой ответ на вопрос о Шейлоке вычитывается из интересной книги Томаса Джонса о влиянии философии Марсилио Фичино на английскую литературу елизаветинской эпохи[5]. Превращение Шейлока из жертвы в обвиняемого – это на самом деле метафора алхимического превращения одного драгоценного металла в другой, золота в серебро (Дэниел Бэнс пошел дальше, отождествив героев пьесы с кабалистическими сефиротами).

Учитывая огромный интерес елизаветинских авторов, того же Марло, к астрологии и алхимии, и в целом к оккультным наукам – напомню, что сама Елизавета I не принимала никаких  серьезных решений без предварительной консультации со своим личным астрологом, Джоном Ди, – эта версия звучит вполне убедительно. К слову, королева не только проявляла склонность к оккультному знанию, но и сама стала чуть ли не его главным персонажем. Достаточно вспомнить поэму «меланхолического (сатурнового) жанра» Джорджа Чэпмена «Тень ночи» (1594), где Елизавета представлена в виде Синтии – богини луны, или ее изображение на картине Матиаса Герунга «Меланхолия в саду жизни» (1558), где она, помещенная в центр полотна, аллегорически изображает меланхолию, а над ней происходит мифологическая (оккультная) битва небесных сил. 

Что касается Шейлока, моя же гипотеза состоит в следующем: Шейлок, потребовавший (по условиям договора) от Антонио фунт плоти, повел себя как человек Средневековья, когда плоть не имела никакой ценности, но для Шейлока это было способом унизить Антонио. Более того, он, еврей, захотел фунт плоти христианина, что само по себе отсылает к одному из главных архетипов ненависти. Плоть, как и кровь христианина, это часть плоти самого Христа. Шекспир со своей пьесой, сознательно или нет, надавил на болевую точку эпохи: и дело тут не только в христианских сентиментах. После очень долгого периода «бестелесности», в котором пребывал средневековый человек, Ренессанс развернулся к телу. Джотто первым опустил тела на землю, создав гравитацию; Доменико Гирландайо выбросил из картин лишнее пространство, сделав шаг навстречу индивидуальности, а Ридольфо Гирландайо и Гольбейн Младший начали изображать не гештальты, а живых людей с их радостями и печалями  – тот самый микрокосм, о котором так часто говорил Фичино и который недвусмысленно выписан в «Венецианском купце» (например, в той же сцене суда). Кроме того, идея Фичино, что Бог познается в радости, включая радость телесную – не исключено, что идея была им позаимствована из «Зоара» или общения с каббалистами, – оказалась революционной и во многом задала канву мышления следующего, XVI столетия. Словом, потребовав себе фунт плоти Антонио, Шейлок попал под двойной удар: христианского благочестия и, что еще важнее, елизаветинских оккультистов, среди которых Шекспир, находившийся под непосредственным влиянием Джордано Бруно (что хорошо видно, например, в «Гамлете»), был далеко не последней фигурой. А для оккультиста эпохи не было ничего более отвратительного, чем оторвать часть от целого, нарушив тем самым Harmonia mundi, уже описанную венецианским каббалистом Франческо Джорджи, которая позже будет раскритикована приятелем Декарта и менеджером научной жизни в Европе, Марэном Мерсенном, в его «Комментариях на книгу Бытия» (1623) – их-то и можно считать концом европейского Ренессанса.   

Возвращаюсь к банкам. Строго говоря, это не было, конечно, изобретением Медичи. Банки и банковские чеки существовали уже в Вавилоне, а греческие трапедзиты (τραπεζίται), т.е. столы принимали на хранение деньги вкладчиков, давая их потом взаймы под залог домов, земельных участков и рабов. В самой Италии существовали так называемые monte di pietа, что-то вроде кредитных касс, которые одалживали небольшие суммы нуждающимся. Но важнее вот что: мы помним, что в 1410 году Бальдассаре Косса становится папой Иоанном XXIII, при котором финансовые обороты Cвятого престола значительно увеличиваются (о причинах я здесь говорить не буду) и управление этими огромными деньгами папа доверяет банку Джованни Медичи. Что интересно, в наши времена, папа Пий XII сделает то же самое, доверив финансовые дела Ватикана Эрнесту Пачелли, основателю Banco diRoma и по совместительству своему двоюродному брату. При Медичах банк становится «финансовым Ватиканом», как бы мы сейчас сказали, ликвидным телом Христа.

Банкир постепенно приходит на смену рыцарю (miles) и рыцарской морали, которая возникает в Европе на излете меровингской эпохи (V–VIII) и складывается в четкую систему отношений между рыцарем и феодалом примерно к XII веку. Рыцарь был не только воином, связанный со своим господином особой присягой (омажем), он был еще и рыцарем Христа, охраняющем его царство на земле. Банкир тоже связан со своим господином особым доверием, однако в отличие от рыцаря, служившего одновременно господину и Христу, и которому профессиональная клятва (votumprofessionis) предписывала, среди прочего, подвергать жизнь опасности за веру – быть орудием борьбы за веру и справедливость, – банкир превращает саму веру в инструмент для защиты жизни или даже ее переноса в мир, где возможность достичь бессмертия дается при жизни этой. Банк – это не только место, где хранятся деньги вкладчиков, теперь это новый сотериологический институт, который, в отличие от церкви, может спасти человека здесь и сейчас. Средневековая щедрость, когда богатый господин, предчувствуя скорый конец, жертвует все свои средства беднякам или церкви ради спасения души, больше не высшая добродетель. Она уступает место меценатству  – щедрости во благо себе, чем и занимались Медичи. Быть богатым уже не стыдно, это тоже способ imitatio  Christi[6], но не в превозносимой средневековыми орденами бедности или, как советовал св. Бернард Клервоский, путем самоунижения, а в том, чтобы при помощи денег создавать рай на земле. Так банкир вытесняет рыцаря, а  начиная с Медичей конкурирует со священником в вопросе о контроле еще и духовной жизни своих прихожан-вкладчиков.   

Именно с этого, казалось бы, не самого волнующего события в европейской истории, деньги становятся не просто эквивалентом богатства, а духовной (религиозной) силой, и сегодня это видно лучше всего. На протяжении всех последующих столетий эта сила будет только крепнуть, ну а сам Ватикан будет все более и более превращаться в банковскую систему, в прямом и фигуральном смысле, с беспрецедентным количеством вкладчиков. Католический догмат о первородном грехе – это что-то вроде открытия счета в кредит. Многие любят говорить о «конце истории», расхожее выражение в среде интеллектуалов последние тридцать лет. Мы уже обсуждали эту тему, и на мой взгляд никакого конца истории пока не предвидится. Я ранее приводил примеры того, как связаны большие эпохи  – далекие от нас во времени. Но если вас (или кого-то другого) это не убедило, приведу другой пример: деньги, точнее богатство Ватикана[7].

Живая история почти двух тысяч лет, которая продолжается и сегодня с неменьшим успехом. Несмотря на все потрясения, модернизации,  войны, смены идеологий в мире и многое проч., Ватикан никогда серьезно не терял свои богатства, а только множил их. Как вы, наверное, знаете, банк Ватикана самое, пожалуй, закрытое учреждение в мире. Он лучше защищен от вмешательства посторонних, чем ЦРУ или Моссад. Этот банк не пользуется компьютером и, следовательно, не имеет выходов во внешний мир. Он не подчиняется ни одним международным правилам, которые действуют в отношении других банков, и суммы, которые в нем вертятся, остаютсяres incognito. Словом, если вы захотите скрыть ваши деньги от чужих глаз, откройте счет в банке Святого престола. Нельзя не признать, что Ватикан – самая успешная корпорация в истории человечества.

Продолжение следует

[1] Подробнее об этом см.: P. Miquel, Les guerres de religion, Paris: Fayard, 1980.

[2] См.: A. Soboul, Précis dʼhistoire de la Révolution française, Paris: Éditions Sociales, 1975. M. Vovelle, La Mentalité révolutionnaire : société et mentalités sous la Révolution française, Paris, Éditions sociales, 1986; он же  La chute de la monarchie (1787-1792), Paris: Seuil, 1972; The Revolution against the Church. From Reason to the Supreme Being, trans. by A. José, Columbus: Ohio State University Press, 1991. Также: F. Aftalion, Lʼéconomie de la Révolution française, Paris: Hachette, 1987.

[3] Об этом: G. Todeschini, La banca e il ghetto. Una storia italiana, Roma: Laterza, 2016.

[4] K. Gross, Shylock is Shakespeare, Chicago & London: University of Chicago Press, 2006.

[5] Th. O. Jones, The influence of Marsilio Ficino (1434-1494) on Elizabethan literature: Christopher Marlowe and William Shakespeare, Lewiston-New York, The Edwin Mellen Press, 2013. Т. 2, с. 813 и далее. Также: Ph. Beitchman, Alchemy of the Word: Cabala of the Renaissance, Albany: SUNY Press, 1998. 1 D. Banes, The Provocative Merchant of Venice, Chicago: Malcolm House Publications, 1975.

[6] Подражание Христу

[7] G. Nuzzi, Vaticano Spa: Da un archivio segreto la verità sugli scandali finanziari e politici della Chiesa, Milano: Chiarelettere, 2009. См. также его книгу Peccato originale: conti segreti, verità nascoste, ricatti: il blocco di potere che ostacola la rivoluzione di Francesco, Milano: Chiarelettere, 2017.