Все записи
12:01  /  19.10.20

10639просмотров

Однажды в Италии

+T -
Поделиться:

Как-то раз на острове Бурано, что находится в благословенной венецианской лагуне, я купила соль с трюфелем. В недобрый час посетила меня эта идея. Трюфельная соль продается в герметичной стеклянной банке, но запах превосходит всё, что вы можете себе представить, включая дохлого скунса, три килограмма креветок и пять дюжин страусиных яиц, протухших вместе и пролежавших на жаре пару недель.

Image may contain: house, sky, cloud and outdoor

Никакая упаковка, герметичные пакеты, пленка и скотч не помогают. Этот запах преодолевает все преграды.

Когда я погрузилась в вапоретто (морской трамвай) от меня, принюхавшись и с изумлением подняв брови, шарахались даже китайцы.

Половина вапоретто была набита, как сардины в банке, а я прогуливалась по свободной части, фотографируя виды по разные стороны борта - никто не хотел находиться со мной рядом, особенно с подветренной стороны.

Я даже боялась, что мы потонем - баланс сместился в нетрюфельную часть судна. 

Я приехала в отель и перед тем, как лечь спать, предусмотрительно поставила банку на подоконник, за окно номера. Засыпая, я подумала: «не забыть бы», и дальше подумала, что этот запах вряд ли даст о себе забыть, и еще дальше - что, пожалуй, это не самый плохой исход, особенно если придется открыть чемодан в аэропорту.

Я уже почти заснула, но при мысли, что это мой последний вечер в Венеции, выпиналась из кровати и пошла посидеть на террасе у воды.

Банка стояла за окном, оно было открыто, а когда я вернулась, комната встретила меня вышибающим слезу ароматом. После свежего воздуха лагуны номер показался мне норой трюфельной свинки. 

Я поразмыслила и выставила банку в коридор. Снова попыталась уснуть.

Однако человеколюбие в итоге одержало верх и я занесла ее обратно, ибо негоже третировать ни в чем неповинных соседей - немецких пенсионеров и китайских молодоженов. Кроме того, горничная поутру может сгоряча вызвать полицию, решив, что кто-то из постояльцев умер и уже даже начал разлагаться. 

Когда я утром уезжала из отеля, еще на подходе к ресепшн я на всякий случай предупредила своего друга Джованни, что у меня в чемодане трюфельная соль. Джованни с вежливой улыбкой подтвердил, что да, он чувствует запах, но не подумал ничего плохого, мадонна, даже в мыслях не было, и, напротив, так и понял, что просто синьора носит в сумке трюфели. Чего тут необычного. 

Venice, Italy, Burano Island, Buildings, Colors, Boats

Трюфелями (точнее, сероводородом) благоухал мой чемодан, и все что в нем было, включая косметичку и лежавшую в ней косметику. Инфернальный запах проник в пудру, тени и помаду. 

Ветер в районе меня дул северо-трюфельный или юго-трюфельный.

Не сравнится никакой сыр, даже тот, что вез как-то из Ливерпуля в Лондон Джером К. Джером.

Открывая мой чемодан на проверке в Вероне, сотрудница аэропорта изменилась в лице. На свою беду, она начала вытаскивать из него мои вещи. По стоявшей за мной очереди пронесся легкий стон.

Это было за два года до коронавируса, но люди сразу сообразили насчет дистанции и рассредоточились по помещению. 

Наконец, она докопала до банки, завернутой в несколько пакетов и закрытой в герметичный пакет с защелкой, как Кащеева смерть в яйце, сундуке и шкатулке.

- Sale al tartufo! - объяснила я. Женщина недоверчиво смотрела на меня.

- Я бы не советовала вам открывать это, - снимая с себя всю ответственность, я показала на сверток. Она не вняла и развернула его.

Когда она открутила крышку банки, ее чуть не отбросило взрывной волной. Она с ненавистью смотрела меня: Tartufo!!!!!!!!

- А ведь я вас предупреждала, - грустно ответила я.

Она швырнула банку обратно в чемодан и жестом показала мне, чтобы я побыстрее собирала свои вещи и проваливала оттуда.

Дорвавшись до дьюти фри, я первым делом облилась там духами, и сумку полила внутри и снаружи, чтобы хоть немного отбить этот запах. По мощности трюфельная соль почти сравнима с  тайским дурианом - расскажу эту историю в следующий раз.

Самое обидное, что дивный аромат выветрился из соли меньше, чем через месяц - я даже не успела приготовить грибное ризотто или присыпать ею стейк.

50 грамм трюфельной соли за 10 евро превратились в 50 грамм обычной соли.

Храню ее в память о Бурано и той незабываемой поездке. 

Venice, Italy, Burano, Island, Beautifully, Travel

_______

Больше моих историй здесь

Мой Телеграм-канал

Инстаграм 

Помочь автору отправиться в Чили можно здесь или здесь 

Почему в Чили? Узнать 

Photo: Pixabay

Комментировать Всего 1 комментарий
Про сыр от Джерома

Помню, как-то раз мой приятель купил в Ливерпуле пару головок сыра. Сыр был великолепный. Зрелый, выдержанный, с ароматом в двести лошадиных сил; за дальнобойность в три мили можно было ручаться, как и за то что он сшибет человека с ног на расстоянии двухсот ярдов.

Я был тогда в Ливерпуле, и приятель попросил меня, если не возражаю, забрать сыр с собой в Лондон. (Сам он вернется не раньше чем через пару дней, а сыр, как он думает, так долго хранить нельзя.)

— С удовольствием, дружище, — сказал я. — С удовольствием.

Я заехал за сыром и увез его в кэбе. Это была развалюха, влекомая кривоногим задыхающимся лунатиком, которого владелец, в мгновение энтузиазма, в разговоре со мной наименовал лошадью. Сыр я положил наверх. Мы стартовали с прытью, лестной для быстрейшего из когда-либо существовавших паровых катков, и все шло превесело как на похоронах, пока мы не свернули за угол.

Ветер понес запах сыра к нашему скакуну. Это его прохватило, и он, с фырканьем ужаса, прянул со скоростью трех миль в час. Ветер продолжал дуть в его направлении. Мы не добрались еще до конца улицы, как он выкладывался уже почти на четырех милях в час, оставляя калек и тучных пожилых леди просто нигде. Чтобы остановить его у вокзала, наряду с собственно кучером потребовалось также двое носильщиков.

И я не думаю, что у них бы что-нибудь получилось, если бы у одного из ребят не оказалось достаточно хладнокровия перевязать животному нос носовым платком и зажечь кусок оберточной бумаги. Я взял билет и, со своим сыром, гордо промаршировал на платформу. Люди уважительно расступались по сторонам.

Поезд был переполнен, и мне пришлось забираться в купе, где уже разместились семеро. Некий сварливый старый джентльмен стал возражать, но я все же забрался, положил сыр на сетку, с любезной улыбкой втиснулся на диван и сказал, что день выдался теплый.

Прошла пара секунд, и старый джентльмен начал ерзать.

— Что-то здесь душно, — сказал он.

— Просто задохнуться, — сказал господин напротив.

Тогда они оба стали принюхиваться.

С третьего нюха дыхание у них отнялось, они поднялись и без дальнейших слов вышли.

Затем поднялась тучная леди и, заявив, что изводить таким образом приличную замужнюю женщину просто постыдно, собрала чемодан, восемь пакетов и вышла.

Осталось четверо.

Какое-то время они сидели, пока внушительный джентльмен в углу (который, судя по костюму и общему виду, принадлежал к мастерам похоронного дела) не сообщил, что это наводит его на мысль о мертвом ребенке.

Тогда трое других попытались выйти все сразу и ушиблись в дверях. Я улыбнулся черному джентльмену и произнес, что, похоже, купе нам досталось двоим; он засмеялся, отметив, что некоторые делают из мухи слона. Но даже он стал приходить в загадочное уныние, когда мы тронул

ись, и я, уже около Крю, предложил сходить выпить. Он согласился, и мы протолкались в буфет, где в продолжение четверти часа вопили, топтали, махали зонтиками, после чего, наконец, объявилась молодая особа и спросила, мол, не надо ли нам чего.

— Вам что? — спросил я, обернувшись к другу.

— Прошу вас, мисс, на полкроны чистого бренди, — отвечал он. И выпив свой бренди, он тихонько перебрался в другое купе, что с его стороны было просто уже бесчестно.

За Крю я располагал купе целиком, хотя в поезде было битком. Когда мы останавливались на станциях, народ, увидев мое пустое купе, ломился в него.

«Ну-ка, Мария, сюда, сюда! Тут полно места!», «Ага, Том, давай-ка, давай, шевелись!» — кричали они. И они бежали, с тяжелыми сумками, и дрались у дверей, чтобы забраться первыми.

И кто-нибудь открывал дверь, и залезал на подножку, и падал в объятия стоящего за спиной. И все они врывались, нюхали, выползали и протискивались в другие купе (или доплачивали и ехали первым классом). С Юстонского вокзала я отвез сыр домой к приятелю. Когда его жена вошла в комнату, она с минуту принюхивалась.

Потом сказала:

— Что это? Не скрывайте, не скрывайте от меня ничего.

Я сказал: — Это сыр. Том купил его в Ливерпуле и попросил привезти с собой. И я добавил, что надеюсь, она понимает, что я здесь совсем ни при чем. Она сказала, что в этом уверена, но с Томом, когда он вернется, на этот счет еще побеседует. Мой приятель задержался в Ливерпуле дольше, чем ожидал.

И три дня спустя, когда он так и не возвратился, жена его забежала ко мне.

Она спросила:

— Вам Том чего-нибудь говорил насчет этого сыра? Я ответил, что он распорядился держать его во влажном месте, и чтобы до него никто не дотрагивался.

— Ну, это вряд ли… Он его нюхал? Я ответил, что, видимо, да и добавил, что сыр этот, похоже, ему очень дорог.

— Вы думаете, он расстроится, — спросила она, — если я дам соверен, чтобы его увезли и где-нибудь закопали?

Я сказал, что, думаю, на лице Тома больше никогда не засияет улыбка. Тут ее осенила идея. Она предложила:

— А может быть, он пока полежит у вас? Давайте я его вам пришлю! — Сударыня, — отвечал я.

— Лично я люблю запах сыра, и на обратную поездку из Ливерпуля в тот день всегда буду оглядываться как на счастливое завершение приятного отпуска. Но в этом мире мы должны считаться с другими.

Леди, под чьим кровом я имею честь проживать — вдова и, не исключено, может быть, сирота. Она решительно, я бы сказал, красноречиво возражает против того, чтобы ее, как она говорит, «водили за нос».

Присутствие сыра, принадлежащего вашему мужу, в ее собственном доме она, как я чувствую инстинктивно, расценит именно таким образом. Но да не будет сказано никогда, что я вожу за нос вдов и сирот!

— Ну что же тогда, — вздохнула жена моего приятеля, поднимаясь. — Все что могу сказать — я забираю детей и переезжаю в гостиницу, пока этот сыр не съедят. Я отказываюсь жить с ним под одной крышей.

Она сдержала слово, оставил жилье на попечение домработницы, которая, когда ее спросили, может ли она выдержать запах сыра, спросила в ответ «Какой такой запах?» и которая, когда ее подвели к сыру и приказали нюхнуть как следует, заявила, что чувствует слабый аромат дыни.

Отсюда было сделано заключение, что данная атмосфера не причинит ей значительного вреда, и ее оставили.

Счет за гостиницу составил пятнадцать гиней, и мой друг, подсчитав все расходы, обнаружил, что сыр обошелся ему в восемь шиллингов и шесть пенсов за фунт. Он сказал, что хоть и любит сыр горячо, такой сыр ему не по средствам. И он решил избавиться от него.

Он выбросил сыр в канал. Но продукт пришлось выловить, потому что лодочники с барж стали жаловаться.

Они говорили, что у них начались настоящие обмороки.

Тогда, после этого, одной темной ночью он взял сыр и оттащил в приходской морг. Но следователь по убийствам этот сыр обнаружил и устроил страшную суету.

Он заявил, что это какие-то козни — его хотят оставить без хлеба и воскрешают покойников.

Мой друг, наконец, избавился от этого сыра, забрав в приморский городок и закопав там на берегу.

Местечко приобрело сущую славу. Приезжие говорили, что никогда не замечали раньше, какой здоровый здесь воздух. Хилогрудые и чахоточные толпились там потом несколько лет.

Отсюда