Все записи
18:52  /  27.09.19

1705просмотров

Записки психоаналитика

+T -
Поделиться:

Часть 4.  СЕАНС номер 5.          ДЕТСТВО

— Детство, детство…. Что считать детством? Вроде ничего особенного или стыдного я не помню…. Значит, что-то было. Вообще, доктор, я никому никогда о себе не рассказываю. То, что я расскажу, будет правда, настолько, насколько я это мог запомнить. Многие картинки подтверждаются рассказами  старших детей, родителями и родственниками. Во всяком случае, всё это до сих пор у меня в памяти.

— Вы знаете, что всё это останется между нами.

—  Ладно, попытаюсь сосредоточиться. Родился я, как вы знаете, перед войной. Во время войны был совсем маленьким. Жил я тогда с матерью на оккупированной территории, в небольшом городке. Страшное это было время. Голод, пожары, раненые, обмороженные люди. В три года я видел, как ведут людей на расстрел. Не знаю, в чём была их вина. Я видел их глаза. Люди не плакали, как будто ещё надеялись, что Бог их не оставит, что смерть невозможна, что такая чудовищная несправедливость никогда не случится. Одного солдата, видимо дезертира, почти тащили по улице. Он тоже не плакал и только жалобно просил у всех молока…. И какая-то сердобольная женщина дала ему целую крынку молока. В благодарность он снял с себя новую, пэ-ша (то есть, полушерстяную) гимнастёрку и бросил её на дорогу. Такая вещь тогда дорого стоила.

Потом оккупация. Искали одного нашего родственника (он остался в тылу по заданию руководства и немцы об этом узнали от предателя). Спрятаться было негде, тогда он вырыл в своём дворе яму, сделал какую-то крышу, покрыл сверху дровами и там лежал. Пришли немцы, построили в ряд всех его троих детей и сказали, что сейчас расстреляют. Жена от страха показала тайник, его нашли, увели куда-то и убили. Эту историю я потом слышал много раз в своей семье. Мать говорила, что та женщина всё  правильно сделала, что она спасла детей. Отец возражал, говоря, что детей можно было наделать ещё, а мужа не вернёшь, муж это главное в семье и жизни женщины. Споры превращались в ругань и родители неделями не разговаривали друг с другом.

Помню, недалеко от нашего дома разгружали телегу с погибшими людьми. Одна женщина была беременна и, видимо, была ещё жива. Из влагалища у неё торчали крохотные ножки и шевелились... Как такое могло быть, ведь ребёнок лежит в чреве головой вперёд….  Помню, как агитировали молодых девушек ехать на работу в Германию. На плакатах и листовках изображали чистеньких беленьких гувернанток с пылесосом в руках. Многие клюнули на эту приманку и добровольно поехали на Запад. Их провожали цветами и бравурной музыкой. Но на самом деле их ждал каторжный труд, голод и унижения. Те, кто вернулись, были уже другими людьми. Они хорошо говорили по-немецки, умели печатать на машинке «вслепую» без ошибок. Те, кого дрессировали  в швейных мастерских — великолепно шили. У многих все зубы были вылечены с помощью немецких фарфоровых пломб. Почти всех их вербовало НКВД, так как многие их подруги не вернулись, вышли замуж за иностранцев и разлетелись по всему миру.

А мужики, которые побывали в плену и работали на немецких фермах, добрым словом вспоминали немецких фрау. Те были очень довольны, что сексом можно заниматься не по расписанию, а когда фрау пожелает. У нас тоже использовали дешёвую рабочую силу военнопленных. Особенно любили итальянцев за дружелюбие и песни. Многие после войны не вернулись домой. Помню одного итальянца-каменщика: он повесился из-за того, что бригадир заставлял его работать быстро, но плохо, как все. А хорошо сложенную сырую ещё кладку разбивал ногой.

Ещё запомнилось, что люди одинаково ненавидели и Гитлера, и Сталина за то, что их втянули в эту никому не нужную бойню. «Гитлер со Сталиным вместе чай пьют, а мы тут должны подыхать», - говорили старики. Всё время после войны опять готовились к войне, даже в момент смерти Сталина было такое ощущение, что на нас опять нападут, и теперь, без Него, спасти нас будет некому. Вообще,  надо сказать, мысли о смерти в то время были делом привычным, уйти от неё, спрятаться было нереально. Потом, когда испытали атомную бомбу, ждали ядерную войну и верили, что американцы нас уничтожат. Пропаганда была настолько сильна, что даже люди, отсидевшие в лагерях, верили в какие-то идеалы и считали, что иначе нельзя, что «сейчас время такое». И молчали. Сейчас это поколение первых советских людей уходит. Это значит, что истинную правду о войне мы уже не узнаем никогда. (Кстати о людоедстве: трупное мясо я сам никогда не ел, но многие пробовали. Говорят, приторное, сколько соли ни сыпь - не помогает. Откуда мясо? Так ведь горели дома, часто вместе с людьми. Зимой просто замерзали от холода).

О немцах помню и плохое, и хорошее. Помню, как горел склад с продовольствием, подожженный отступавшей Красной Армией. Огромная толпа людей стояла и смотрела, не решаясь подойти. Откуда-то возник немецкий солдат и стал прямо из огня доставать мешки с мукой и бросать их людям. Потом прибежал офицер, и стал дико орать на солдата. Тот держал в руках мешок и, видимо, не хотел бросать его назад в огонь. Потом он выхватил нож, распорол мешок, мука высыпалась, и только потом мешок полетел обратно в огонь. Кто знает, скольким людям спас этот немец жизнь…. У одной бедной женщины конфисковали неисправную швейную машинку "Зингер". Вернули через два дня смазанной и исправной. Помню еще, что немцы перед началом наступления нашей армии вывезли почти всё мирное население в безопасное место. Если бы они  этого не сделали – многие погибли бы под бомбёжками и снарядами. Многие русские бабы е*лись с немецкими солдатами и офицерами, в основном из-за  еды. Их никто не осуждал, это называлось «изматывать живую силу противника», как говорили по радио о наших отступающих войсках. Все, кто родился сразу после войны, страшно боялись, что они от немцев, особенно беленькие, с голубыми глазами.

Помню одного здоровенного, рыжего парня, все говорили, что он «немчик». Как-то мы все ходили на киностудию,  проходить пробы (фильм был о войне, и за съёмочный день в массовке можно было заработать огромные деньги, аж три рубля). Когда этот парень переоделся в немецкую форму и взял автомат — помощник режиссёра чуть не заплакал от радости, такой натуральный получился типаж.

Все, кто уцелел в этой войне, пили по-черному, особенно на День Победы. Пили, в основном, самогон и брагу, редко кислое домашнее вино. Мужики до потери памяти, потом спорили и дрались, потом их разводили  по домам жёны. Это было очень важно, — иначе мужик мог не дойти  и свалиться в канаву. А ночь  в канаве -  это, наверняка, болезнь, потеря работы, нищета и унижения…. Поэтому, когда жена  по какой-то причине не могла привести отца, его тащили дети.

Много было нищих, в том числе детей. Им подавали хлеб, очень редко одежду или деньги. С едой были вечные проблемы: карточки, талоны, длинные очереди. Если удавалось купить сахар – его прятали от детей. Он был нужен, чтобы варить варенье. Варенье, компот, молоко и каша – это всё чем кормили маленьких детей. Некоторые родители делали страшную вещь: якобы «забывали» запереть кладовку с продуктами и дети, естественно, начинали есть сахар. Результат был такой – болезнь, а потом полное отвращение ко всему сладкому. Я видел одного такого: он не мог даже смотреть на сладости. Я его встречал потом уже взрослым — белые зубы без единой пломбы, но в глазах какая-то тоска.

Помню товарищеские суды: прямо во дворах судили молочниц за то, что разбавляли молоко водой, и продавцов, которые обвешивали граждан. Много было доносчиков, детишки дразнили друг друга  «сексотами» (слово стукач не было ещё в ходу, за это можно было здорово получить по шее), все очень боялись, что в квартире специальные инспекторы найдут незарегистрированный электроприбор  или «жулик» — специальное приспособление, чтобы подключать электроплитку не к розетке, а в патрон для электрической лампочки.

Людей сажали за малейшую провинность, почти все мои сверстники отсидели за воровство. Помню, как общественный обвинитель кричал на многодетную мать: она знала, что её сын ворует, но не сообщила в милицию. Наколки, фиксы, брюки клёш, блатной жаргон и блатные песни были очень популярны. «Отсидевших» боялись и уважали, их слово было закон. Люди «в законе» могли просто сказать, что кто-то их предал, и была очень большая вероятность, что человека убьют. Все, кто мог, пробовали научиться играть на гитаре. От старших братьев оставались тетрадки с лагерными песнями, которые бережно хранились и переписывались.

Оружия после войны было много, даже у детей, которые его выкапывали «на передовухе». Ходил и я «копаться», помню пожелтевшие кости, «цинки» с пулемётными лентами и ржавые «шмайсеры». Из снарядов вынимали красивые шёлковые мешки с порохом, пороховые трубки поджигали, и они со свистом летели, как ракеты. Из шрапнели отливали кастеты, а зажигательные пули бросали в костёр. Очень много детей «подрывалось» от игр с боеприпасами, в основном отрывало руки. Кому оторвало кисть, со временем становился опасным в драке (дрались тогда постоянно) и его уважали. Сильный удар  хорошо натренированной «костяшкой» мог выбить глаз или сломать челюсть.

Я думаю, что никто не чувствовал себя свободным в то время: тюрьмы, лагеря, низкая зарплата, вечный страх что-то сказать не то, портреты Сталина повсюду и жёсткая пропаганда. Из газет всего две: «Правда» и «Известия». В общественных туалетах жопу вытирали пальцем, а палец – о стенку. Туалетной бумаги не было, а вытирать дерьмо газетой было опасно – там мог быть  чей-то портрет или цитата товарища Берия. Был даже способ, как вытирать задницу трамвайным билетом, никогда не слышали? Могу показать, это смешно.

— Не надо, я знаю.

В семьях царило уныние и постоянные скандалы. Чтобы выжить, оба родителя обычно работали. Жрать часто приходилось в столовой, если были деньги, конечно. Детей пороли, порка была обычным способом воспитания.

Ножи тогда не продавались, но каждый пацан мечтал о финке с наборной ручкой, такие носили с собой уголовники. Её называли «пика», чаще  она была короткой, и драться приходилось следующим образом: из позы фехтовальщика делать короткие прыжки в сторону противника, стараясь попасть вытянутой рукой в глаз, а ногой по яйцам, по коленям или животу. Потом сразу же бить другой рукой, которая согнута и прижата к телу вместе с ножом, и отскакивать (чтобы нож не выбили и не отобрали). Так можно было отбиться от нескольких человек, конечно, если удавалось стать спиной к стене. Старший брат моего одноклассника убил, таким образом, шесть человек и сдался только наряду милиции, который приехал через час после начала разборки.

Рядом с моим домом жил моряк, молодой, атлетического сложения парень. В ресторане он заступился за друга и  его буквально изрезали на куски, один удар даже попал в сердце. Друзья на руках отнесли его в госпиталь и силой заставили хирурга зашить раны. Каким-то чудом парень выжил.

Другой стороной жестокости был секс, единственное удовольствие, которое  никакой Сталин и Берия запретить не могли. Вместе с матом, дети привыкали и к сексу. Секс присутствовал во всём: в ругани родителей, их изменах и разводах, в рассказах бывалых подростков и в сценах, которые удавалось подсмотреть. Из своих «первичных сцен» я помню несколько, не считая групповых  занятий онанизмом. Тут в центре внимания всегда был один мальчик из нашего  двора с огромным, как мне казалось, совсем взрослым членом. Когда он онанировал, сбегались и ребята, и девочки из всех окрестных домов, все с ужасом и любопытством ждали, когда наступит кульминация и брызнет белая жидкость (ни у кого из нас тогда ещё не было её, из-за возраста). Некоторые дети просили потрогать член, и даже пососать. Сам я ничего, кроме стыда не испытывал при всяких таких разговорах и действиях, и сам в них участия не принимал.

Один раз, когда мне было пять лет, друзья буквально заманили меня в квартиру, где жила почти взрослая девочка — лет десяти-одиннадцати. Она положила нас на пол и по очереди стала садиться сверху. Мне стало так страшно, что об этом узнают родители, что я вырвался и убежал. В шесть лет меня уговорил один мальчик дать ему «пососать письку». Я выдержал буквально несколько секунд, и мне снова стало неприятно. Мальчик плакал и говорил, что он несчастный человек, так как  не может сам себя удовлетворить таким образом, просил ему помочь, но я в ужасе убежал.

Ещё раньше, года в четыре, мой товарищ рассказал мне, что ему сделали обрезание и показал свой, только что обрезанный, пенис. При этом он говорил, что «это» делают всем детям. Я не знал, что мальчик был еврей, и поверил ему. Дома я бился в истерике и умолял родителей не делать «это». Они, как могли меня успокаивали, но я им не верил и ещё очень долго страдал, ожидая неизбежной «кастрации». Всё это оттого, что слово «еврей» тогда не было в ходу, для меня наций не существовало, были просто разные дети.

Надо сказать, что, несмотря на кажущуюся половую распущенность, многие дети, и я в том числе, сохраняли целомудрие вплоть до совершеннолетия. Этому способствовал спорт, доступность книг, кружков, кино, музыкального образования. Учёба в школе тоже не давала возможности расслабиться. Детей приучали к труду, послушанию, редко кто мог позволить себе поздно прийти домой или уйти, не сказав куда.

Наркотиков не было вовсе. Водка и вино — недоступны, табак — только папиросные окурки, подобранные на улице. Поэтому каждое  «сексуальное» событие или приключение было редкостью, вызывало глубокое переживание и оставляло след на долгие годы. Приведу в качестве примера рассказ одного подростка из нашего двора. Рассказ этот в оригинале содержал массу подробностей, настолько правдоподобных, что я вынужден их опустить, чтобы вы  не приняли меня за сумасшедшего.

В нашем доме, как и во многих других, был большой подвал, где в сараях хранился уголь, картошка, дрова, всякая утварь. Детей посылали туда довольно часто, то есть, это место было хорошо изучено и часто использовалось для встреч, курения, всяких игр, создания тайников и тому подобного. Подросток, о котором идёт речь, рассказал, что в этом подвале «поймали Юльку», девочку лет десяти. Сначала она « не хотела», но потом её напугали, сказав, что изнасилуют и расскажут матери. От неё требовали, взять минет у всех присутствующих. Юлька согласилась, но поставила условие, чтобы была вода, так как у неё пересыхают губы. Принесли целый бидон воды, и она принялась делать то, что от неё хотели. Рассказчик с особым удовольствием сказал, что она сделала всё как надо и при этом выпила два литра воды. Когда эта процедура им надоела, кто-то из старших пошёл наверх во двор и собрал там всех малолеток, которые там были, пообещав им приключение, которое они вовек не забудут. Всех привели вниз и сказали Юльке, что она должна «дать всем», а если хоть одного обидит, то её мать точно обо всём узнает. Подросток понимал, что вторая часть рассказа не совсем характеризует его с героической стороны и, чтобы как-то оправдаться, приводил один и тот же аргумент: «Ну, если бы мы этого не сделали, кто бы этим малышам дал»?

Следует сказать, что после описанного случая я довольно долго следил за Юлькой, которая жила этажом выше меня, стараясь разглядеть в её поведении нечто особенное, какие-то последствия произошедшего — но всё было нормально, она ничем не отличалась от своих сверстниц.

Лет до двенадцати я терзался сомнениями, было или не было в реальной  жизни событие, так красочно описанное старшим пацаном. Один раз даже набрался наглости спросить девочку, которую знал, и которая приходила даже  к нам в гости, о репутации других девочек нашего двора. Она  очень просто ответила: «Ну, ты знаешь, они постоянно бегают в кусты со страшими пацанами делать это». При слове «это» она округлила глаза и сделала заговорщический вид.

Ах, этот кустарник около нашего дома, сколько он всего видел! Однажды я гулял по нему и вдруг заметил буквально в метре от себя парочку, занимающуюся любовью. Я остолбенел, т.к. видел всё это так близко в первый раз и с мельчайшими подробностями. Надо ли говорить, что сцена намертво запечатлелась в моей памяти и, видимо, оказала определённое влияние на мою будущую сексуальную жизнь. Мужчина и женщина  стояли друг против друга и совершали половой акт без всяких видимых усилий, держась прямо и вполголоса разговаривая. Женщина при этом держала в руке сумку с продуктами. Видимо, её уникальное анатомическое строение  позволяло ей использовать эту, прямо скажем, необычную позу. Сколько же неудач я потерпел впоследствии, пытаясь сделать то же самое, пока кто-то не надоумил меня найти женщину постарше, которая «сделает всё сама»!

Был у меня такой постыдный случай, когда я, уже в возрасте двенадцати лет, пытался уговорить шестилетнюю девочку, надеясь решить с помощью экспериментов все существовавшие у меня на то время сексуальные проблемы. Девочка Аня меня очень любила и всюду ходила за мной. Мне она тоже нравилась, пока в один прекрасный день пацан постарше не сказал  мне в довольно грубой форме: «Слушай, а чего ты её не вы*бешь?». Я ответил  с достоинством, что она ещё слишком мала. Тогда парень рассмеялся и сказал, видимо услышанную от кого-то из взрослых, сакраментальную фразу: «Пуд есть — *бать можно!».

Анечка не только мне не дала, но ещё и выставила меня на смех, рассказав во дворе, как я её уговаривал. Потом, примерно через год, когда я обо всём забыл, произошло ещё одно «событие», о котором я не могу не рассказать. Я сидел за столом, где обычно старички играли в шахматы, изнывал от жары и безделья. Вдруг из подъезда вышел знакомый мне мальчик, Виталик, который был на год младше меня. Мальчик был необычно весел и явно хотел поделиться какой-то новостью. Он сказал:   «Ох, хорошо же я по*бался!». Я не поверил своим ушам: как, где, с кем?   «Да Анька вдруг захотела. Мы были  с её братом у них в доме. Так, в карты играли, в шашки, ну она и начала приставать. Сначала брат ей засунул, но у него очень маленький, и он позвал нас. Я два раза успел! Что было со  мной, я уже не помню, но с тех пор окончательно утвердилось моё подозрительное отношение к женщинам.

Ещё долгое время я переживал, потом старался всё забыть и занимался только учёбой. Во двор почти не выходил,  дружил исключительно с мальчиками, и даже, если хотите знать, почти согласился на гомосексуальный контакт. Без результата. Хотя, как тогда говорили:        «Один раз - не пидорас!». Наверное, надо вспомнить какие-нибудь подробности? Вспоминаю, что мы дружили с одним мальчиком, где-то с четырёх до тринадцати лет. Травили анекдоты, играли в карты, сооружали тайники с патронами и взрывчаткой, бренчали на гитаре, пели и сочиняли свои «блатные песни». И, конечно, до одури фантазировали о девушках и женщинах. Перебрали всех, кого знали в школе и на улице, при этом фантазии были всегда на одну тему: а вот бы её хоть раз… Дальше следовали варианты о том, где и как это могло произойти. От необитаемого острова, где по необходимости это должно было случиться, независимо от желания, до ванной комнаты, куда надо пробраться незамеченным, спрятаться, а в нужный момент выскочить.

Обсуждались также варианты с шапкой-невидимкой,  «конским возбудителем», то есть, таким сильным средством, что его надо разбавлять «три капли на ведро воды». Ну, а «ей», естественно, дали бы выпить неразбавленным, и тогда…. Этот мальчик был из крестьянской семьи, у него было большое количество братьев и все старше его, кто в армии, кто в тюрьме, поэтому он был не по возрасту «подкован» во многих  житейских делах и удивительно практичен. Так, например, однажды он сказал: «Давай мысленно представим себе красивую женщину, на которой мы когда-нибудь должны жениться, пусть у неё будут все необходимые достоинства. По-максимуму. И как только встретим такую, сразу женимся и положим конец всем этим бесплодным фантазиям. Чего ждать, терпеть, всё равно когда-то это придётся делать». Ну, я начал представлять: высокая, стройная, с большой грудью, тонкой талией, круглой высокой попкой, романтичная, умная, темпераментная…. Тут он меня прервал : «Это всё понятно, а какая у неё должна быть пи*да»? Я опешил:  «Как какая? Чем больше, тем лучше, чтобы легко всё помещалось, да и что-то ещё можно  было бы попробовать засунуть, поиграть…». «Ты что, дурак,- сказал он, - моя будет вот такой (он показал с помощью большого и указательных пальцев маленькую дырочку), - больше не надо».

Так вот, этот мальчик как-то раз, тоже очень привычно, сказал: «*ули мы будем ждать, сидя в кустах, когда какая-нибудь сумасшедшая баба сюда забредёт. Давай сами друг друга в жопу вы*бем и посмотрим, что это такое?». Мы пытались, но ничего не получилось, потом нам сказали другие дети, что быть активным трудно и надо уметь, поэтому все, кому эта забава нравилась, хотели быть пассивными. Ясно, что нам это не подходило по определению, ведь мы себя уже ощущали мужчинами.

Кроме этого, ко мне, как и к другим, не раз приставали мужики, то в бане, то на улице, знакомые и незнакомые, но какой-то внутренний голос меня всегда отговаривал. А после того, как я по-настоящему распробовал секс с настоящими женщинами, я и вовсе забыл, что существуют какие-то ещё варианты сношений.

Да, после первых удачных совокуплений, т.е. когда ты чувствуешь, что ты нравишься женщине, когда она реагирует, говорит разные приятные вещи, хочет ещё, - я понял, что то, что я собой представляю (как выгляжу, как глажу, целую, уговариваю, смешу и т.д.) женщины воспринимают очень серьёзно. И очень быстро принимают единственно правильное и нужное для меня решение: «Этому — дать!». У меня закружилась голова. Я приставал ко всем: на вечеринках, на танцплощадках, в общественном транспорте, к жёнам и сёстрам друзей, - результат был одинаков: после некоторого весьма короткого периода колебаний и застенчивости мне «давали». Давали в подворотнях, в углах подъездов, на скамейке, на траве, на песке, на пляже, в ванной комнате, пока пьяный муж храпел на кухне…

Я быстро понял, что женщины довольно доступные и беззастенчивые существа, особенно в том, что касается «коротких связей». Куча любовниц появилась у меня даже в армии.  Там я вообще не церемонился: брал в каптёрке первую попавшеюся шинель и выходил с ней на улицу, расстилал в любом тёмном месте и грубо, по-военному, мял, раздевал, засовывал, кончал…  Стыдно, и то чуть-чуть, было, когда неожиданно объявили смотр, и каптёрщик «ветеран» заставил солдата первогодку привести в порядок все шинели нашего взвода. Смывать засохшую сперму, а кое-где и кровь, было нельзя – получились бы жуткие пятна. Тогда пацан проявил  изобретательность: он взял лезвие безопасной бритвы и всю ночь аккуратно срезал следы моих (да и других тоже) подвигов. За это добились ему увольнительной, и он так напился, что не мог стоять на ногах.

Ещё один случай. Как-то, уже в армии, я ехал в командировку в общем вагоне. Это такой старый вагон с полками в 3 яруса. Для бедных людей, студентов и военнослужащих. На  весь вагон была одна студентка с сержантом-ухажёром, два десятка солдат различных родов войск, какие-то пьяные мужички и мамаша с дочкой лет шестнадцати, беленькой с голубыми глазами. Когда мы выпили то немногое, что у нас было, наговорились вдоволь и надымили в тамбуре дешёвыми сигаретами так, что туда невозможно было войти, я пошёл к студентке. Парня она давно уже отшила, и он храпел в соседнем купе. Девчонка была одна, время близилось к полуночи, и было страшно холодно и неуютно. Поговорив о том и сём,  я перешёл в наступление: стихи, хвастовство, анекдоты, всякие случаи из жизни – всё было на высшем уровне. Но время шло, а девица и не думала сдаваться. Вся эта ситуация её явно не пугала, а забавляла.

Устав от подобного  равнодушия к своей исключительной особе, я попрощался и с горя завалился спать. И вдруг под утро меня будит какой-то маленький, невзрачный солдатик: «Товарищ старший сержант, извините, я вот подумал… вам может, будет интересно…» - «Что случилось?» - «Да вот там девушка в туалете, она нам всем дала…. Сама дала, мы не просили, просто мать уснула, а она вышла…. Ну, я был последний, а она меня спрашивает, не остался ли ещё кто…. Вот я и подумал, вы там с этой студенткой столько провозились, а до вас этот сержант». Спросонок я ничего не мог понять, но встал и послушно пошёл вслед за солдатом в конец вагона. Дверь в туалет была заперта. Солдат постучал и сказал: «Не бойся, это я».- «Отстаньте, сколько вас там ещё, надоели!» – произнёс тонкий голосок. – «Да я это, я, Миша», - уже громче сказал мой провожатый. Дверь открылась и я вошёл.

Обычная симпатичная девчонка, к таким никто не пристаёт, видно, что отличница, чистенькая, одним словом – маменькина дочка. Однако, за ту секунду, что я молчал, - а что я должен был сказать: здравствуёте, не могли бы вы нагнуться пониже над унитазом, ибо я имею  намерение вам засунуть? – произошли странные изменения. Девчонка потемнела в глазах, оттолкнула меня и сказала голосом прожжённой потаскухи: «А тебе, красавчик, я не дам! Делай что хочешь. Только я сейчас заору, кто-нибудь да выйдет, а уж моя мать точно проснётся!». Да, такого фиаско в моей жизни ещё не было. Что, почему, я чуть не умолял её сказать мне хоть пару слов. Но она, с  грубым и надменным видом только улыбнулась и погрозила мне пальчиком. Я минут пятнадцать рассказывал ей о службе, о себе, говорил, что я не болен никакой болезнью, если она сомневается, и даже, о ужас, пытался её поцеловать. Всё напрасно. Наконец, в дверь стали барабанить пьяные мужики, которые хотели ссать и которых уже два часа не пускали в туалет. Я ответил им грозным матом, но это не помогло. Наконец девушка (о, сучара) сделала вид, что сдалась и шепотом сказала мне: « Ну ладно, только один раз. Я сейчас выйду, зайду к мамаше, а после того, как они уйдут, приду снова». Так меня ещё никто и никогда не обманывал. С гордым видом и сигаретой во рту я караулил сральник до самого утра. А утром мамаша с дочкой вышли на какой-то, богом забытой, станции между Пензой и Моршанском.

Ну, что ещё сексуального можно откопать в моём детстве? Коз не *бал, хотя видел,  как другие это делают. Онанизм? Было, хотя не так, как у многих ребят моего возраста. Я помню некоторых пацанов, которые были виртуозами в этом деле. Просто дрочить, читая Золя или Мопассана, для них было не интересно. Подглядывать за взрослыми, соседями по коммунальной квартире или смотреть в чужие окна с крыш или деревьев (особенно в бинокль) – тоже. Вот сделать дырку в общественном туалете или бане и замаскировать её так, чтобы никто не обнаружил – это да. Руки тоже надо было уметь «готовить»: предварительно надо было нагреть их в горячей воде или, наоборот, холодной воде. Были любители сидеть задницей на ладони в течение десяти-пятнадцати минут, чтобы она полностью потеряла чувствительность, тогда эффект был  такой, что это уже не онанизм, а кто-то «другой» тебе доставляет удовольствие.

Но  всех переплюнул один мальчик, кажется, его звали Юрий. Тихий и незаметный, всё время он сидел дома и дружил только с одним пацаном, которому звонил по телефону и делился своими фантазиями. Так вот он придумал набирать полный рот толстых дождевых червей, а уж потом предаваться своему пороку. Кончилось это, правда, тем, что старшие пацаны поймали его как-то  за выкапыванием червей и сильно избили. Родители даже хотели жаловаться в милицию, но без результата.

Милиция и спецслужбы тогда действовали жестко и сажали всех без разбора, особенно при «покушении» на социалистическую собственность, за политические высказывания и хранение оружия. В личную жизнь они вмешивались редко. Зато когда отец Юры случайно откопал у себя в огороде почти новую кобуру от парабеллума с двумя обоймами (и тут же побежал её сдавать), его ещё долго «тягали» по разным инстанциям, видимо, не доверяя и пытаясь понять, куда делся сам парабеллум. Кстати, классная пушка, лучше, чем наган, «ТТ» и «Вальтер». Такие были у  многих, а вот парабеллум я на своём веку видел только один раз.

Сажали только за воровство, растраты, поджоги, продавцов - за обвес. Продукты, у которых вышел срок годности, подлежали уничтожению. Помню, как воровал из костра пачки «Беломора»: когда они горели, далеко распространялся приятный запах табака. Табак более дорогих сортов пропитывали мёдом и черносливом, а больше всего ценились папиросы ленинградской фабрики Урицкого.

Ещё вспоминаю случай. Однажды зашёл в гости к одному доброму и хорошему мальчику, Славику. Он был неглупый, но имел недостаток,  сильно заикался, поэтому не было никого, кроме меня, кто мог бы с ним дружить. Я же к нему  привязался, думаю из-за того, что дома у него было много дорогих и старинных вещей, дореволюционные книги и журналы, кожаный диван. На этом диване он целыми днями читал и занимался онанизмом. Когда я вошёл, он только что кончил, и с гордостью показал мне, куда он это сделал – в щель между спинкой и подушками дивана. В доказательство он отодвинул диван и показал стену, заляпанную сотнями высохших, желтоватых, как смола, комочков. Я  спросил его,  что будет, если мать это обнаружит, - «Ну и пусть», —  только и сказал Славик.

Сейчас я понимаю, что у него было нечто вроде комплекса Эдипа: красивая, нежная мать и старый, грозный отец. К тому же, вся семья жила в одной большой комнате. Да, там ещё была сестра, старше нас на четыре года. Разница в возрасте была настолько огромная, что даже в фантазиях я о ней не смел мечтать. Она была выше меня на две головы, с удивительно тонкими, детскими чертами лица, строгая, белая как лебедь и очень умная. Лет через десять после того случая другой мой друг, которому я полностью доверяю, под страшным секретом рассказал мне историю, которую по пьянке поведал ему сосед того мальчика, наш ровесник, правда учащийся другой школы, поэтому мне неизвестный.

Как-то летом он зашёл позвать Славика играть во двор. Славика не было, дома была одна сестра, она играла на фортепьяно и казалась очень задумчивой, как не от мира сего. Рассказчик, а его, по совпадению, звали тоже Славик, страдал астмой, был  жутко сексуально озабочен и писал стихи. По его словам, когда он увидел это нежное, неземное существо и услышал какую-то странную, божественную музыку, у него наступила дикая эрекция. Член чуть ли не «доставал ему до пупка» и горел огнём. Славик понял, что сейчас он подойдёт к этому небесному созданию и покажет ему, молча, член. Молча, т.к. у него перехватило дыхание, и он почувствовал, что может прямо сейчас умереть. Мысленно он представил себе последствия, ужас и страх наказания сделали его бледным как мел. В общем, так и так смерть, решил он, подошёл и дрожащей рукой вынул своё «богатство».

 Девочка ничего не сказала, а сразу легла и раздвинула ноги. Что было дальше, он не помнил, очнулся он на спине, загнанный, как лошадь. И тут он услышал ангельский голосок: «Милый, ну что же ты не говоришь, что устал, я всё теперь буду делать сама»,- после чего началось такое, что бедный Славик только через много лет смог признаться своему лучшему другу в таком невероятном, сверхъестественном и почти невозможном событии. Не потому, что он не хотел, а просто ему бы никто не поверил. Ведь, как я теперь могу судить, Элла-недотрога (так её звали), в свои тринадцать лет обладала уже опытом, и каким!

Примечание терапевта. Это был очень тяжёлый сеанс, очень длинный, с долгими паузами. Частыми повторениями сказанного, и даже – не произвольными изменениями в голосе. Иногда мне казалось, что Зиновий Андреевич плачет. После этого мы долго не встречались. Никаких вопросов и комментариев в этот день с моей стороны не было.

СЕАНС номер 6.        ЮНОСТЬ. ЖЕНЩИНЫ

— Фёдор Константинович, вы не хотите поставить под сомнение или как-то интерпретировать мой рассказ о детстве?

— Нет, если вы сами не захотите. Вообще, у вас талант рассказчика. Вам бы сценарии писать.

—  Ну да, говорить опять должен я. Ну  что ж, я долго думал, что это у меня было за детство и как оно могло повлиять на мою судьбу. Характер отношений с женщинами…. Ничего не получится. Я по-прежнему считаю, что какой-то врождённой патологии, извращённости или травмирующих переживаний у меня не было, или почти не было. Всё как-то позабыто, прочно вытеснено и связано другими мыслями, событиями, поступками. Я много читал, интересовался историей и хорошо представляю себе послевоенное время и людей, которые тогда жили. У меня нет ни ненависти, ни ностальгии в отношении прошлого. Я думаю, я пересилил в себе свои детские переживания и старался всегда жить настоящим. Всё это было как-будто во сне.

Лишь однажды, уже взрослым (после армии), я посетил наш маленький городок на юге России, где прошло моё детство, и был поражён, насколько всё там осталось прежним: дома, дороги, дыра в заборе в парке, старая школа, клуб, куда мы бегали на танцы, и даже запахи, идущие из окон и подъездов. Кондуктор автобуса (тётя Оля, мать ещё одного моего школьного друга, с которым мы учились в первом и втором классах) узнала меня, несмотря на то, что на мне была шляпа и столичное модное пальто, и не взяла деньги за проезд, как я её ни уговаривал.

К горлу подкатил комок, я отвернулся к окну и увидел за деревьями свой родной дом. Огромное сталинское здание грязно-желтого цвета. Прямо у дома стояла красивая девушка лет двадцати.  Особенно меня поразили её груди и круглые, совсем женские бёдра. Это была Инна, та девочка, которая делала круглые глаза, говоря об «этом». Страшно захотелось выйти, подбежать к ней, задать первый попавшийся вопрос, но я не посмел, лишь отметил про себя какой-то зов, какую-то самоуверенную улыбку и блеск в её глазах. Может быть, она бы и не захотела меня узнать – ведь прошло больше десяти лет с нашей последней встречи.

Кондуктор «смыкнула» за провода (так называли сигнал шофёру, чтобы он остановился: по периметру автобуса висел упругий провод, и за него надо было сильно дёрнуть пальцами, чтобы в кабине водителя раздался резкий звук). Автобус остановился, на переднюю площадку вошла роскошная дама и сразу же стала ругаться с соседями. Она кого-то толкнула, её тут же обозвали б*ядью, и началась ленивая словесная перепалка. Я не слушал аргументы сторон, а вникал в этот странный, мягкий и певучий говор. С  греческим «г», которое напоминает «х», с вопросами «Шо такое?» и «А шо там?», которые не требовали ответа, так как спрашивающий и так всё знал, будь то городские новости или подробности семейной жизни того, к кому вопрос был обращён.

 Я вспомнил в жгучей даме свою знакомую девочку — благодаря её необычным, совершенно не славянским чёрным волосам и бровям. Она была во втором классе, а я в первом. Я плакал на переменке, потому что у меня не получалось писать двойку, она открыла тетрадку и быстро, с фантастической скоростью стала рисовать двойки один ряд за другим, потом, так же легко, тройки и пятёрки. Затем она снисходительно засмеялась и пошла прочь. Я же для себя решил, что брошу школу, ибо «так» писать никогда не смогу.

Потом я дружил с её братом, Вовой, фамилий я никогда не называю, так как почти все забыл. Эту я мог бы назвать, но не хочу, потому что она совпадает с фамилией одного известного человека. Вова был знаменит тем, что писал стихи и всегда с готовностью их декламировал. Вернее, это была одна и та же поэма, с продолжениями и вариациями, под кратким, милым и не вызывающим никаких кривотолков названием: «*уй». Начал он её писать лет в восемь, а закончил ли потом  - не знаю, последние цитаты относятся к тому времени, когда ему было 15 лет.

Сюжет поэмы был прост: похождения простого русского мужичка, пьяницы и бабника, которого за какие-то подвиги или прегрешения бог наградил (или наказал) следующим образом: чем больше он грешил, тем длиннее у него становился член. Мужичку бы остановиться на каком-то этапе, пожить себе мирно, да не тут-то было. Короче, член рос и рос, и достиг таких размеров, что где-то на десятой главе мужика повезли показывать царю. Это место в поэме я помню до сих пор, ибо оно вызывало неизменное оживление публики: «На сорока подводах *уй везут, на сорок первой — сам Иван сидит». Потом голодные волки нападают на первую подводу, стрельцы из охраны принимают бой, но одна свирепая волчица прорывается и кусает самый кончик главного героя поэмы. Иван приходит в ярость и посылает посыльного, чтобы он выяснил обстановку: "Целый день скакал гонец, и приехал, на конец». Публика приходила в восторг.

Лет через тридцать после этого, уже в министерстве, я вспоминаю, как мы с сослуживцами ходили курить на лестницу. Как-то раз мы были вдвоём с товарищем. Третьего долго не было, потом он появился. «Вот он, наконец!» - сказал я, делая ударение на последнем слове. Товарищ мой помолчал секунду и добавил: «Вот он, на конец!» - делая ударение на предпоследнем слове. Третий прикурил и ответил: «На конец, вот он!». Мы философски помолчали, думая, к чему бы эта триада? Вроде как мы что-то сделали со словами, чего не должны были делать и этим нарушили гармонию вещей. Кстати, третий друг вскоре после этого разбился насмерть, второй долго сходил с ума и спивался от нудной и бессмысленной работы. Целый день напевал одни и те же слова на музыку «Крёстного отца»: «За что Герасим утопил своё Муму? Но что такого оно сделала ему? Муму, Муму! Муму, Муму! Ну что такого оно сделала ему!» Такие вот реминисценции.

Однако автобус ехал дальше, и я вдруг подумал, что все люди из моего детства – это не сон, они все здесь, никто никуда не уехал. Всё что с нами было — это параллельный мир, правда жизни, как бы вы, наверное, сказали: истинная жизнь нас всех и каждого, то есть, экзистенция.

На центральной улице города я встретил старшего брата одного из моих друзей, того, кто отсидел. Раньше он не обращал на меня внимания, а тут подошёл, почтительно поздоровался и  сразу же предложил выпить. Мы пили коньяк из граненых стаканов, стоя прямо у магазина на центральной улице, и Иван рассказывал мне последние городские новости. Потом подошёл ещё один брат, Генка, тот, кто служил на флоте и чьи записные армейские книжки с блатными песнями и афоризмами мы тайком воровали и учили наизусть в детстве. Опять выпили. Как во сне подходили старые, изменившиеся до неузнаваемости люди. Генка радостно их приветствовал и показывал на меня: «Ты помнишь? Да ведь это…»

Кто-то узнавал, кто-то нет. Вдруг подошёл низкорослый парень с удивительно свежим и загорелым цветом лица, здоровый и симпатичный. Я вдруг узнал в нём того мальчика, смотреть на член которого собирались все окрестности, — этот парень почти не изменился. Видно было, что он не узнаёт меня. Подумал, что его разыгрывают, и заспешил куда-то.

 «А где  Пашка», - спросил я, имея в виду одного рассказчика и балагура, который сводил меня с ума своими наглыми и точными пословицами и афоризмами. - « А, так он здесь, напротив,- сказал Иван, - пойдём к нему». Мы зашли в подсобку ближайшего гастронома и увидели Пашку, вернее то, что от него осталось. А остались от него лишь белые льняные волосы с чубчиком. Пашка работал грузчиком в винном отделе, был весь покрыт синими татуировками и  уже настолько пьян, что никого не хотел узнавать и только мычал что-то тоскливое и матерное себе под нос. Даже Иван не выдержал и строго сказал: «Пойдём, тебе не надо здесь быть».

Пашка, Пашка,… Что же с тобой сделала жизнь? Я помню, первый раз  увидел этот весёлый чубчик и насмешливые голубые глаза в семь лет, когда мать привела меня к директору школы для беседы и зачисления. Пашка стоял там же с поникшей головой, и завуч силой заставлял его высунуть руки из карманов. Потом он сам, смирившись, вынул руки и вывернул карманы. Это было вещественное доказательство того, что он курил на уроке: все карманы были в дырках и пепле от папирос. Я вспомнил ещё, как Пашка учил нас, первоклассников, правильно ссать (сам он был на три года старше меня, что, по школьным меркам, означало почти пропасть и абсолютное превосходство в знании жизни).

Ссать надо было ни в коем случае не в железную дырку, которая была для этого предназначена, а только на батарею парового отопления, которая после этого начинала шипеть и дымиться. В крайнем случае, можно было ссать в ведро с хлоркой, тогда по всему полу разливалась мутная и до ужаса вонючая, пузырящаяся жидкость.

Помню ещё, что я не хотел этого делать и даже ходил в женскую уборную, чем вызывал смех и издевательства старших девочек. (Кстати, только одна из них меня защищала и не давала дразнить, это была та самая Элла, в которую я сразу влюбился и навязался потом в друзья к её брату). Судьба её, как и многих других описанных мной персонажей, оказалась незавидной. Весёлая и беззаботная юность, много ухажёров, в том числе с положением в обществе. Потом любовь. Я помню этого парня — харизма так и лилась из него. Я знал много анекдотов, больше всех в округе, и даже сочинял их сам. Так этот парень знал вдвое больше, да таких, которые мне и присниться не могли. Лишь потом я узнал, что такая харизма бывает у профессиональных преступников. Его убили, а сын его сошёл с ума в тюрьме и повесился. От болезни и невыносимой жизни умерла и Элла.

Очень молодым умер и Пашка. Этого Пашку, как я уже говорил, слушал внимательно весь двор, и он часто, поймав интерес публики, входил в раж, начинал вещать с пафосом и о таких сложных вещах, что мы просто раскрывали рты. Вот один пример: «Ну, то, что вы сейчас в школе учите — всё *уйня! Начиная с пятого класса совсем другая программа. Что там? Да всё, алгебра, геометрия, английский, сочинения, география. Пацаны многие школу бросают – трудно. Я пока ничего, хорошист (Пашка нагло врал, никогда он не получал ни четвёрок, ни пятёрок). Не веришь? Ну вот, представь себе, входит учитель и кричит на весь класс: «Ххуй зэпсон! Ххуй зэпсон, туды!» Все молчат, а я встаю и говорю: «Я ем!» Потом, через много лет, я понял, что Пашка имел в виду английскую фразу: «Who is absent today?» – «I am» (« Кто сегодня отсутствует, - Я») - но тогда, ошеломлённый неведомыми мне звуками, думал про себя, что никогда, никогда  в жизни я не смогу понять то, что сказал этот странный учитель и что ответил Пашка. И мне даже приснился сон, где огромный, весь в чёрном, господин Ххуй Зэпсон гонялся за мной по классу с указкой в руке и страшно скалил усатый рот.

Каждое воскресенье детвора ходила в кино. Стоило это буквально копейки, многие фильмы смотрели по многу раз, и часто во время сеанса раздавались комментарии авторитетных пацанов о том, что происходит на экране.

Так, в одном, ещё довоенном, фильме с Утёсовым есть сцена с младенцем, которого показывают крупным планом. Но у этого ребёнка какая-то странная, почти взрослая мимика.

Я как сейчас помню сморщенное лицо этого младенца и изумлённый возглас Пашки: «Карлик играет»! Этот фильм часто показывали, и каждый раз кто-то обязательно орал эту фразу, радуясь разоблачению такого серьёзного факта. Ещё бы, официально, на глазах у всех, власть обманывает людей!

Кстати, о языках. После войны никто не хотел учить немецкий. В английские классы набирали по блату, за меня, например, ходила просить мать. До сих пор помню эти «немецкие» классы. Ребята там были какие-то пришибленные, хуже учились. Многие вообще, до сих пор, ни на каком языке не говорят, кроме тех, кто попал в КГБ. «Французские» классы и специальные школы занимали как бы промежуточное положение. Французский язык считался красивым и более лёгким, но практически бесполезным. Впрочем, мало кто из моих сверстников думал тогда, что из СССР можно будет когда-нибудь свободно выехать за границу, общаться с иностранцами. Язык учили те, кто хотел стать переводчиком или попасть в один из престижных вузов, чтобы получить «выездную» специальность.

Были, правда, и уникумы, которые обладали природными задатками и заучивали один, а то и  два-три языка в совершенстве. Как? Никто не знает, часто единственным учебным пособием был словарь Мюллера тридцать седьмого года издания, который зачитывался до дыр и даже выучивался наизусть.

На наших дворовых беседах всегда присутствовал один мальчик из соседнего дома, по имени Серёжа. Ему было всего три года, но он был очень смышлёным, с большими серыми, пытливыми глазами. Как-то раз он задумчиво подошёл к Пашке и спросил: «А кто-нибудь может мне сказать, сколько это — до*уя? Вот я уже умею считать до ста: это д*уя или нет?» Пашка и Колька переглянулись и задумались. «Смотря чего, — пробасил Колька (тот самый, с членом) — вот звёзд на небе точно до*уя». — «До*уя и больше!» — подтвердил Пашка. — «Больше, чем до*уя», — ответил третий мальчик. С удовольствием подчёркивая каждый звук, он явно был рад, что перешёл границу того возраста, когда возникают вопросы относительно смысла того или иного слова. — «А вот мой папа,— не сдавался Серёжа,— получает восемьсот рублей, и брат говорит, что это до*уя». «До*уя»,— согласился  Пашка,—  ведь твой отец учитель, а мой, например, работает в горячем цеху формовщиком, и получает четыреста рублей, что тоже до*уя, но домой ни приносит ни*уя! Весь двор весело заржал.

Серёжа ушёл, загибая пальцы на руках и что-то шепча. Видимо, философия дворовой шпаны совсем сбила его с толку.

Наивность и восторженность этого малыша доходила до предела. Один раз он был у нас дома и увидел в углу большой зелёный сундук. На вопрос, что это, я ответил: «Да так, шарманка от деда осталась». Потом через пару лет я узнал, что Серёжа поверил, и дома плакал от зависти, повторяя: «Вот они какие, Холодковские! Счастливые, у них даже шарманка есть!» Видимо, шарманка у него ассоциировалась с Папой Карло и сказочной страной за золотой дверцей, где все люди счастливы.

 На этом месте воспоминаний я, кстати, спросил Ивана, не знает ли он что-нибудь об этом Серёже? (Иван был с ним из одного дома). «Здоровый вырос, как бугай, и ко всем задирался, не боялся один идти на троих…. Ну, сел за драку, мать с отцом долго его с адвокатами выручали. Как пришёл с зоны —  в первый же день повесился. Узнал, что баба ему с ментом изменяла….  Дурак». Вот и ещё одна судьба, как вы говорите, миропроект, всё уместилось в одной  простой фразе. Такими вот грубыми и, одновременно, наивными и чувствительными к боли, унижениям и позору были мы все.

Мне кажется, эта «уязвимость» вообще присуща русской душе, только далеко не каждый готов в ней признаться. Сам я, особенно в детстве, был точно таким же. Плакал, когда пацаны разоряли гнёзда; плакал, когда топили котят, били собак, детей, лошадей. Та сцена избиения лошади, что есть и у Достоевского, и Некрасова, была с детства знакома и мне. Видимо, у лошади, точнее у её архетипа, есть что-то такое от отца и одновременно от матери, когда бьют лошадей, я почти теряю сознание от беспомощности и обиды.

Один раз мы гуляли на свадьбе у своего одноклассника. Отуда-то появились незванные гости. Слово за слово, началась драка. Мой друг Костя, красавец и боксёр, вышел на улицу, за ним трое рослых ребят. «Ты со мной»?—  крикнул он мне. «Конечно», —  сказал я, но с места не сдвинулся, так как все трое были из моего квартала и я их знал много лет. Бить людей, с которыми ты рос, по законам улицы было нельзя. Кроме того, Костя был не просто боксёр, а чемпион города в своём весе и, если бы я вмешался, драка могла превратиться в избиение, потерпевшие наверняка бы отправились за помощью или достали ножи (а нож был и у меня), так что веселье кончилось бы печально.

Короче, я сожалел о своём поступке много лет, и сейчас сожалею, ведь друг —  важнее любых других людей. Драка кончилась предсказуемо, чужаки ушли, поняв, что соперник у них «неубиваемый», и каждый его удар мог запросто закончиться поликлиникой. Конечно, звать на помощь они не стали, ведь их был трое. Наутро самого старшего из них видели на почте, на вопрос, что с ним случилось, он с блатной ухмылкой ответил: «Да так, вчера на одной свадьбе мешок с кулаками развязал».

Помню, жаль мне было и всех калек, которые вернулись с войны, когда они, такие несчастные, просили милостыню у пивных ларьков, на своих дощечках с шариковыми подшипниками. А один, которому повезло и ему дали в госпитале инвалидную коляску, по пьянке выезжал на шоссе и, изо всех сил работая рычагами, приводящими в действие колёса, «гонялся» за проезжавшими машинами, пытаясь их обогнать. Я плакал, когда «избивали» и убивали людей в кино и долго не мог поверить, что это простая постановка, а всё происходит не на самом деле. Матери я не доверял, и только когда Пашка авторитетно заявил, что это не настоящие люди, а актёры, я, наконец, успокоился.

Надо ли говорить, что я упивался чтением, особенно книгами о путешествиях и приключениях. Наверное, больше всего мне как раз было жалко девочек —  то есть, женщин, о которых пацаны рассказывали всякие страшные вещи. Например, мне внушали, что женщину надо сначала как следует напоить, после этого она становится доброй и очень легко «даёт», может даже дать нескольким сразу, так как «ей так лучше, потому что от нескольких она не забеременеет, а от одного —  может запросто». Говорили также, что «пьяной бабе можно даже сделать «склизуна», то есть засунуть во влагалище четвертинку из-под водки, она ничего не поймёт.

Несмотря на все эти разговоры, и я, и мои сверстники запросто верили в  существование романтических отношений, любовь и верность. Думаю, этому немало способствовала цензура и коммунистическая идеология. Компромиссов здесь не было: всё отвратительное, жестокое и сексуальное было запрещено, это касалось всех. Все будние дни были заполнены уроками, музыкой и спортивными занятиями. Конечно, были и те, кто воровали. В основном, съестное в ларьках и магазинах.

Я помню одного парня, звали его, кажется, Олег, он с кулаками бросался на нас когда мы ему пытались внушить, как получаются дети, откуда они появляются на свет. Ему мать сказала, когда он был совсем маленький, что дети выходят из живота и даже показала большой шрам на своём животе. Надо сказать, она оказала ему весьма плохую услугу. В то время, когда все мы готовились поступать в столичные вузы, наш Олежка, одурев от романтики, поехал поступать в вуз в Одессу, поближе к Чёрному морю. Там он, не имея много денег, снял угол в каком-то бандитском районе и такого насмотрелся, что вернулся домой молчаливым, с тоской во взгляде и с сединой в волосах, человеком. Он по-прежнему не пил, но однажды подошёл к нам, кода мы, как обычно, выпивали во дворе, и поделился воспоминаниями. Думаю, что он испытал то, о чём философы говорят как об «экзистенциальном ужасе», хотя у нас, испытанных и закалённых двадцатилетних парней, эта история ничего, кроме смеха вызвать уже не могла.

 «Представляете,— начал Олег,- возвращаюсь я первый день из института, и вижу: у дороги стоят несколько здоровенных головорезов. К ним подходят прохожие и что-то обсуждают. « Ну, чё, студент, гони трояк за развлечение!» — пристали и ко мне. Я безропотно отдал деньги, и мужик завёл меня за угол. Там на асфальте лежала в дупель пьяная женщина, видимо, шла домой, да не дошла, свалилась. Около неё лежала кошёлка, из которой торчала булка хлеба, вокруг лежали рассыпанные огурцы и полу разлитая бутылка кефира. Мужичок ловко раздвинул женщине ноги, вставил в пи*ду огурец и с размаху стукнул ногой по животу. Огурец выскочил и отлетел на какое-то расстояние. Мужик заржал и пошёл опять за угол искать новых зрителей. А я, а я,— причитал Олег,— я не знал что делать, один, в незнакомом городе, с этими страшными людьми. Если бы я вызвал милицию, меня бы, наверное, просто убили». Мы, как могли его успокоили, и он много чего ещё нам наговорил. (О б*ядях в порту, о развращении детей, о том, как он во время группового секса познакомился с девушкой, которая оказалась девственницей, и что он собирался на ней жениться, чтобы «спасти» её). Потом мы пошли куда-то развлекаться, то ли на танцы, то ли к знакомым девушкам, а он одиноко побрёл домой.

— Что ж, Зиновий Андреевич, на сегодня хватит, вы, я чувствую, устали. О женщинах у нас ещё будет время поговорить. Не надо стесняться своих переживаний — культ матери, женщины, Девы живёт во всех нас с доисторических времён.

 Девы или бабы, вот в чём вопрос. В этом я хочу разобраться.

…………………………….