Все записи
МОЙ ВЫБОР 22:35  /  27.05.20

875просмотров

Мы погружены в эту жизнь от рождения до смерти, как в неведомое. Ко Дню рождения Андрея Битова

+T -
Поделиться:

Сегодня День рождения писателя Андрея Битова. В моей жизни Андрей Георгиевич сыграл настолько важную роль, что я совершенно точно могу сказать, что без него была бы совершенно другим человеком.

Много раз садилась писать про Битова, но получалась невообразимая чушь. Андрей Георгиевич говорил, что важно не опозориться, эту «порченую жизнь не допортить до конца». И когда я пишу о нем, думаю, как же важно сказать существенное и не сказать лишнего, написать так, чтобы он сам мог прочитать и не рассердиться, чтобы ему не стыдно было это читать.

Наверное, воспоминания подразумевают, что нужно написать, каким человек был в жизни, то есть в быту. Про Битова я всегда думала, что быта для него вообще не существует. Под обеденным столом у него можно было найти зимний ботинок, посуда иногда подолгу не мылась, постель не застилалась. Не приводя квартиру в порядок, он складывал в сумку рукописи, табак – и отправлялся пешком на поезд, в другой город, где он также жил, не обустраивая быт, точнее просто его не замечая.

Андрей Георгиевич начинает «Аптекарский остров» словами: «Хорошо бы начать книгу, которую надо писать всю жизнь, то есть не надо, а можно писать всю жизнь, пиши себе и пиши: ты кончишься и она кончится». И когда я общалась с Битовым, мне всегда казалось, что в обычной жизни он не перестает писать книгу, живет внутри текста. Он сам – свой герой, люди, его окружавшие, тоже часто попадали в тексты. Битов дружил с Пушкиным и ценил Набокова. Дружил с Пушкиным так, как будто Александр Сергеевич сидел с ним за столом и так же, как Битов, выдавливал лимон в водку. Иногда мне казалось, что он сам себя воспринимает через Пушкина. На Восстания, где он жил в Петербурге, на полке в его комнате стояла деревянная раскрашенная статуэтка Пушкина, который держал Битова за ноги. А Битов руки раскинул и как будто летел. Андрей Георгиевич очень сокрушался, когда однажды домработница разбила статуэтку, что-то у нее отломалось – чуть ли не Битов отлетел от Пушкина.

Вообще по поводу вещей Андрей Георгиевич никогда не расстраивался. Вещи ничего для него не значили – и это было обидно для тех, кто пытался дарить ему подарки. Когда мы с Битовым только познакомились, мне очень хотелось как-то обустроить его неустроенный быт, помыть посуду, застелить постель, купить какие-то недостающие вещи. Наверное, у каждой женщины, попадавшей к Андрею Георгиевичу в дом, возникало такое желание. Но желание быстро разбивалось о реальность. Однажды я подарила Андрею Георгиевичу ширму, чтобы отгородить диван, на котором он спал, от другой части гостиной. Мне казалось, что он оценит подарок. Но буквально через несколько дней я обнаружила за диваном склад каких-то деревяшек. Я спросила, что за дрова, а Битов не гладя ответил, что все сломалось: собака прыгнула, он споткнулся, и японская ширма превратилась в кучу поломанных досок. Такая же судьба ждала красивый бокал, который при чокании пел happy birthday. Кажется, бокал не пережил даже одного дня рождения. Скоро я поняла, что дарить материальные подарки Битову – дело довольно бессмысленное, он этого не ценит, красивые вещи ему попросту не нужны, совсем. И сам Битов дарил по большей части свои книги. Правда однажды он подарил мне целый браслет из крупного черного янтаря. Дольки, из которых состоял браслет, были похожи на его собственные ногти, такие большие, овальные, как желуди. Все-таки какие-то вещи он ценил – точные вещи. И точные слова. А точных вещей много быть не может, остальное – хлам.

Битов ценил совсем другое. И иногда это другое удавалось ему подарить. Андрей Георгиевич любил хеппенинги. Но они должны были быть осмысленными, как его Пушкин-джаз или памятник зайцу в Михайловском. И чтобы сделать точно, нужно было, как на серфе, поймать его волну. В 2007 году нам с друзьями это удалось. Битову тогда исполнялось 70. Только что не стало его жены, Натальи Михайловны Герасимовой, и юбилей обещал просто не быть. Битов был грустен и подавлен. А Наталья Михайловна была не только его женой, но и моим научным руководителем. И кроме литературоведческой науки ей еще кое-что удалось мне передать. Она была прекрасным организатором и невероятно креативным человеком. Правда когда я сама пыталась организовывать что-то, что уводило меня от написания диссертации, она ругалась и говорила, что мне «лишь бы печь пирожки по-праздничному». Именно такую «рецензию» я получила на свою первую кураторскую выставку. Наталья Михайловна меня не похвалила. А вот за статьи хвалила. И поддерживала в моем намерении стать серьезным битоведом. Но когда Натальи Михайловны не стало, я почувствовала, что подхватить ее идею с юбилеем – мой долг. Юбилей не мог быть традиционным, пошло-праздничным, потому что был все-таки ЕГО и в память о НЕЙ. А Битов всегда казался мне великим, даже когда сидел в халате, за столом, уставленным давно не мытой посудой. Фестиваль должен был иметь в своей основе научную конференцию, а все мероприятия должны были быть совершенно битовскими, точными, взятыми из его текстов. Мы с друзьями пригласили более ста человек из разных стран – Эллен Чансес и Присциллу Мейер, Вольфа Шмидта и Петра Вайля, Людмилу Петрушевскую и Резо Габриадзе, Беллу Ахмадуллину и Юза Алешковского и многих-многих других.

Международная конференция была посвящена разным этапам творчества Битова, а потом на ретро-автобусе мы ездили на экскурсию по битовским местам, которую вел он сам, в Ботаническом саду Битов посадил кедр, в полночь на башне Пушкинского дома мы открыли выставку по комментариям к роману «Пушкинским дом», поставили спектакль «Пенелопа», где Лобышев на улице сталкивается то со мной, то с сыном Битова Егором. Мы на этом фестивале перемешали творчество и жизнь, друзей и героев. И фестиваль получился точный, битовский. Помню, как на Фонтанке рядом с памятником Чижика-пыжика Битов прослезился. Он был счастлив, плакал от счастья и не скрывал слез. Андрей Георгиевич умел чувствовать момент и умел быть благодарным.

Люди по природе своей эгоистичны. Битову нравилось поддерживать других людей, он выдавал тем, кого считал талантливыми, нешуточный кредит доверия. Мне казалось, что он даже слишком многим этот кредит выдает, что это неоправданно. Но Андрей Георгиевич и не ждал, наверное, что все оправдают его доверие – он просто щедро одаривал проходящих мимо. Я много раз попадала под этот дождь – молодежная премия «Триумф» (уверена, что тогда сыграла его поднятая рука) и мои рассказы, которые, прочитав, он отправил в «Звезду» и в Москву к издательнице Анне Бердичевской. Так получилось, что Битов нашел мои рассказы дома у своей жены и прочитал их раньше, чем я прочитала хоть один его рассказ. Он вызвал меня, студентку, поговорить о моем творчестве, и ни слова в тот день не сказал о своем. И это то, что отличает Битова от огромного количества других писателей и успешных людей, с которыми мне приходилось общаться. Для него были важны другие люди, он помнил какие-то подробности из разговоров, читал и был внимателен к другим писателям. Он входил в жюри многих премий – и это было важно для него, потому что таким образом он мог поддержать. «Новую пушкинскую премию» Битов присуждал единолично, сам выбирая кому.

Я много раз садилась писать этот текст и начинала рассказывать какие-то сюжеты: пошли туда-то, сделали то-то. И вдруг я поняла, что эти сюжеты – не то. Когда я думаю о Битове, я слышу его смех – он закидывает голову, зажмуривается и хохочет – заразительно, как ребенок, смеется весь: телом, ртом, глазами. Еще когда думаю о Битове, вижу, как он открывает дверь, чувствую запах табака, его спина в синем полосатом халате, потому что он, как только дверь открыл, так сразу и повернулся спиной и поскользил в своих тапочках-лыжах, громко шаркая и уже что-то рассказывая на ходу, то ли мне, то ли другому сидящему на кухне гостю. На кухне часто кто-то сидел. Битов заваривал в турке крепкий кофе, на столе овсяное печенье, сыр виола, рюмки. Он выдавливал в рюмку лимон и сворачивал самокрутку фирмы Drug. Сидел нога на ногу, болтая одним коричневым кожаным тапком, и рассказывал, рассказывал.

Когда я приходила к Битову, никогда не знала, о чем пойдет речь. Он мог думать до прихода гостя о чем угодно, но только не о том, что можно было бы предположить. Битов рассуждал о коротких рассказах, составлял из букв имени слова и доказывал, что эти слова описывают характер, для него большое значение имели цифры. Почти все, о чем Битов размышлял, так или иначе попадало в тексты. Даже когда он отнекивался.

Наталья Михайловна всегда говорила, что «Вид неба Трои» - это про нее. Битов этот разговор не поддерживал. И вот однажды, когда Натальи Михайловны уже не стало, мы гуляли по Петроградке, и он показал мне на дом: «Вот здесь мы целовались с Натальей в Трое».

Одну главу в «Преподавателе симметрии» он отказывался мне показывать, выдав всю остальную рукопись. «Андрей Георгиевич, я так диссертацию не допишу, мне нужна эта глава». И когда я ее получила, удивилась и расстроилась. В этой главе были стихи, которые он читал мне однажды в Токсово, и я узнавала какие-то моменты, но никак не могла эту главу расшифровать. В итоговую версию романа кое-что из рукописи не попало. И я надеюсь когда-нибудь найти ключ к этому тексту, тексту-шифру.

Я думаю, очень немногие собеседники Битова понимали все, что он говорил. Я тоже понимала не всегда и не все, иногда переспрашивала, просила объяснить. Я по образованию филолог, но мне часто не хватало базы, чтобы понять интертекстуальность его речи, в которой было слишком много отсылок к тому, что казалось ему очевидным, но вгоняло слушателей в ступор. Андрей Георгиевич подчеркивал, что мало читает, хвастался, что не читал «Евгения Онегина», но это было лукавством. Все книги, которые он читал, он читал медленно, внимательно и глубоко, говорил: «Вот Пушкин – у него каждое слово надо взять и понять. Он очень боялся празднословия и много раз вымаливал у высших сил, чтоб его не было. Надо научиться непразднословно читать, и только тогда уже начинает доходить каждое слово:

Дар напрасный, дар случайный,Жизнь, зачем ты мне дана? Иль зачем судьбою тайной Ты на казнь осуждена? Кто меня враждебной властью Из ничтожества воззвал, Душу мне наполнил страстью, Ум сомненьем взволновал?.. Цели нет передо мною: Сердце пусто, празден ум, И томит меня тоскою Однозвучный жизни шум.

 Фильм "Автобус" по мотивам рассказа Андрея Битова

Ни одного лишнего слова! Вот тебе всё описание бытия творческого, какое может быть». Битов легко цитировал, каждый день учил наизусть стихи, чтобы тренировать память. Андрей Георгиевич говорил, что гадалка ему нагадала, что он проживет до 78 лет без маразма, а дальше с маразмом. Маразма он боялся и делал все, чтобы его предотвратить.

Я с боязнью наблюдала, как он подбирается к дате 78. Есть люди, которые устают жить. Битов жил жадно. Он говорил, что человек все что угодно отдаст за еще один удар сердца. Помню, мы как-то стояли в очереди в магазине и мимо нас пронесся ребенок, а потом остановился и стал что-то рассматривать. «Какой живой!» - с восхищением сказал Битов. Это слово «живой» я слышала от него часто.

Как-то я спросила Битова, о чем он писал в «Автобусе», что же было там «самым важным, главным так сказать»? «Я думаю, что сама жизнь. Понимаешь? И ничего более важного и всеобъемлющего я не знаю. Надо жить и, по мере возможностей, с жизнью справляться и её постигать — и тогда, возможно, не наделаешь много глупостей и гадостей. Может быть, вдруг удастся и что-то доброе сделать», - ответил Битов.

Андрей Георгиевич жил со вкусом, жил, играя, наслаждаясь, внутри текста и то и дело из жизни залезая в текст. Он лазил в 70 лет через забор, ухаживал за женщинами и все время прикалывался.

Как-то мы с режиссером Ильей Соболевским решили снять небольшой игровой фильм по рассказу «Автобус». По нашему замыслу я должна была ехать в «Автобусе» и читать рассказ, а когда я выходила в конце, Битов должен был подать мне руку и прочитать последний абзац из рассказа: «И когда я стану абсолютно свободен, я лягу на полянку и буду долго-долго смотреть в небо – всю жизнь». Андрей Георгиевич, поворчав, что своим писклявым голосом я испорчу его рассказ, все-таки согласился участвовать в нашей авантюре. Но когда пришло время последней сцены, он подал мне руку со словами: «Ну привет! Тебе есть, где остановиться? Пойдем ко мне? Или как Анна Каренина, под поезд?». Дубль был снят и переснимать Битов отказался.

- Андрей Георгиевич, как же так? Ну какая Анна Каренина? Мы же договаривались, что Вы скажете про полянку.

- Кто тут автор? Что хочу, то и говорю. И вообще на полянку я еще не собираюсь.

Я не верю, что Битова нет. Я включаю диктофон и слышу его голос здесь и сейчас:

- Есть бездна брошенных замыслов и начал. А потом вдруг из этой свалки выворачивается какое-то одно начало, и ты за него цепляешься, и оно уже не кончается, пока ты его не напишешь. Я выработал одно правило, но ему всё труднее следовать: если удаётся всё-таки включиться в текст, то уже не вставать до тех пор, пока ты его не кончишь. Это очень правильный подход, поскольку текст – это связь всех слов. И ты сюда уже не вернёшься, как говорят, в эту реку ты уже не вступишь, следовательно, надо пройти весь текст, но это не всегда удаётся. Это называется "вдохновение" или, может быть, это ещё какое-нибудь состояние, но когда ты вступил в текст – это уже то, что нельзя победить, и то, что происходит уже помимо тебя.

- Андрей Георгиевич, откуда у Вас энергия, силы? - А вот почему-то любопытство. Каждый раз хочется посмотреть, а что же ещё может быть. <…>

На самом деле человек быстро живёт, и не надо думать, что ему суждена долгая жизнь. Ну, как кому… Вот мне дана пока долгая, и я явно чувствую, что не то чтобы я это заслужил. Потому что, может быть, я этого ещё и не заслужил. Вот поэтому…

- сказал Андрей Георгиевич, запивая крепким кофе сигарету.

- А что ж мне не тратить здоровье, для чего оно?

- Чтобы тратить?

- Ну вот. А для чего время? Чтоб его тратить. Для чего деньги?

- Для того, чтобы тратить.

- Тоже. Да. И, даже если дан тебе какой-то дар, то он тоже для того, чтобы ты его истратил. Надо всё истратить. Обязательно. Вот мы пришли к какому-то правильному заключению, что всё надобно истратить. Когда всё будет истрачено, тогда привет-пока — и тебя отпустит. <…> Мы состоим из ничего и уходим в ничего. На самом деле это чистое счастье: быть ничем и стать ничем. Так что ровно напротив нашего этого гимна: «Кто был ничем, тот станет всем», ровно напротив. Был ничем и станешь ничем. На самом деле, это полная справедливость, гармония и счастье. <…> Великое благословение, что мы погружены в эту жизнь от рождения до смерти, как в неведомое. Иначе можно было бы сойти с ума. Сразу. В ту же секунду.

- Есть ли в жизни главный смысл?

- Главного смысла нет. Вот считай, что это диапазон божьего благословения от недоумения до конечного недоумения. И это конечное недоумение нас туда и уведет, где якобы ответят на вопрос. Это самая большая тайна.

 Андрей Битов