Все записи
11:22  /  28.05.19

207просмотров

Ко дню рождения Волошина

+T -
Поделиться:

Мы существуем в Космосе, где всё
Теряется, ничто не создается;
Свет, электричество и теплота —
Лишь формы разложенья и распада;

Сам человек — могильный паразит, —
Бактерия всемирного гниенья.
Вселенная — не строй, не организм,
А водопад сгорающих миров…

Волошина чрезвычайно мало печатали. Оттого практически всю жизнь он нуждался в средствах. И практически всю жизнь не придавал материальной сфере особого значения, взвалив хозяйство на жену. Всё его неустанное бытие — это неизданное, либо изданное малыми тиражами литературное творчество и, несомненно, живопись: «За акварелями я окружён тою радостью, которая неиссякаемо бьёт во мне от созерцания неба и моря».

В сентябре 1922 г. «Известия» оглашают скорый выпуск книги стихов Волошина. Предложенной в Госиздат поэтессой и переводчицей Софьей Парнок: «Selva Oscura» — «Тёмный лес» по латыни. С иллюстрациями киммериста Богаевского, заставками Пискарёва.

Чуть ранее, в августе, Волошину выплатили за неё аванс — триста миллионов рублей.

Анна Кандаурова, — жена театрала и галериста К. Кандаурова, — привезла их из Москвы в Феодосию, оставив на сохранение у Богаевских… в пакете с лекарствами для Максимилиана. Впопыхах да при тёплой встрече забыв напомнить, что в лекарствах деньги.

Приехавший в декабре из Севастополя Волошин — к умирающей матери — случайно обнаружил эти деньги. Стоимость которых со 133-х золотых рублей упала до 22-х. Через неделю Волошин вновь на нулях. Не наскрести даже на почтовые марки.

После сочельника 1923 г. мамы не стало…

Как раз в эти скорбные январские дни из Москвы нежданно приходит перевод на 300 млн. от незнакомого коммуниста, почитателя стихов. Услышавшего о болезни (астма, полиартрит) и крайней нищете поэта.

На гроб, за дроги, за копку могилы хватило половины суммы. Вторая половина иссякла к концу поминального месяца: «В гробу мать лежала похудевшая, с молодым лицом, стремительным и решительным лбом. Рот сложился в ироническую, торжествующую усмешку. По горам бродили зимние туманы, по коктебельскому заливу — пятна жидкого солнца. …теперь всё ей стало понятно и приемлемо во мне». — Безденежье, дикая инфляция, убогость обстановки никогда не были творцу душевной проблемой.

Проблемой был... весьма самобытный характер матери — Елены Оттобальдовны. Тяжко, нехотя и с опустошительными капризами отпустившей-таки почти пятидесятилетнего сына на волю. Тут же бросившегося с отчаянным усилием возводить свою волшебную Киммерию, в которой одной он находил успокоение и счастье, покой и здоровье. И верных преданных друзей: «У меня в Коктебеле за много лет “улыбнулось сердце”», — по-лесковски признаётся Борис Ярхо, определяя волошинский Дом поэта как атмосферу «разлитого добра».

…Сосредоточенность и теснота
Зубчатых скал, а рядом широта
Степных равнин и мреющие дали
Стиху — разбег, а мысли — меру дали.

Моей мечтой с тех пор напоены
Предгорий героические сны
И Коктебеля каменная грива;
Его полынь хмельна моей тоской,
Мой стих поёт в волнах его прилива,
И на скале, замкнувшей зыбь залива,
Судьбой и ветрами изваян профиль мой.
1918

В отличие от большинства людей своего круга — уже Февраль Волошин не принял. И в самом с виду мирном его течении по-блоковски предугадывал залог будущей бойни: «Помню, как в те дни, когда праздновалась бескровность русской революции, я говорил своим друзьям:— Вот признак, что русская революция будет очень кровавой и очень жестокой!» — восклицает он в статье с символическим названием «Самогон крови».

Аллюзии к Пушкину, Толстому, ровеснику века и почти одногодку Блоку, к образам Распятия и Воскресения, к Господу Богу, св. Богородице и Солнцу, мотивы Ветхого и Нового Заветов — превалировали в литературе Волошина, да и вообще в литературе серебряного века. Что возникло и проистекало из тревожных его предвестий, явлений предупреждающих, предостерегающих божьих ликов 1905-го:

Сознанье строгое есть в жестах Немезиды:
Умей читать условные черты:
Пред тем как сбылись Мартовские Иды,
Гудели в храмах медные щиты...

В багряных свитках зимнего тумана
Нам солнце гневное являло лик втройне,
И каждый диск сочился, точно рана,
И выступила кровь на снежной пелене.

«Предвестия». 1905

В 1919 году — разумеется, в целях агитации! — синхронно большевистское и белогвардейское информационные агентства издают его «Демонов глухонемых» (и опять — божий лик!). Бесплатно распространяемых в виде отдельных листков: «…Их судьбы — это лик Господний, во мраке явленный из туч». — Что было, конечно же, знаком абсолютной неразберихи литредакций, их не то что бы незрелого, но, по крайней мере, не полностью забронзовелого пока рассудка. Который вскоре примет, как известно, сторону пролеткульта. Вполне себе забронзовеет и покроется цветом большой русской крови.

Волошин даже вроде как удовлетворён сим фактом: мол, и нашим и вашим. Ему, — с начала мировой войны отказавшемуся лицезреть в ком бы то ни было врагов, — очень претило разделение соотечественников на белых и красных. Происходящее в России он воспринимает как общую, и тех и других, глобальную трагедию, не менее. И там и там подвижники, и там и там — патриоты.

Ведь и достославный учёный, государственник и флотоводец адмирал Колчак, — с иного краю баррикад, — радел за спасение Отчизны. Будучи Верховным правителем России, Колчак единолично отрёкся от власти: во благо Отчизны же. Последний его отчаянный поступок — спасение золотого запаса страны. Который он, в семи эшелонах с бронепоездом, взялся сопровождать через Сибирь. Что трагически закончилось 7 февраля 1920 года.

[В скобках вспоминается один трагикомичный случай.

Так, большевистская газета «Новая Жизнь», краткосрочно издававшаяся в Петербурге в конце 1905-го, появилась благодаря атмосфере всеобщей политической эйфории после декларации манифеста 17 октября. Даровавшего свободы совести, слова, собраний и союзов. Социал-демократы, остро нуждающиеся в легальном СМИ, воспользовались разрешением на выпуск газеты, выданным поэту Н. Минскому, у которого не нашлось денег на издание. С финансами помог Горький. В результате редакция объединила будущих антагонистов, с одной стороны: Ленина, Воровского, Луначарского, Горького; с другой: вскорости эмигрантов-антисоветчиков Л. Андреева, Бальмонта, Бунина, Вилькину etc. Так и хочется представить встречу в коридоре, скажем, Андреева с его исконным врагом, блоковским вождём «с раскосыми глазами» Лениным! Брюсов тогда выразил отношение интеллигенции к революции 1905 г. знаменитой фразой: «Ломать мы будем с вами, строить — нет».]

У Волошина было время подумать, на чью сторону перейти: «…быть не частью, а всем; не с одной стороны, а с обеих». — Этот выбор, несмотря на огромное нежелание того, сделать было необходимо…

В итоге он отказывается от вполне реальной возможности, — предоставленной полпредом РСФСР в Бухаре И. Кожевниковым, — выехать за границу в 1923-м. Объясняясь довольно путано: дескать, война, неимение денег, беспокойство за коктебельское жилище с супругой.

Похоже, он попросту боялся остаться на Западе… Выехать-то он выедет, но вот вернуться, вероятнее всего, не сможет: чуял всеми фибрами души, что Россию покидать нельзя. Пусть даже его не издают и не печатают на родине!

Оттого существовала масса разошедшихся по стране переписанных вручную стихов, составивших впоследствии книги: «Киммерийские сумерки», «Путями Каина», «Неопалимая купина», 3 неизданных тома «Ликов творчества»; создано множество переводов… Отчётливо понимая, что все эти стихи политически нецензурны, — публикацию их едва ли удастся осуществить. Ведь ни сокращать, ни искажать целостного отражения революции Волошин не намерен.

Словно предвидя крах издательских планов, В. непрестанно рассылает и рассылает свои стихи респондентам: в России и заграницей. Поощряя самостоятельное их распространение: первый в советской России самиздат!

В 1919—1923 гг. появляется цикл «Усобица». С трудом, нерегулярно печатается в журналах «Россия», «Русский современник», «Красная новь». Пишет «Русь гулящую», перекликающуюся чувством с его «мучительной» и порой нелепой подругой, будущей женой М. Заболоцкой: «Разве можно такую оставить?..»

В деревнях погорелых и страшных,
Где толчётся шатущий народ,
Шлендит пьяная в лохмах кумашных
Да бесстыжие песни орёт.

Сквернословит, скликает напасти,
Пляшет голая — кто ей заказ?
Кажет людям срамные части,
Непотребства творит напоказ.

За что сразу же получает от критики по шапке:

«Есть у нас такие специалисты по патриотическим истерикам, — пишет А. Лежнев в 1925, — сделавшие из “любви к родине” профессию. Секрет их производства несложен: «стиль рюсс» да немножко достоевщины, да немножко от Блока, да демонстрация собственного душевного благородства. В таких стихах есть всегда специфический привкус, специфическая окраска. У М. Волошина она особенна сильна. Современная Россия, возникшая в революции, представляется ему гулящей, беспутной, и он не жалеет красок для изображения её “непотребства”…»

Пролеткультовский редактор «Недр» кричал: «Я против Грина, это не писатель; Сейфуллина бездарна; Чапыгина и Волошина вон!» — Всё, не подходящее под классовую и марксистскую мерки, подвергалось безапелляционным нападкам.

«Волошин — последовательный, горячий и выдержанный контрреволюционер-монархист», — итожит Б. Таль в 4-м номере «На посту»-1923.

Доверенные лица в эмиграции, сейчас бы сказали «литагенты»: Цемах, Ященко — пробивают потихоньку европейский, американский рынки. Несмотря на многие неразрешённые автором «пиратские» публикации: стилистически нарушенные, видоизменённые. В России за него хлопочет Вересаев.

1925 г. Прошлой осенью не стало Брюсова, ещё недавно гостившего в Коктебеле, называвшего Волошина «творцом Киммерии». С материка в Крым доходят запоздалые слухи о самоубийствах поэтов, об их арестах за «экономический шпионаж».

Волошин заканчивает «Пути Каина», «Таноб», чуть ранее — поэму «Россия». По заказу делает обзорную статью для путеводителя по Крыму «Культура, искусство, памятники Крыма». (Ни в коем разе не «касаться современности!» — зная о волошинских пристрастиях, напутствует заказчик, Российское физиотерпевтическое общество.)

Волошин — почётный член Российского общества по изучению Крыма (РОПИК).

Стихи по-прежнему «не идут». Волошин много читает, подолгу пропадает за мольбертом.

Коммунхоз опять постановил реквизировать его Дом, ставший неким храмом искусств для творческих людей всей России! Но — как по мановению волшебства — в пачке скопившейся корреспонденции обнаруживается (после поездки в Харьков на операцию супруги) казённый пакет из КрымЦИКа с извещением, что его дача закреплена за ним в законодательном порядке. «Это ли не чудо!» — ликует он. И… В невозможности дать выплеск скопившемуся отчаянию от безысходности неиздательства — рисует и рисует акварели: «Солнце… вода… облака… огонь… — Всё, что есть прекрасного в мире…» А также дарит их (денег нет ни у кого!): Третьяковке, краснодарскому, одесскому художественным музеям. Посылает картины на многочисленные передвижные выставки.

«Дорогому Михаилу Афанасьевичу, первому, кто запечатлел душу русской усобицы, с глубокой любовью», — подписывает Волошин очередную акварель Булгаковым, гостившим в Коктебеле летом 1925 года. — «И доведи до конца трилогию “Белой гвардии”!» — призывает он в инскрипте «Иверни», тоже подаренной Михаилу Афанасьевичу.

И чувствую безмерную вину
Всея Руси — пред всеми и пред каждым.

Тяжёлый, сложный год... Зиждущийся на июньской резолюции «О политике партии в области художественной литературы». — Определившей ту самую классовую, «напостовскую» (по названию ж. «На посту») политику середины — конца 1920-х гг. «…вслед за каждым положительным отзывом обо мне следует целый залп ругательств и ушаты помоев. И всё это не только носит характер политического доноса, но и влечёт за собой последствия политического доноса», — сетует Волошин Е. Ланну в том же году.

Рапповская критика разносит Максимилиана Александровича в пух и прах. Ни одной положительной статьи! Если не считать краткой рецензии Брюсова о первой книге В., да тёплого отзыва Львова-Рогачевского. Из-за чего невообразимая буча брани, отнюдь, усилилась: хлёстко били ВАПП-РАПП, бил «Перевал», чьи эстетические позиции беспримерно шире рапповских.

Кто только не ругал и травил — прежде и теперь, в 1925-м: «Если можно простить Булгакову его «равнение на потребителя» и безобидное остроумие, то ни самому Волошину, ни редакции «Недр» поэмы «Россия» простить нельзя!!» — линчует критик Н. Коротков начинающего «правого фрондёра» Булгакова и заодно Волошина, отметившего в двадцать пятом 30-летний(!) юбилей литературной деятельности. Круглую дату, упомянутую лишь коротенькой заметкой в «Известиях», да незлой рецензией на «Россию» в шестом номере «Нового мира»-1925. Подписанную, видимо, несомненно осторожничая, неполным именем Л-в. Его, столпа символизма, попросту боялись хвалить.

Осенью 1925 в Москве выходит хрестоматия «Горн», включившая волошинское «В вагоне». А в пятой книжке «Недр» появился затронутый в начале заметки «Космос». Эти публикации станут, по сути, последним сколько-то массовым изданием при жизни поэта.

Я ль в тебя посмею бросить камень?
Осужу ль страстной и буйный пламень?
В грязь лицом тебе ль не поклонюсь,
След босой ноги благословляя, —
Ты — бездомная, гулящая, хмельная,
Во Христе юродивая Русь!

Приведя эту заключительную строфу стихотворения «Святая Русь», Д. Горбов резюмирует в 1929-м: «Вот предел, дальше которого символисты, в сущности, не пошли». — Как бы подводя итог и эпохе, и мечтаниям-дерзаниям, и переменчивому веку: в преддверии страшных дней повального одобрения власти и её, — «любимой партии», — террора.