Все записи
МОЙ ВЫБОР 13:01  /  4.07.19

814просмотров

К 55-летию со дня смерти Маршака

+T -
Поделиться:

У Мопассана есть рассказ «В вагоне».

Сюжет таков. Три дамы-аристократки поручили молодому скромному аббату привезти к ним из Парижа сыновей-школьников. На летние каникулы.

Более всего матери боялись потенциальных в дороге соблазнительных фиоритур. Которые могли бы дурно повлиять на нравственность мальчуганов: ну, на то он и Мопассан. Трепету нагнать умеет. Впрочем, и страсти тоже.

Как и положено в беллетристике, избежать рискованных впечатлений — impressions! — путешественникам не удалось. Их соседка по вагону вдруг взялась рожать и громко оттого стонать. Она сползла с дивана и, упёршись в него руками, с остановившимся взглядом, с перекошенным лицом, причитала:

«— О, боже мой, боже мой!

Аббат бросился к ней.

— Сударыня… Сударыня, что с вами?

Она с трудом прохрипела:

— Кажется… Кажется… Я рожаю…»

Смущённый аббат приказал воспитанникам глядеть в окно. А сам, засучив рукава рясы, принялся исполнять обязанности акушера…

В общем, ребятишки «в окно» насмотрелись, говоря по-простому.

У Горького малыш тоже появляется в дороге: рассказ «Рождение человека».

В кустах, у моря, молодая баба-орловка «извивалась, как береста на огне, шлёпала руками по земле вокруг себя и, вырывая блёклую траву, всё хотела запихать её в рот себе, осыпала землёю страшное нечеловеческое лицо с одичалыми, налитыми кровью глазами…»

Её случайный спутник (автор новеллы — Горький) — единственный человек, который мог оказать помощь. Он сбегал к морю, «засучил рукава, вымыл руки, вернулся и — стал акушером».

Рассказ Мопассана, — резюмирует литературное сравнение Маршак-библиограф, — это отличный анекдот. Не только забавный, но и социально острый. В какой-то степени опасный: именно что мотивом натурализма.

В свою очередь, рассказ Горького — блистательная поэма. До того реалистичная —  читать трудно! И даже мучительно.

Пожалуй, во всей мировой литературе — в стихах и прозе — не найти такой торжественно-умилённой радости: «Новый житель земли русской, — пишет Горький, — человек неизвестной судьбы, лёжа на руках у меня, солидно сопел…».

Маршак итожит: никогда нового человека не встречали более нежно, приветливо и гордо, чем встретил маленького орловца нежданный прохожий — парень с котомкой за плечами.

«— Дай... дай его...

— Подождёт.

— Дай-ко...

И дрожащими, неверными руками расстёгивала кофту на груди. Я помог ей освободить грудь, заготовленную природой на двадцать человек детей, приложил к теплому её телу буйного орловца, он сразу всё понял и замолчал.

— Пресвятая, пречистая, — вздрагивая, вздыхала мать и перекатывала растрепанную голову по котомке с боку на бок.

И вдруг, тихо крикнув, умолкла, потом снова открылись эти донельзя прекрасные глаза — святые глаза родительницы, синие, они смотрят в синее небо, в них горит и тает благодарная, радостная улыбка; подняв тяжёлую руку, мать медленно крестит себя и ребенка...»

На всю дальнейшую жизнь Маршак впитал сердечную горьковскую любовь. Ко всему естественному, светлому, честному. И страстному. 

Горел костёр под небом Крыма,
Стреляя звёздами во тьму,
А мне смолистый запах дыма
Напомнил Горького в Крыму.

Он слушал буйный шум прибоя
И треск обугленной коры.
И, верно, видел пред собою
Свои походные костры.

1905-й… Кровавый. Переломный. Трудный. Забастовки, забастовки, забастовки…

Этот год хроникально разделительной чертой отмечен многими и многими мыслителями, общественными деятелями. И неудивительно.

Убийство великого князя. Межнациональные столкновения по всей Империи, приведшие к массовым еврейским погромам. Кровопролитнейшее Мугденское сражение, Цусима. Женевская конференция. Бесконечные стачки. Бесконечные расстрелы, расстрелы рабочих... Свирепое подавление Московского восстания.

В конце концов, обрушение в Питере Египетского моста — напоминанием о тленности сущего: сам Пётр возопил из небытия о примирении! Да куда там… Какое примирение. [Виттевский «примиренческий» свободополагающий Манифест от 17 октября — лишь прикрытие. Разрастающаяся глобальная смута кончилась закономерной (с точки зрения властей) жесточайшей реакцией.] Всё только начиналось.

Революционные волны докатывались и до тихой Ялты, где учился Маршак.

Где до тех пор жизнь текла размеренно-привычно: «Зимой на верандах полулежали укутанные в пледы и шали больные. А весной и осенью беспечная приезжая публика каталась на катерах и лодках, сидела за мраморными столиками на бульварах. Или скакала во весь опор по набережной на горячих татарских лошадях», — обрисовывает обстановку Самуил Яковлевич в дневниках от 1938 года.

Все с нетерпением ждали вестей из Севастополя — о волнениях в порту и во флоте («расстрельное» шмидтовское восстание).

В гимназии устраивались тайные и явные сходки, был выбран ученический комитет, назначен председатель. Маршак живёт у Пешковых: встречает Алексея Максимовича с недолгих арестов, провожает в частые отъезды (в том числе с «засекреченной» гражданской женой М. Андреевой).

Подобно стасовской резиденции детства, в доме полно народу.

Тут и грузный «монголоид» Куприн. С нимбом над растрёпанной шевелюрой от гремевшего на всю страну «Поединка». Намедни вернувшийся с алуштинской Орлиной горы от сумрачного анахорета Сергеева-Ценского. Давший последнему путёвку в литературу. [Ставший в итоге признанным классиком, С.-Ц. до конца дней был предан Куприну.]

Кстати, крымская полиция только что лишила Александра Ивановича права проживания в севастопольской Балаклаве. (За участие в мятеже 1905-го: обвинил в печати устроителей расправы над бунтовщиками.) Где Куприн заделался пайщиком одной из рыбацких артелей. И как назло прикупил недавно землю с виноградником. Дабы заняться садоводством, заказывать редкостные экзотические растения.

Позднее сочинил «гореванный» стишок по поводу потерянного крымского рая:

В Балаклаву, точно в щёлку,
В середине ноября
Я приехал втихомолку,
Но приехал зря.
Не успел кусок кефали
С баклажаном проглотить,
Как меня уж увидали
И мгновенно — фить...

Леонид Андреев, темноволосый, темноглазый, — со строгими чертами красивого облика, театральным трагизмом в прищуре. Рябоватый Гусев-Оренбургский. Сохранявший в своём новом светском обличии черты и степенные движения сельского батюшки, — каким он был незадолго до того. Серафимович — с загорелой голой головой и крепкой жилистой шеей донского казака. И многие другие, чьи имена печатались рядом с именем Горького в широко известных тогда сборниках «Знания». (Это всё гости-постояльцы Алексея Максимовича.)

Хочется по-пушкински воскликнуть: 

О сколько нам открытий чудных
Готовят просвещенья дух
И опыт, сын ошибок трудных,
И гений, парадоксов друг,
И случай, бог изобретатель…

…восхищаясь и чуть завидуя такому разнообразию впечатлений совсем ещё молодого человека — С. Я. Маршака.

События 1905-го вынудили вернуться из благословенной Ялты в Петербург…

С малолетства находясь среди взрослых, пусть и гениальных взрослых, — умиротворение он находил в детях, детских играх. Даже будучи 19-20 лет, видел в ребятне лучших своих товарищей: в их кругу отводил душу, вознаграждая себя за всё, что было, как он считал, упущено, потеряно.

Маршак с наслаждением нырял в буйные и шумные развлечения якобы ради деток, — доставить им удовольствие. Но как-то незаметно для себя уходил в игру с головой. До полного самозабвения погружаясь в фантасмагорию небывальщин.

Любил рассказывать всевозможные потешные «суматохи». Иной раз целые повести, героические и беззаботные, вычурно-помпезные, напыщенно сочиняя на ходу: «Суматоха страшная…» — начиналась придумка. Вспоминая таинственные, навевающие жуть недоделанные скульптуры, глиняные фигуры в болотном мраке мистического освещения, обмотанные «ведьмиными» тряпками, — в мастерских Академии художеств на Васильевском о-ве.

Очень благодарные и благосклонные слушатели — детишки: — позволяли себе вмешиваться в течение фабулы, сюжета. Принуждая либо сохранить главному герою жизнь, либо заменить смерть летаргическим сном — либо вообще глубоким обмороком. А то и решительно воскресить(!) его. И это нравилось… Лёгкость. Непосредственность. Чистота.

Тогда-то и зародилось, окрепло и пустило корни его писательское предназначение, кредо: дети, дети, только дети… [И уже на этом могутном «детском» остове-постаменте — возникли роскошная драматургия, множество переводов и критики, «взрослая» проза.]

А когда в начале десятых годов на финском взморье он повстречал Корнея Чуковского, как всегда окружённого ватагой пацанвы. Как всегда придававшего самой будничной прагматичной фразе весёлый ритм считалки, — намерения лишь укрепились. В дальнейшем используя, перефразируя и аранжируя эту вот безграничную импровизацию Чуковского. Не подражая, а вернее: рефренизируя, заимствуя маленькие секвенции, ходы, риффы, — словно в джазе, — обрабатывая и выкристаллизовывая их в оригинальную мелодию.

Через полвека он скажет об уважаемом друге:

Вижу: Чуковского мне не догнать.
Пусть небеса нас рассудят!
Было Чуковскому семьдесят пять,
Скоро мне столько же будет.
Глядь, от меня ускакал он опять,
Снова готов к юбилею…
Ежели стукнет мне тысяча пять,
Тысяча десять — Корнею!

Включив в очерк эту знаменитую эпиграмму, сотворённую в солидном уже возрасте, представлю курьёзную мизансцену. Рассказанную Маршаком в то же примерно «оттепельное» время.

Много писавший о войне, Маршак неизменно думал о мире. Создавая сугубо мирное искусство — лирику, прозу.

В одном московском дворе-«стакане» он подозвал изображавших «войнушку» хлопцев:

— Во что играете?

— Воюем, — ответил мальчик лет шести.

И без его ответа можно догадаться: мол, пехотинец только что выбрался из жаркого кровопролитного сражения. Уши его пылали. А на щеке алела свежая царапина.

— Ну, стоит ли вам, ребята, воевать! — сказал М. полушутя. — Ведь народ у нас против войны. Играйте лучше в мир.

— Ладно, — смущённо и нерешительно прошептал мальчик.

По лицу читалось: он несколько озадачен советом деда.

И в самом деле, парнишки догнали, спросив:

— Дедушка, а как играют в мир?

Тут уж пришла минута смутиться советчику…

И правда, — размышлял он, — не так-то легко изобрести мальчиковую «игру в мир». Которая бы не уступала по своей увлекательности «войнушке». Заставив задуматься о немногочисленных в ту пору «мирных» советских книгах: Мусатова («Дом на горе»), Вигдоровой («Дорога в жизнь»), Прилежаевой («Юность Строгановой»).

*

Сама судьба распорядилась, чтобы М. ближе узнал детей… Их необъятную вселенную типажей, ролей, калейдоскоп интересов. Необъяснимый образ мыслей, мечтаний, забот и «завистей».

В увертюре XX века он исходил массу приютов царского времени. Забредал в казённые и убогие дома. Где густым туманом стоял, никогда не выветриваясь, «смешанный запах сырости, карболки, грубого стирального мыла и лампадного масла».

Тем же затхлым запахом пропитаны и приёмыши — «казённые» дети. Одинаково стриженые, одетые на один манер.

Их песенки и стихи звучат грустным упрёком — о тяжком житии без пап и мам. Без семьи:

Дождик, дождик, перестань!
Мы поедем в Аристань
Богу молиться,
Христу поклониться.

Я, убога сирота,
Отворяю ворота
Ключиком-замочком,
Шёлковым платочком!..

Городские, приходские школы. Гимназии, реальные и коммерческие училища, кадетские корпуса. Попадать туда было нелегко, — но судьба ему благоволила. Открывая двери заведений, показывая исподнее. Насыщая будущие произведения правдой и только правдой.

Далее была университетская Англия, прославившая М. переводами: народные баллады, детский фольклор — Nursery Rhymes. Были великолепные страницы знакомства со «Школой простой жизни» в предгорьях Уэльса — нечто вроде школы Рабиндраната Тагора в Индии. С детьми разных национальностей, разного воспитания, социального положения. С рыцарскими театральными превращениями в Ланселотов, Тристанов и королей Артуров.

Пришёл король шотландский,
Безжалостный к врагам,
Погнал он бедных пиктов
К скалистым берегам.

На вересковом поле,
На поле боевом
Лежал живой на мёртвом
И мёртвый — на живом.

Далее — абсолютно взрослое уже возвращение в Россию: Воронеж, Питер, Первая мировая. Добровольческие отряды содействия бесприютным, сирым, нищим. Сбор средств для голодающих поселенцев, беженцев. Скучивавшихся целыми коммунами-анклавами в пустующих полуразрушенных домах. Своим неутихаемым гулом напоминающих густые еврейские местечки Шолом-Алейхема…

Далее — становление большого русского советского писателя, редактора, издателя, мецената, наконец. Насколько слово «меценат» было уместно в Советском Союзе. Но то уже выходит, к сожалению, за рамки нашего небольшого повествования о начале начал… 

«Нужна была революция для того, чтобы читатель завёлся у нас в каждой железнодорожной сторожке, в любом сезонном бараке — всюду, где только есть дети». С. Маршак