Все записи
12:06  /  16.07.19

259просмотров

День памяти Вяч. Иванова

+T -
Поделиться:

70 лет назад, 16 июля 1949 года умер яркий представитель искусства Серебряного века, поэт-символист, философ, переводчик, драматург, литературный критик, доктор филологических наук, идеолог дионисийства Вячеслав Иванов.

In the heart’s last kingdom
Only the old are young…

Р. Уоррен

В бескрайней глубине вселенной сердца
Чем старше ты — тем ты моложе…

Вольный перевод И. Фунт

В эмиграции Бальмонт пил крепко. Находившегося под колпаком охранки даже в загранке, тоска по родине душила его постоянно.

После очередных выкрутасов его нередко вытаскивал из запоя Вяч. Иванов, живописуя потом домашним, — всегда с утончённым вкусом и юмором: — об их весёлых, в общем-то, похождениях.

Как, например, будучи в подпитии, Костика арестовала полиция — и надобно было пристроить провинившегося на исправработы. Попутно замечу, во Франции начала XX в. «административка» присуждалась исключительно по специальности.

Бальмонта спросили, мол, каким ремеслом владеешь? «Je sais faire des livres», — типа «я в основном по книгам», — ответил поэт. Посему его сопроводили в тёмный подвал переплётной мастерской. Где он несколько дней, вручную, помогал латать и переплетать объёмные кожаные фолианты.

Когда эту «печальную» байку случайно услышала впечатлительная дочка Ивановых Лидочка, она убежала в тёмную переднюю и, зарывшись в одежду под висящим сверху портретом в золочёной раме, заплакала: «Мне очень было жаль Бальмонта!» — подмечала она в мемуарах.

На упомянутой картине красовался философ Ницше. Вдоволь наслышавшаяся взрослых разговоров-пересудов о ницшевском сумасшествии, Лидочка частенько — втайне! — рыдала также и над грустной судьбой мятежного безумца: «распятого Диониса».

Хотя непосредственно «умопомешательство» философа Вяч. Иванов связывал, бесспорно, с пророческим озарением — таинственным «обретением прозрения» Ницше, видения бога. Явления священного знания об освобождении человечества от порока и обретения себя в Боге, по ту сторону добра и зла.

Что касаемо Бальмонта, он сторицей «отплатил» товарищу.

Как известно, после революции Иванов хлопотал о лечении за границей в связи с болезнью В. Ивановой. И вот, почти уже подписанная, — с гербовой печатью, — командировка вдруг отменяется!

Оказалось, что, когда Луначарский содействовал выезду Ивановых и заодно с ними Бальмонта, — то попросил лично ему дать честное слово: — что они, попав за рубеж, хотя бы год-два открыто не зафордыбачатся против Советской власти. Он за них ручался перед партией.

Оба они дали обещание.

Бальмонт, выехавший первым, — как только попал в Ревель, — сразу же резко и неоднозначно выступил с антисоветчиной. В результате чего командировку В. Иванова аннулировали.

Упразднена была и долгая дружба двух поэтов.

Пришелец, на башне притон я обрёл
С моею царицей — Сивиллой…

Иванов очень любил всех своих дорогих и неуёмных «прихожан».

Это и близорукий Верховский, великолепный С. Городецкий, отменный карикатурист к тому же.

А. Белый, почитатель игрушечных солдатиков. Немецкий поэт Гюнтер-«Гюгюс». Толстяк Аничков, не избежавший арестов за марксизм.

Любил весь им созданный «башенный театр» — от многочисленных детишек до мэтров Мейерхольда с Судейкиным. С блестящим актёрским составом: Кузминым, Княжниным, Пястом.

По количеству посетителей Башня уступала разве что популярнейшей в недалёком будущем «Бродячей собаке». Открытой 29-летним А. Толстым в канун 1912 года.

Правда, Иванов в то время был уже в Эстонии, на даче в Силламягах. Посреди довольно-таки представительной московской консорции. Где они рьяно, беззаботно и весело — аж до темноты — резались в городки с историком М. Гершензоном, профессором Д. Петрушевским, адвокатом Ордынским и др.

В тот же двенадцатый год неугомонный А. Толстой устроил весёлый журфикс — экспромт-эпиграмму на В. Иванова.

У кого от неосторожного обращения с огнём однажды «вспыхнула и сгорела борода»:

Огнём палил сердца доныне
И, строя огнестолпный храм,
Был Саламандрою Челлини
И не сгорал ни разу сам.

…Но как Самсон погиб от власа —
Твоя погибель крылась где?
Вокруг полуденного часа
В самосгоревшей бороде.

А дело было так… 

Вячеслав Иванович курил буквально не переставая. Употребляя аж до 80 папирос в день. Способствовали крайне «дымному» занятию и гости.

Комната, где они чаёвничали-уединялись (использовалось шуточное, но точное выражение «аудиенция», назначаемая визитёрам), словно потерянная шхуна плыла в густом табачном мареве: «…сквозит завеса меж землёй и лицом небес».

Однажды зимой Вяч. Иванович отправился в санях на высшие Раевские курсы. Где он читал дамам лекции по греческой литературе.

Решив по привычке закурить, зажёг огонь и спрятал его от ветра в спичечный коробок. Который внезапно «взорвался», быстро охватив пламенем бороду. Естественно, ничего не оставалось лучшего, чем поехать к цирюльнику, пропустив занятия. Курсистки так и не дождались препода.

С того момента бороды он больше не носил. В свою очередь, как бы произнесли сейчас: сенсационный мем «самосожжённая борода» пошёл гулять по городу-«мороку» в виде эпиграмм и анекдотов-присказок. Стал обсуждаем сродни запретному ломоносовскому «Гимну бороде» времён Елизаветы Петровны. Официально разрешённому к публикации столетие спустя. (Иванов сильно уважал метрические каноны стиха, заложенные Тредьяковским с Ломоносовым.)

Когда в твоих чертах
Мелькнёт, неуловимый,
Тот свет, что я зову,
Тот образ, что ловлю я, —
Мой страх, что наяву,
Как та, кого люблю я,
Истаешь ты…

Посвящение Верочке Ивановой

…Далее было венчание (1913) — в греческой православной церкви итальянского Ливорно. На том же месте, где на исходе девятнадцатого века он стоял рука в руку с почившей ныне «дерзкой реалисткой» Зиновьевой-Аннибал.

Переезд в Москву. «Старые-новые» друзья: Рачинский с окладистой седой бородой; прекрасная М. Морозова, в замечательном особняке коей устраивались всевозможные концептуальные собрания; князь Е. Трубецкой, С. Булгаков, Бердяев, Флоренский. Рождение сына Дмитрия. (От третьей жены Верочки — приёмной дочери от брака с Л. Зиновьевой-Аннибал.)

Прекратились, разумеется, нежданные наезды: «Гости неземные,// Чьи бесплотны пальцы,// Вам будить, скитальцы,// Голоса ночные!».

Чаще Иванов сам ходит гащивать. Воодушевлённый в 1910-е неославянофильскими чаяниями, интенсивно и продуктивно читает доклады в литературных салонах и религиозно-философских кружках. 

Вообще зимний сезон 1913—1914-го выдался чрезвычайно возбуждённым и не на шутку радостным.

Народ жадно предавался ликованию и пиршествам. Театры, концерты, танцы. Святочные балы.

В ту пору в заснеженной Москве бог весть откуда появляется сумеречный, почти по Лермонтову, странник — старик-призрак…

Как потом выяснилось, звали его доктор Любек. «Он был мистик и мистически одарён», — отмечал впоследствии Бердяев в «Самопознании».

Родом из Швеции, с пышной бородой, длинными волосами, странно одетого, его приняли во многих домах. Поразивший людей феноменальным своим вниманием, добротой, чуткостью и экстраординарной проницательностью, Любек рассказывал о тех, кого лицезрел впервые так, ровно досконально изучил их прошлое. Да и грядущее тоже.

Именно он напророчил смерть жены Вяч. Иванова. (Действительно, Вера умерла в 1920 от туберкулёза, — авт.) Именно он предрёк неведающему праздному и праздничному братству новогодних гуляк приближающийся ураган войны, вскоре пронёсшийся над Европой. России — одну из грандиознейших революций и позорный проигрыш в войне. Что только добавило какого-то диковато-бесшабашного энергетического фатума в веселье.

Было ли то интуитивным предчувствием, что идёт последний светлый и беспечный год? Или всем точно завязали глаза шёлковой вуалью, просвечивающей «мирьядами» рождественских огней? Теперь уже неважно.

Важно иное.

То, что начинался новый мир, новая эпоха, новое течение дней: качание «неумолимых весов» сущего. Новейшая и, к счастью, долгая история жизни и творчества Вячеслава Ивановича Иванова.