Все записи
10:44  /  17.07.19

358просмотров

Ко дню рождения Лавренёва

+T -
Поделиться:

17 июля 1891 года родился Б.А. Лавренёв. Писатель-маринист. Прошедший долгий путь от декаданса Серебряного века — к вершинам соцреализма.

 Лучшее облегчение боли в том, чтобы её выкричать. Гегель

«У каждой революции очень тяжёлая поступь, и её чугунные сапожища всегда давят без разбору правых и виноватых. Но у нашей революции поступь не только тяжкая, но ещё на редкость бессмысленно жестокая и неуклюжая. После смерти Владимира Ильича эту поступь направлял полупомешанный маньяк, азиатский сатрап, который согнул страну в бараний рог и перед которым ползали в страхе на карачках с полными штанами его соратнички, у которых не хватило мужества пресечь кровавую карусель. Дрожа за свои шкуры, они бросали в жертву злобе сумасшедшего сотни тысяч невинных». Из письма комбригу Д. Зуеву. 1957 г. 

Жизнь учила веслом и винтовкой,
Крепким ветром по плечам моим
Узловатой хлестала верёвкой,
Чтобы стал я спокойным и ловким,
Как железные гвозди — простым.
Н. Тихонов
 

Приступлю к заметке о Борисе Андреевиче Лавренёве с вопроса к вдумчивому и эрудированному читателю…

Немногие сегодня помнят старый фильм — ныне бы изрекли: неоспоримый блокбастер конца 1940 — начала 50-х гг. — «За тех, кто в море». По одноимённой пьесе Лавренёва, в бытность свою военкора ВМФ. (Морская тема, тема флота — «фишка» Лавренёва с первых его произведений: и литературных, и, кстати, живописных. Л. — превосходный художник.) Сценарий М. Котова.

Скажу честно. Я не нашёл автора слов к саундтреку фильма: «За тех, кто в море! За тех, кто в море! Кто с курса не собьётся никогда...». Не так это и важно сейчас, конечно. Однако неплохо бы было, раз уж пошёл подобный разговор, выяснить, чьи стихи. Самого Лавренёва либо какого-то стороннего сочинителя. По крайней мере, в общедоступных источниках это не уточняется. И в титрах не указано.

Песня как бы обрамляет киноленту громогласной героикой, мощью и эпической оркестровкой прекрасного советского композитора, ученика С. Прокофьева — Антониа Спадавеккиа. В аккурат после данной картины здравица «За тех, кто в море!» стала чрезвычайно популярной, крылатой. Ушла в народ. И без неё вряд ли обходились застолья и праздники, особенно послевоенной поры.

Не зря танцевальный «ремейк» песни «За тех, кто в море!» — авторства и в исполнении Андрея Макаревича с его «Машиной времени» — завоевал сердца предперестроечной молодёжи 1980-х годов — аж на десятилетие. Если не больше.

…Красивые люди — потомки героев лавренёвского «Разлома». Красивая любовь. Чудный актёрский состав: М. Жаров, Д. Павлов, Карнович-Валуа. П. Шпригфельд. Неизменный победный советский пафос, приправленный счастьем недавно отгремевшей великой Победы.

Само же кино повествует о боевых операциях в Баренцевом море конца войны: интрига развивается вокруг эмоциональной ссоры двух друзей, приведшей к реальному бедствию: гибели катера.

«За славой надо гнаться дерзко, упорно, смело! Уметь схватить за блестящие крылья и не отдать никому. Зато в славе — бессмертие. Я умираю. Имя моё живёт!» — Фильм построен на противопоставлении «личной» славы, личных амбиций — славе и помыслам всенародным, «нахимовским», — уточняли моряки. Напитан обращениями к русскому стиху, романсу, лермонтовской патетике дальних странствий. Ну и, как принято, спорами о принадлежности классовым ли, гуманистическим идеалам — что и кто по итогу выиграет бескомпромиссную битву за правду, место под солнцем, за любовь, наконец: надуманный пафос, офицерская партийная честь, человеческая доброта, мужская дружба?

Вышеупомянутый фильм затрагивает, повторюсь, период конца сороковых — начала пятидесятых. Лавренёв к тому времени — маститый прозаик, драматург, журналист.

Великую Отечественную он встретил на Балтике. Потом была эвакуация (по болезни) — Вятка, Ташкент. По выздоровлении, оставив семью в Москве, сразу же едет на Северный флот. Статьи регулярно появляются в «Известиях», «Труде», «Красной звезде», «Красном флоте» и др. Издано несколько сборников.

После войны Борис Андреевич осядет в столице, на улице Серафимовича. В доме, который Ю. Трифонов назовёт «Домом на набережной». Бо́льшую часть времени проводил в загородном посёлке Переделкино. Где дача выходит на чудную лесную просеку. Увитая плющом калитка, тихо покачивающиеся стволы сосен за окном…

Но у Бориса Андреевича, тем не менее, крайне интересен и творчески насыщен жизненный этап 1910—20-х гг. Этап становления, взросления, возмужания. И по-человечески, и в литературном отношении. 

«Смотрел широко раскрытыми глазами на ошеломлённую, красную секретаршу и трясущимися губами сказал шёпотом:

— Вон! Пошла вон… Сволочь!

— Вы с ума сошли, Василий Артемьевич? Как вы смеете?

Но уже в бешенстве подскочил Гулявин к столу, схватил графин и закричал на весь Совет:

— Вон… Сволочь… Убью». Из рассказа «Ветер» 

Именно так, по-пролетарски хлёстко, неприкрыто, предостерегал советскую власть Б. Лавренёв от несдержанности и хамства, — чтобы «бешенство» не стало вдруг визитной карточкой нового партийного руководства.

Будучи патриотом без экивоков, идейным, пытающимся утвердить в драматургических типажах характер политически цельный, общечеловеческой значимости, он, как писатель несомненно большой, не мог пройти мимо нестандартных выразительных решений, — пусть диаметрально противоречащих первоначальному замыслу. Это было и по-мужски, и творчески честно. Тем самым выйдя за временные рамки эстетических идеалов чрезмерного превозношения героики, патетики.

Так, одно из лучших произведений 1920-х гг. — баллада «Сорок первый» — задумана как рассказ о доблестном подвиге и гибели отряда комиссара Евсюкова.

Белоказачье окружение. Марш-бросок через Каракумы. Страшный морской шторм на Арале. Жуткая болезненная лихорадка. Полнейшая изоляция от жизни.

И тут, — в этих дьявольски суровых обстоятельствах — любовь единственной в отряде женщины к пленному белогвардейцу!

Между тем, трагический исход повествования предрешает всё-таки идеологическая полярность, несовместимость героев.

Отпрыска дворянского рода гвардии поручика — овевает смертельная тоска и боль за господское прошлое, порушенное мужицким хамьём. У круглой «рыбацкой сироты» красноармейца Марютки — возобладают мечты о светлом будущем без «кадетов поганых», к тому же в отказе от «бабьего образа жизни».

Невзирая на РАППовское давление «сверху», Лавренёв поднял над стихией идеологизма категории абстрактные, «вне-сущностные», — по-бердяевски: — возвышающиеся над превалирующим в стране социально-политическим взглядом: духовность-бездуховность, нравственность-безнравственность, интимная близость — душевная озлобленность. Ненависть. Бескомпромиссность. Смерть.

…«Против оказанной мне чести я не возражал и проходил в левых попутчиках десять лет, вплоть до мирной кончины РАППа. Проводив его труп на кладбище истории, я остался просто советским писателем. Это меня вполне устраивает», — обобщает он нэповские вехи.

Добавим, что, несмотря на отлично вырисованные любовь и страсть, «41-я» вражеская жертва Марютки становится в дальнейшем идеологически ведущим направлением в советском литературоведении. Дав толчок идее «непогрешимости» убийства во имя торжества большевизма. Дав толчок «литературной политизации» — чудовищному оправданию Смерти в нарушение божественной заповеди «Не убий!» — в осуществление гражданских ценностей социализма. Что, разумеется, тематически не ново. Это и «Овод» Войнич, и «Девяносто третий год» Гюго. Проспер Мериме, Анатоль Франс…

Торжество сей «непогрешимости» трагически и провидчески лицезрел Лавренёв. Что, к слову, метафизически подхватил и развил соратник-соцреалист К. Тренёв в прогремевшей чуть позднее «Любви Яровой». И что интересно, оба этих автора, — в будущем заслуженные «сталинские» лауреаты: — в двадцатых годах чутко уловили и описали, по сути, аморальность идеи, сделавшей их героев заложниками сугубо политической игры. Уничтожившей «естество их человеческой незаурядности» (М. Лазарева).

«Вся эта масса очень ловка и хитра, она чрезвычайно умело подделывается под общий партийный тон и влечёт за собой в партию мёртвый груз жён, дядей, тётей, своячениц и даже содержанок. Для чистки этого груза перерегистрация бессильна», — пишет Л. об опасных симптомах «перерожденческой» партийной болезни.

Далее, — в тридцатых-сороковых, — подобная «сверхконфликтность» будет уже невозможна… Вплоть до пресловутой сталинско-симоновской «теории бесконфликтности» 1950-х. Направленной на сглаживание классовых противоречий. Которую, есть мнения, защищал «поздний» Лавренёв.

«Что же я наделала… а… а?» — горько звучит раскаяние Марютки, убившей любимого. В отличие от коей тренёвская Любовь Яровая пережила предательство более стоически. Лишь со стоном закрыв глаза. Тут же продолжив выполнение очередного задания.

…Чтобы не быть неправильно понятым, во избежание чиновничьих «недоразумений» Лавренёв, — потомок знатного дворянского семейства, — лукаво отмечал в анкетах, дескать, среди его родственников не значились околоточные надзиратели, жандармские ротмистры, прокуроры военно-окружных судов и министры внутренних дел. А потому «особо вредных» влияний с их стороны он не испытывал.

Наоборот, родословная его полна персонажами, участвовавшими в политически важных и достославных событиях. Например, по материнской линии имелись полковники Стрелецкого приказа при Алексее Михайловиче, также думные дьяки, ведшие дипломатические переговоры с черкесами при Петре I. Также другие воинские люди. В том числе «упомянутый во 2-м томе «Крымской войны» академиком Тарле мой дед, командир Еникальской береговой батареи Ксаверий Цеханович», — пишет Лавренёв в автобиографии.

Волею судьбы воочию заставший несколько переломных этапов — от романтики бурной футуристической молодости до страшного реализма Великой Отечественной, — Борис Андреевич, в принципе, всегда поэтизируя революционное движение, не мог обойти стороной сугубо негативные грани пришедших к власти. Явив себя истинным летописцем непростого времени, — не подпав под навязчивую импульсивность идеологических штампов.

Да, лихая удаль, героизм, самопожертвование (матрос Гулявин в «Ветре»). Одномоментно скудость интеллекта, духовная неразвитость, вопиющие бескультурье и хамство, — переходящие в откровенную моральную распущенность.

Превосходно образованный, прошедший Первую мировую, Гражданскую войны, — эрудит, полигестер и полиглот, — Л. имел право молвить о том прямо и без прикрас. Он всегда опасался, как бы вместе с обломками империи не было выброшено за борт наследие мировой культуры, столь необходимое СССР: «Я привык ставить вопросы жёстко и твёрдо и не бояться говорить людям в лицо то, что нахожу нужным сказать… Я шесть лет подряд каждый день рисковал жизнью, поэтому риск сказать правду, когда я считаю это нужным, на мой взгляд, невелик и от листов календаря в зависимость мною не ставится».

Многое вывернулось наизнанку…

Поручик Говоруха из «Сорок первого» сокрушается: «Пришла революция. Верил в неё, как в невесту… А она… Я за своё офицерство ни одного солдата пальцем не тронул, а меня дезертиры на вокзале в Гомеле поймали, сорвали погоны, в лицо плевали, сортирной жижей вымазали. За что?». В романе «Синее и белое» есть сцена расстрела мичмана Соколовского, на которого толпа пялилась абсолютно равнодушно, но со «звериным любопытством» и жаждой крови. А в «Разломе» пьяная матросня швыряет в топку Алёшу Домбровского.