Все записи
12:35  /  19.07.19

324просмотра

Летний московский дождь

+T -
Поделиться:

Жуткий ливень… Еле добежал до какой-то кафешки, перепрыгнув через высокий (антиливневый?) порог. В голове играл «Летний дождь» Талькова.

Я стоял и отряхивался. Три гигантских панорамных окна. Почему-то вспомнился «Солярис» Тарковского: там тоже были солидные иллюминаторы по периметру.

Ливень — столбом. (Где-то я это уже слышал. У Пастернака? Ладно, пусть будет моей находкой.) Застекольные струи похожи на орган.

Что?!

Сквозь трепет чёрно-белой киноленты, сквозь исчезающую рябь воды: — подкатывает какой-то солидный (старинный!) экипаж.

В экипаже — господин в чёрном сукне. В чёрной шляпе с большими полями. Огромное количество седины — на этом сукне и вокруг лица…

Карета останавливается как раз напротив кафе. Господин не торопится вылазить — дождь…

Напряжённо всматриваюсь в изображение за окном — это Лев Толстой. Лев Толстой!

В ужасе оборачиваюсь, вздрогнув, — где я?

В какой-то затхлой тёмной рюмочной.

Из-за столов повскакивали студенты, бегут к окну, толкаются. Там — Толстой, рядом с ним Софья Андреевна. Публика в восторге.

Как, они живы?..

Боже, я сошёл с ума! Посетители нервно вытирают стёкла рукавами, чтобы лучше видеть небожителей.

Зрители-студиозусы, завсегдатаи кабака усиленно, — по воле бегущей, шуршащей пластмассовым запахом киноленты: — машут локтями.

На улице из-за угла появляются насквозь промокшие городовые. Лошадь щегольски взбрыкивает. И экипаж, резко рванув с третьей передачи, исчезает за поворотом.

Я оглядываюсь — все только и говорят-талдычут об увиденном секунду назад.

Одна дама близко от меня рассказывает девочке.

Может, дочке или внучке:

— Подумать только. А ведь я его видала раньше…

— Да? — смешно держится одним пальчиком за рукав женщины школьница: — А как это было?

— Знаешь, милочка. Давным-давно мы ехали с мамой в трамвае. И вдруг мама восторженно прошептала, что впереди сидящий мужчина — Толстой.

— А как она поняла? — спрашивает девочка.

— Не ведаю. Трамвай шёл по Кропоткина. Ну… Тогдашней Пречистинке. Вдруг Толстой поднялся — двинул на выход. И пока выбирался из трамвая, весь салон — стоял. Молча открыв рты. Будто обезумев от невыразимого счастья.

— Молча, — повторила она.

— Сам Толстой, — повторила девчушка...

P.S. Всё-таки пробил на антиплагиат насчёт «ливня столбом». Олеша, блин, оказался. Ну ничего нельзя придумать!

Вспомнилось, как жаловался друзьям Куприн. По поводу того, что всё, — что можно и нельзя: — уже написано проклятым стариком. Толстым.

И что писать после него уже больше нечего: смысла нет.