Все записи
19:05  /  2.09.19

215просмотров

Пьер де Ронсар. К 495-летнему юбилею

+T -
Поделиться:

В период с 1 по 11 сентября 1524 года родился французский поэт, руководитель поэтической группировки «Плеяда» и ближайший друг её участника Жоаншена дю Белле — Пьер де Ронсар.

Едва ли в истории мировой культуры можно назвать другое столь же великое, столь же богатое гениальными людьми столетие, как этот рубеж средневековья и нового времени — Ренессанс.

В 1545 году, в Париже, в коллеже Кокрэ, где преподают языки, поэзию, риторику и другие, как мы сказали бы в наше время, гуманитарные дисциплины, усердно учились два друга, ещё ранее, на школьной скамье образовавшие поэтическое содружество, названное «Бригадой». Позднее, лет через десять, они переименуют «Бригаду» в «Плеяду», намекая этим на знаменитую в древности группу александрийских поэтов III века.

Французская поэзия в ту пору не могла похвалиться ничем выдающимся, как и сам Париж шестнадцатого века, эта богатая и просвещённая столица южной Европы. В отношении быта сильно отстающая от некоторых северных городов.

Многими недостатками поразил бы вас Париж: никаких удобств, комфорта; узкие замусоренные вонючие улицы, иногда прорезанные канавами. В которых гниют отбросы и помои. Кое-где виднеются грязные ручейки, образовавшиеся от дождевой воды. А реже от какого-нибудь скудного подземного источника. Весной и осенью перебраться на другую сторону улицы можно только верхом на лошади.

Не лучше оборудованы дома и дворы. Канализации нет, колодцев очень мало. Из-за недостатка воды люди моются редко. Чтобы заглушить запах немытых тел, умащаются разными благовониями, а чтобы хоть как-нибудь спастись от паразитов, носят под платьями блоховики. Лучшей питьевой водой считалась в те времена вода из Сены. Микроскоп ещё не был изобретён, и люди не знали, что эта вода кишит микробами и является источником множества заразных болезней. Но хватит об ужасном…

Пока идёт дождь, выпьем-ка лучше вина во вполне приличном постоялом дворе, находящемся на скрещении трёх дорог, где останавливаются, чтобы вкусно поесть и расслабиться, а также дать отдых усталым коням — все, кто едет из Парижа или из южных провинций в Пуатье и обратно.

В большой комнате, за столом, уставленным разным блюдами, вместе с нами, мокрыми и продрогшими, горячо спорят двое молодых ещё совсем человека. Тут же входят и выходят какие-то люди, со двора доносится ржание коней и стук повозок, а иногда и сердитые бранные слова недовольного чем-то путешественника.

Со стороны усиленно взмахивающих руками юных собеседников слышатся возгласы: «Франция!», «вернуться к истокам!..», «зеркало души…», «предназначение». Возгласы перебивались вдруг мерными строфами стихов.

Паренёк, что помладше, постоянно переспрашивал старшего, как будто был глуховат. Интересно… вот только слышно не очень — народу, вообще-то, подвалило прилично — глянь, какая непогода!

Подсядем-ка поближе: 

...Братским преданный узам,
Мёртвый служит лишь музам,
Тем, которым служил,
Когда жил.

Там услышу, бледнея,
Гневный голос Алкея,
Сафо сладостных од
Плавный ход.

О, как счастлив живущий
Под блаженною кущей,
Собеседник певцам,
Мудрецам!

Только нежная лира
Гонит горести мира
И забвенье обид
Нам дарит.

— Послушай, Пьер, это замечательно! — восхищённо говорил тот, что постарше, скромный, застенчивый молодой человек болезненного вида.

— Что? — переспрашивал первый, приблизив ухо к другу.

— А ты знаешь, что Сафо, которую ты так любишь, спела однажды свою песню Солону, и того схватил ступор.

— Да? — удивился старший, вплотную подсев к соседу — в таверне стоял непрекращающийся гомон. Путники прибывали, подсаживаясь к большущему и длиннющему дубовому столу.

— Да-а… Это я у Сократа вычитал. Так вот. Солон попросил гетеру вновь спеть свою песню.

— Зачем?

Сосед усмехнулся:

— У Солона так же справились: «Зачем?» А он ответил: «Хочу выучить её и умереть». А Платон посвятил ей эпиграмму: «Девять считается муз, но их больше: ведь музою стала и лесбиянка Сафо. С нею их десять теперь».

Друзья зашлись смехом и продолжили своё небогатое пиршество, не лишённое предзнаменования. 

На пиру за полной чашей
Мне несносен гость бесчинный:
Охмелевший, затевает
Он и спор, и бой кровавый,
Мил мне скромный собеседник…
 

Хмельных молодых людей, громко декламирующих Анакреона, звали Пьер Ронсар и Жоаншен Дю Белле, они и были теми самыми усердными студентами коллежа Кокрэ и знаменитого в те годы лингвиста, филолога Жана Дара.

Учитель, раскрывая перед своими учениками красоту и богатство греческого языка, мужественность и энергию латыни, читал с ними и комментировал античных авторов, воспитывая их художественный вкус, преподавал начала эстетики — науки о прекрасном. Читал Петрарку, восхищаясь глубиной и своеобразием стихов великого поэта, сладостными звуками мелодической итальянской речи.

Скромному парижскому коллежу, ничем не отличавшемуся от других бесчисленных коллежей, разбросанных на горе Святой Женевьевы несказанно повезло — ему суждено было стать колыбелью новой французской поэзии!

Но вернёмся в тёплую таверну — подвыпившие друзья не скрывали уже своих эмоций:

— Стыдно французскому поэту писать стихи не по-французски! — волнуясь, говорил Ронсар, сидевший за столом у окна. — Разве французский язык не может быть таким же гибким, богатым и звучным, как латынь или греческий?

— Эти придворные рифмачи, — с обидой подхватывал его Дю Белле, — и эти университетские попугаи, мнящие себя великими учёными, оскорбляют национальное достоинство французов. Они говорят, что наш язык — это язык варваров, и он не способен выразить то, что могут выразить древние языки.

— Да! У французов может воссиять и свой Гомер, и свой Вергилий, нужно только приложить любовь и труд. Французский язык — это запущенный, но прекрасный сад. Надобно выполоть сорняки, и тогда он расцветёт с невиданной силой!..

Затем звучали неслыханной доселе мощи строки: 

Извечно Грецию венчает грек хвалой,
Испанец храбрый горд испанскою землёй,

Влюблён в Италию феррарец сладкогласный,
Но я, француз, пою о Франции прекрасной!

…Двумя Палладами любимая страна,
Рождает каждый век избранников она,

Средь них учёные, художники, поэты,
Чьи кудри лаврами нетленными одеты,

Вожди, чьей доблести бессмертье суждено:
Роланд и Шарлемань, Лотрек, Байард, Рено…

Беседа их затянулась далеко за полночь. Уже прокричали третьи петухи, уже совсем рассвело, и двор опять наполнился шумом и суетой, когда разгорячённые вином и спорами молодые люди легли в постель, чтобы передохнуть перед дальнейшей дорогой. Но спать они не могли. Перед ними теснились картины будущего.

Они уже знали, что не дипломатия, не юриспруденция составят содержание их жизни. Они сказали себе, что единственной их целью, единственной обетованной землёй, к которой они будут стремиться и которой непременно овладеют, должна быть Поэзия — светлое царство дочерей Феба, куда ведут их Анакреон и Гомер, Катулл и Овидий, великие поэты античного мира. Где с распростёртыми объятиями встретит их прославленный итальянец Петрарка, чьи сладостные строфы вот уже скоро два столетия чаруют образованное общество Европы. 

Обжорство, леность мысли, праздный пух
Погубят в людях доброе начало:
На свете добродетелей не стало,
И голосу природы смертный глух.

«…Мечтать о лавре? Мирту поклоняться?
От Философии протянешь ноги!» —
Стяжателей не умолкает хор.

С тобой, мой друг, не многим по дороге:
Тем паче должен ты стези держаться
Достойной, как держался до сих пор.