Все записи
14:53  /  8.09.19

463просмотра

Ко дню рождения Гамзатова

+T -
Поделиться:

8 сентября 1923 года родился Расул Гамзатов

Если выстрелишь в прошлое из пистолета, — оно ответит из пушки. Гамзатов

Как школьница после аборта,
пустой и притихший весь,
люблю тоскою аортовой
мою нерождённую вещь.

А. Вознесенский

Прежде чем начать заметку о Расуле Гамзатове, позвольте, ув. господа, перенестись в знаменитый переделкинский Дом творчества 1970-х гг. Там сегодня небывалое оживление. Приехали «на проверку» жёны к отдыхающей богеме. С ними — шумные непоседливые дети — проведать папочек. Кого-то — навестила родня: близкая, далёкая, не суть…

Вечереет… Мы идём по коридору с бывшими когда-то пушистыми толстой «лужёной» шерстью коврами. Приглушающими мягкий голос Новеллы Матвеевой под собственный незатейливый гитарный аккомпанемент. Ей нет и сорока. Она прекрасна и тонка. И публика крайне удивлена, как она может, и главное(!), обожает петь всем и всюду, всем и всюду... Куда ни глянь — Новелла поёт. То в чьей-то комнате, то запросто — в холле. Среди снующих мимо с апельсиновыми авоськами родственничков, приятелей и знакомых. 

Жар напрасный, гнев больной
Тоже фокус не смешной.
Не смешны: ни свист одышки,
ни походка старых дев…
(Над которой животишки
Надрывают старичишки,
На сто лет помолодев.)

Предваряет она эмоциональным вступлением блестящего «Фокусника»: 

Ах ты, фокусник, фокусник, чудак!
Ты чудесен, но хватит с нас чудес!
Перестань!
Мы поверили и так
В поросёнка, упавшего с небес.

Потом про шарманщика, про ветер, вежливо откашлявшись: «Простите». И опять за своё: песня за песней…

Вокруг артистки собрались в основном старички и старушки — умилённо слушают. Голос у Новеллы низкий, не очень бархатного тембра. А когда берёт более высокие ноты, то сопрано становится по-бабьи визгливым. Таким голосом на праздниках, подвыпив, с привизгом выводятся «Рябина» или «Хасбулат удалой». Но сама Новелла музыкальна чрезвычайно. Неплохо играет, поёт с экспрессией. Она чуть хрипит, постоянно откашливаясь и извиняясь: «Простите», — «Окраину», — услужливо подсказывают в ответ всё понимающие старушки.

Если подняться этажом выше — там неистово читает стихи ровесник Матеевой — Андрей Вознесенский. Впрочем, как читает — элементарно кричит! Впечатление столь сильное, — что нагнетет по-шекспировски холодные, веющие промозглой вьюгой, страсти. Затем внезапно снижает голос до трагического шёпота-хрипа. И снова, будто в трансе, выпрастывает в эфир полубредовые фразы. Малость подражая в манере Евтушенко. С той лишь разницей, что у Вознесенского этот драматический сюжет давления, нажима и мгновенных переходов на ледяной нежданный шёпот — доведён до чудовищного гротеска: 

Раскройтесь, гробы,
как складные ножи гиганта,
вы встаньте —
Сервантес, Борис Леонидович,
Браманте,
вы б их полюбили, теперь они тоже останки,
встаньте.
И Вы, Член Президиума Верховного Совета
товарищ Гамзатов,
встаньте,
погибло искусство, незаменимо это,
и это не менее важно,
чем речь
на торжественной дате,
встаньте.
Их гибель — судилище. Мы — арестанты.
Встаньте.

Тут же сидит восхищённый слепой фронтовик Асадов, — жадно впитывая молодые «непонятные» ему пока веяния. Очень уж они отличаются от его собственного видения мира — неискушённо-простого, приближенного к народным истокам-балладам.

После чего последний придёт к себе в номер и запишет Вознесенского по памяти на печатной машинке (а печатал он «вслепую» с бешеной скоростью!): 

Встаньте, дороги! Довольно лежать в асфальте!
Встаньте, гробы, как складные ножи. Встаньте!
Встаньте, Сервантес!
Борис Леонидович!
Данте!
Встаньте!
Встаньте!

И перепутав, и комично смешав строки разных стихотворений, настукивает: 

Член Президиума верховного Совета СССР
Товарищ Гамзатов,
Встаньте!
Погибло искусство!
Встаньте, бл*ди джаз-бандов!
Вспомните школьные бантики,
Встаньте!

Добавив для истории в дневник, что он, конечно, точно всех строк Вознесенского не запомнил. А только интуитивно «чувствовал внутренний протест». Ощущал какую-то нелепую спекуляцию на «каких-то наболевших темах». Так врывался в начале двадцатого столетия в литературу Маяковский. Спекулируя и кощунствуя, критикуя и хуля, непринятый и не понятый никем.

По лестнице на второй этаж медленно и степенно поднимается солидная пара — дама под руку с Гамзатовым.

— Нет, как ни крути, — спутница, полушёпотом: — А Одесса выдала-таки миру несколько десятков прославленных евреев!

— А слушайте анекдот, — невпопад, как обычно ёрничая, отвечает Гамзатов: — Женщина в троллейбусе кричит, что у неё украли деньги. Её спрашивают: «А где они лежали-то?» Она говорит, дескать, спрятала их под платьем. «Как же вы не почуяли, что вор лезет к вам туда?» — «Я чувствовала, — восклицает: — Только думала, он с другими намерениями…»

— Да вы пошляк, Расул Гамзатович, — густо рассмеявшись, пробасила дама.

Гамзатов, учтиво попрощавшись, покинул спутницу и тихонько постучался в одну из комнат.

Там сидел Рафаэль (друзья его звали Алькой) Шендерович (псевдоним А. Ревич), абхазский поэт Жора Гублия, упомянутый Асадов, ещё несколько полузнакомых взбудораженных писателей — и пили чачу. Гамзатов к ним с удовольствием присоединился. Тем более что Ревич с Расулом вместе грызли гранит наук в литинституте — на курс старше Асадова.

Разумеется, они тут же начали вспоминать студенческие годы. И в частности — занятия по фольклору. Преподом был пожилой тщедушный профессор Шамбинаго: «Глава исторической школы» — как он сам себя называл.

— Расул, — вежливо просит Раф, — а расскажи ребятам про зачёт по фольклору.

Аварец озорно хохотнул, тут же поменявшись в лице, — появилось что-то детское, доброе… Немолодой уже, рано поседевший, — напоминавший римского патриция своим орлиным круто изогнутым носом, — на секунду ушёл в себя.

Резко встал, как на экзамене, изображая студиозуса. [Вообще ёрничанье, до самобичевания, — укоренённая черта характера Р.Г., — авт.]:

— Я взял билет, чуть взглянул на задание и, понимая, мол, абсолютно ничего не знаю, не уходя на подготовку, тут же сказал: «Прафэссор, я ужэ падгатовылся. Былет мнэ понятен, — специально коверкая слова, начал рассказ Гамзатов.

[Добавим от себя, что русским языком Расул Гамзатович владел великолепно. И эти вот переходы на претенциозный суржик — были особенно смешны.]

— Ну, проф типа удивился: пожалуйста, голубчик, слушаю. Я отвечаю: «Дарагой прафэссор, только я плёхо по-русськи. Разрэшите мнэ гаварыт на радном, по-аварски. Так минэ лэгче». Шамбинаго смутился, но дал зелёный свет. Ну, тут я вдарил по-нашему, иногда лишь ввёртывая в родную речь сентенции по-русски. Говорю-говорю, бац: «кампазыция». Говорю-говорю, бац: «Даниил Заточник», «Пратапоп Аввакум». Или: «фолклорыстика». Шамбинаго только пялит глаза, слушая мою тарабарщину: «Илья Муромец, тра-та-та», «Салавэй-разбойник, тра-та-та».

Публика, рассевшаяся по кроватям, выпив по очередной, надрывает, по Матвеевой: от смеха «животишки»…

Гамзатов, на волне зрительского успеха, продолжает:

— Ну, Шамбинаго вытер пот: «Давайте, голубчик, зачётку. Кажется, вы материал учили. Ставлю вам четвёрку». Я вижу: проф поплыл, и совсем уж обнаглел: «Прастыте, прафэссор! Как же так — читвёрку? Я же великолэпно знаю матэриал! Я три ночи и четирэ дня сидэл и занимался! Стыхи пэрэстал писат!» Шамбинаго жалобно заскулил: «Дело в том, голубчик, я не очень хорошо понял, что вы излагали. Однако вы действительно тщательно вникли в предмет. Ладно, бог с вами».

— И нарисовал огромную пятёрку! — торжественно поднял рюмку Расул.

— За фольклористику! — дружно подхватил подвыпивший хор.

Присовокупим, что Гамзатов поры литинститута — абсолютно неспокойная, одновременно крайне оригинальная личность.

Так, он один только изъяснялся и писал по-аварски. Больше никто аварского не знал. Гребнев и Козловский (Р.Г. шуточно обзывал их Крепнёв и Казлобский) — переводили по подстрочникам. То есть соответственно красота, подоплёка, народная мудрость — терялись. Оставляя читателя практически с «придуманным» переводом.

[Хотя даже и эти чисто технические конструкции подстрочника — пронизаны поэзией. Например. «Дома — ночью — не покидала эта метафора, истинно бесконечная, побуждающая к домысливанию: зыбко покачивающаяся в невесомости колыбелька; человек — в бездонной заботе вездесущего материнского начала; человечество, выходит, всё ещё в детском состоянии, если сопоставлять его летоисчисление с хронографом Вселенной; коли оно юно — будьте заботливы…»]

Расул жутко расстраивался. Ему хотелось, чтобы его понимали. Хотелось разговаривать на родном языке.

Однажды он случайно обнаружил, что постовой милиционер у памятника Пушкину — аварец. Это было удачей…

И не беда, что постовой всего лишь с двумя классами образования. Порой, выпив со студиозусами, Расул шёл ночью в милицейскую будку и запоем читал товарищу «при исполнении» стихи.

Тот слушал со слезами на глазах, — забывая следить за порядком на дороге и штрафовать нарушителей. Расул же получил мощный стимул писать больше и больше. Все хвалят его подстрочники и переводы Гребнева с Козловским, а ему страсть как хочется почитать по-аварски — и он снова идёт к милиционеру.

На счастье, потом приехала родная душа Машидат Гаирбекова, и необходимость в служивом слушателе отпала.