Все записи
МОЙ ВЫБОР 11:55  /  17.09.19

279просмотров

Ко дню рождения Любови Воронковой

+T -
Поделиться:

Однажды Горький, рассказывая о знаменитой литературной группе начала 1920-х гг. «Серапионовы братья», утверждал, будто составившие её авторы при встрече друг с другом вместо приветствия восклицали: «Здравствуй, брат! Писать очень трудно…» — На что серапионовец Вениамин Каверин, возражая Горькому, оговаривался: «Признаться, я не помню, чтобы нам служил приветствием этот девиз. Наверное, это было не так. И всё-таки это было так».

Да, писать довольно тяжко. Писать талантливо вдвойне тяжелей. Творить для детей — втройне: «Книгу писать трудно, — признаётся Л. Воронкова. — Пока пишешь, думаешь: это — последнее твоё произведение, больше тебе ничего не написать, не хватит сил. Да и не вечно же жить в таком напряжении нервов и сердца! Но поставишь последнюю точку — и вдруг станет грустно расставаться с героями, к которым ты уже привык, и жизнь твоя кажется вдруг опустевшей…»

Маршак и Чуковский. Барто и Михалков. Житков и Гайдар. Осеева и Носов. Все они создали достаточно вещей и для старшего возраста, и для взрослых. Но именно «малышковые» книжки принесли этим прославленным именам наиболее блестящие успехи. Смотрите сами.

«Усатый полосатый», «Человек рассеянный» С. Я. Маршака на слуху и у нынешней детворы. А «Мойдодыр» и «Доктор Айболит» Корнея Чуковского? — без сомнения, по популярности опережают его филологически безупречные статьи, мемуары и переводы. Житковская «Почемучка» и гайдаровские «Чук и Гек» вполне соперничают по узнаваемости с их «взрослыми» произведениями.

В данном замечательном авторском ряду Любовь Фёдоровна Воронкова занимает особое, почётное место. 

«Утки на ферме запросто разговаривают у меня с ребятами. Лишь Корней не видит и не слышит того, что видят и слышат Лёня и Аринка. Лёня и Аринка могут повстречать Солнышко на лугу и поговорить с ним, могут играть с Выдрой, которая коварно их обманывает, они понимают Белку, птиц и даже Чучело, которое стоит на ферме, чтобы пугать ворон. Корней же только может смеяться над ними, а в Белку и Скворца — запустить камень. И считает, что это и есть самые умные поступки… Я старалась в этих сказах приблизить нашего читателя к природе, к тому прекрасному живому миру, который окружает нас и порой требует нашей помощи и защиты…» — говорит Любовь Фёдоровна, сверяя жизнь и поступки своих неугомонных юных героев с беспокойным бытием огромной страны, в коей герои эти учатся, работают, творят. Влюбляются и страдают. Веселятся и плачут.

Потому так естественно выглядят их незамысловатые, но честные стремления вырваться за рамки обыденности. Соорудить что-то особенное, интересное, нужное. Оттого так трогательно и непосредственно — без излишней педагогической навязчивости — смотрятся страницы воронковских повестей. Рассказывающие о молодых ребятах, впервые взятых на большие дела: будь то промысловая рыбалка либо посильное содействие колхозу в производственных перипетиях и трудовых буднях («Федя и Данилка»).

Фундамент идейной, сюжетной фабулы — в сложности, полифонизме характеров, яркой образности типажей — родители, учителя, друзья, рабочие-крестьяне.

Л. Воронкова по-театральному предвзято, с прищуром, — от драматичной серьёзности до комизма, — всматривается в семейные и будничные отношения описываемых героев.

Да, нелегко изобразить характер литературного персонажа, если он, скажем по-коммунистически: ещё и пятилетки на свете не прожил!

Но отнюдь, созданное Воронковой для совсем маленьких не только ёмко по содержанию, — при всей кажущейся простоте: — оно по-настоящему многоцветно. Супрематично, — изрекли бы упомянутые выше серапионовцы. Имея в виду объёмную малевичевскую густоту, палитру красок в «чёрно-белой» провинциальности изложения, насыщенную кинематографичность в деталях. Сейчас бы произнесли: эффект 3D.

В детсадовской «Недельке» (большая повесть для маленького слушателя, состоящая из семи коротких рассказов, — авт.) обрисовано, к примеру, засушливое лето.

Вроде бы бесхитростная картина. Но запоминается крепко: 

«В это лето стояла жара. Дождя уже давно не было. Лошадь бежала по белой, сухой дороге, и густая пыль поднималась у неё из-под копыт. Они выехали на поле. Пшеница сухо шелестела сухими колосьями.

— Дождя просит, — сказал отец. — Колос наливать нечем.

А дальше — картофельное поле. Борозды совсем побелели от солнца и от сухости. Картофельные кустики были низенькие и не могли расти больше. Некоторые набрали бутоны, хотели цвести, да силы не хватило. Так и замлели в сухой земле, под жарким солнцем.

— А картошка дождя просит? — спросил Ваня.

— Просит, очень просит! — ответил отец». 

Или из автобиографичной повести «Детство на окраине». Уже для более старших: 

«На улице, перед распахнутой дверью Лизкиной квартиры, толпилась кучка народу. Стояли мужчины в шлёпанцах на босу ногу, без пиджаков… Стояли женщины в поспешно накинутых на голову платках и шалях… Кто выскочил на улицу, бросив ужин, кто встал с постели… Как же пропустить такое развлечение?

Все молча, с любопытством смотрели на драку. Никто не вмешивался.

А сапожник, пьяный, растрёпанный, чёрный, страшный, что-то хрипло кричал, ругался и выпихивал жену из квартиры на улицу. Она сопротивлялась, хваталась за косяк; ей хотелось спрятаться от людей, забиться куда-нибудь в угол, чтобы её не видели. Но сапожник хватал её за длинные растрепавшиеся волосы и тащил на улицу, а она кричала и плакала…» 

Само собой разумеется, не обошла Л.Ф. и тягостную ратную тему: «Девочка из города», «Село Городище». Это и «детская» война, и послевоенная действительность сквозь призму детских глаз: неприкрытая правда жизни. И радость, и горе, и смерть. И главное — колоссальная народная доброта и щедрость, помогающие выстоять в лихие годины. Возвращающие надежду и веру в светлое будущее. Без снарядов и бомб. Без гнева, слёз и нескончаемых похорон.

Однако наряду с великолепными детскими книжками, многочисленными повестями и сказками («Старшая сестра», «Личное счастье», «Шурка», «Волшебный берег») Л. Ф. Воронкова запомнилась нам, бывшим советским школярам, роскошными историческими полотнами. Навеянными, конечно же, её феерично-душевной художественнической системой перевоплощений. Пришедшей из тёплого московского отрочества с улицы «Старая Божедомка» (Божий дом — по-старинному «кладбище».) Из отцовских колдовских чтений на ночь. С заветным куском хлеба, щедро посыпанного сахаром.

Реальность и вымысел. Забытое прошлое — актуальность, злободневность. От повседневности — в архаику древности. Клубок переплетения неизбежностей… К тому же приправленных превосходными иллюстрациями Игоря Ильинского. Помимо всевозможной русской классики оформлявшего стивенсовский «Остров сокровищ», «Робинзона Крузо» Дефо. Фенимора Купера, Майн Рида etc.