Все записи
МОЙ ВЫБОР 11:43  /  28.09.19

706просмотров

Ко дню рождения Цветаевой

+T -
Поделиться:

Сколько в трёх-, четырёхмерной Цветаевой было поэтов, сколько профилей? А прозаиков? А вообще людей, ликов, сюжетов? Образов… Любви, действующей в лицах. Ежели сравнить её с моим обожаемым (уж куда деваться) джаз-роком, то я бы пригласил на бэкграунд театрального представления её жизни — мультиполифонический «Кинг Кримсон» с легендарным Фриппом (жив-здоров, между прочим, 73 года).

Да, в Цветаевой немало мужских фиоритур. Полно пастернаковского, — заочного естественно: — «Наполеона». (Виделись они крайне редко и мельком. Несмотря на то что сына Мура она считала зачатым от Пастернака. Так уж витально вовлечена в марево неутолённых мифов. К тому же насчёт отцовства Мура более распространена версия с К. Родзевичем.)

Авантажность, взгляд свысока. Фантомная сократовская прозорливость чужих пределов. По-человечески робкая близорукость. Инопланетно-необычайная гордость: «Она пришла с другой планеты» (В. Сосинский).

С иной стороны, необъятный аскетизм, одновременно (не напоказ) — грустная женственность. Невыразимая ирония. Благородное (пере)подчинение неоспоримым, явственным мнемоническим приёмам, фактам. Навроде, скажем, ахматовского гения или гения Рембо́. Себя, вне сомнения, таковым не находя. Предпочитая жертвенность — надменности. Жалость — безразличию. Неизменное уважение и снисходительность — к побеждённому в бою врагу. [Ну, разве что в доэмигрантский период подвержена феерическим приступам самолюбования в моменты реально невыдуманного счастья.]

И как итог — полнейшее отщепенство, эскапизм. Отсутствие зрительской отзывчивости. Отсутствие сторонников, близких литературных соратников-друзей. Культивируя беззащитность и беззаботность. Умножая ошибки. Умножая — печаль: причудливую смесь мудрости и каприза. Где чувственная (поперву) привязанность — сию секунду оборачивается жёсткой ссорой.

Выискивая и вынимая самый больной нерв из повседневности, каждое своё произведение начинает с апогея эмоционального кипения. Уходя, точнее, уводя читателя всё выше и выше в… бездну меланхолии, одиночества и горя. И — непо́нятости. С головой бросаясь в ураган непрерывной, по-андреевски трагично-хмурой праздничности, праздности. Бешено-киммерийской радости — средь нескончаемых волн декадентско-акмеистического уныния. Прикрытого палой листвой увядающего серебряного века на «петербургском льду».

Будто мажорная импровизация на фоне минорного риффа. Что часто встречается в джазе. Что часто употребляет гигант-Мусоргский. Не зря же его «картинки с выставки» перепели-переиграли вездесущие рокеры — «Эмерсон, Лейк и Палмер» (в 1971-м): Мусоргский по-джазовому остр, скрупулёзен и неохватен. Так же как «неистовый» симфонист Модест (а в XX в. символист, стилист-импровизатор Скрябин) неистощима и противоречива — Цветаева. Пьющая благодать вобранных с детства эпох, наития стихий. Страдая и падая. Взрастая и восходя, вспыхивая вновь. (Подобно герою одного из вершинных произведений — «Поэмы Горы» — с упомянутым протагонистом Родзевичем.)

От дохристианской эры, протосимволов идеографических находок-нимбов, — через древнегреческих богинь: интерпретируя в лирике мысль Афины-Паллады, разум Зевса. К стареющей ненавистной ведьме-себе — нынешней. В ней переплелись отражения ликов античной культуры со следами громогласной нищеты ремизовского кочевника.

Увы, цветаевская палитра красок после 1922 г. начнёт мало-помалу потухать. Тлеть. И так будет тлеть до самого страшного конца. Невзирая ни на что оставив нам ощущение органума, эклектики (вплоть до полигамии, — почему нет?). И, как ни странно, жесточайшей самодисциплины и трезвомыслия: в труде и отдыхе, любви и разлуке. И смерти.

Кинув нам из глубины времён некое нарицательное понятие цветаевского парадокса: как можно не любя собственно жизни, по-гиппиусовски восхищённо любить любовь? Вернее: Любить Любовь — обязательно с заглавных букв: «Любовь! Любовь! И в судорогах, и в гробе…» — Синхронно избегая, не обращая внимания на земные несовершенства — «низость дней».

После лирического венца (и можно сказать, заключительной стадии) своего творчества — сборника «После России» (написанного в чешский период 1922—25 гг.) — Цветаева начинает повторяться. Извечная враждебность миру, злополучные романы — или романы невзгод-напа́стей. Центральной темой становится стремление уйти вовне, покинуть сущее, мирское: «…я завтра утром мёртвой встану». — И ежели Ахматова несколько раз умирала в стихах, то Цветаева не хочет уйти понарошку. А — только всерьёз.

Берлин. Встреча с мужем. Потом Чехия (до октября 1925). Совместно с долгожданным поэтическим уединением — пришли катастрофическая бедность, тяжкое скитание в поисках жилья. Буквально первобытный в своей утилитарности скарб, первобытно-пещерные условия обитания. 

Дно — оврага.
Ночь — корягой
Шарящая. Встряски хвой.

Клятв — не надо.
Ляг — и лягу.
Ты бродягой стал со мной.

Вместе с тем — пришёл вдохновенный восторг от пражских улиц, природы, застав, прокопчённых трудяг на заводских окраинах. Загорелых полуголых плотовщиков — сплавщиков корабельного леса. Ни чёрточкой, ни строкой не отразившихся в творчестве.

Разве что коснуться стихотворения «Пражский рыцарь», — но там чешское только название: «Бледно — лицый// Страж над плеском века…». Остальное — чистокровный русско-народный замес: — цыганский романс. Для передачи личных чувств. [Их ненависть — обоюдна. Как Чехия не замечала никому не известную беженку-оборванку, — равно и наизворот.]

Упоминание Чехии, Испании, Германии встречаются ещё в паре поздних вещей (1938—1939: лирическое «К Чехии», гневное «О слёзы на глазах»). Но там и вовсе уж — предсмертный звериный вой: «Отказываюсь — быть.// В Бедламе нелюдей.// Отказываюсь — жить.// С волками площадей». — Да и война в каждой строчке. Не до сантиментов.