Все записи
18:59  /  30.09.19

141просмотр

Ко дню рождения Сергеева-Ценского, старейшины русской советской литературы

+T -
Поделиться:

 Я и жуликов уважаю. Горький

«С темой Крымской войны я свыкся с младенческих лет. Помню, как меня, трёхлетнего, спросили: "А ну-ка, ты какие-нибудь города знаешь?" Я, живущий тогда в селе, ответил: "Тамбов, Москва, Севастополь..."» С.-Ценский

...Имеется интересное филологическое мнение о том, что кроме Александра Островского, скрупулёзно и до последней точки вынашивающего в голове намечающееся произведение, вторым таким же педантом был Сергеев-Ценский. Который выпрастывал, "изливал" готовый текст на бумагу уже безо всяких изменений и правок — сразу набело. Начисто.

Приучен же он к этому не чем иным, как живописью. Откуда, совсем юным, пришёл в литературу конца XIX в. Чтобы поэтической метафорой фильмировать, а проще: продолжить вытаскивать, выуживать из блоковской беспросветной "топи" помыслы яркие, светлые, свободолюбивые. Словно размашистым росчерком пера пройдя своей биографией три революции, четыре войны. Две трети века двадцатого. Века трагедий и великих побед. Разочарований и небывалых духовных взлётов. До сих пор питающих, напитывающих живительной влагой "опасных откровений" столетие следующее — и нас, и наших с тобою современников, дорогой читатель.

...В середине, как сейчас говорится, нулевых годов XX в., будучи проездом в Алуште, Куприн, "изящный формовщик слова и знаток пластики", разочарованно сетовал Сергею Николаевичу, мол, крымская полиция лишила его права проживания в севастопольской Балаклаве. (За участие в мятежных событиях 1905: обвинил в печати устроителей расправы над бунтовщиками.) Где он заделался пайщиком одной из рыбацких артелей и как назло прикупил давеча участок с виноградником. Дабы заняться садоводством, заказывать редкостные экзотические растения и т.д.

Он даже сочинил стишок по поводу "потерянного рая":

В Балаклаву, точно в щёлку,
В середине ноября
Я приехал втихомолку,
Но приехал зря.
Не успел кусок кефали
С баклажаном проглотить,
Как меня уж увидали
И мгновенно — фить...

Для самого Сергея Николаевича, отшельником обретающегося на алуштинской Орлиной горе, автора "Колокольчика", "Медузы", "Батеньки", визит столь масштабной личности (купринский "Поединок" гремел по стране в полную силу!) означал высокую честь. Означал ни больше ни меньше — признание: Куприн был первым из "живых" вещающих на всю Империю писателей, встреченных С.-Ц.

К тому же Александр Иванович представил Ценского своей жене, Марии Карловне (первая жена К., — авт.), — издателю и редактору журнала "Мир божий". Сделавшей последнему выгодное практическое и коммерческое предложение: составить единый сборник из уймы ранее опубликованных рассказов и повестей, рассеянных по различным изданиям.

Куприны также пригласили нелюдимого отшельника в Питер — поработать и познакомиться с бомондом. Кстати, уже тогда Ценский почувствовал холодок меж ними: Александр Иванович довольно часто раздражался и дерзил супруге. 

Их, двух русских сочинителей, сближало многое. 

И общее офицерское боевое прошлое. Страсть к путешествиям. Горячая любовь к крымской земле. Увлечение садоводством, цветами. Почтение к Толстому, восхищение Буниным, неизбывная скорбь по Чехову. Сближали даже фамилии — по названиям тамбовских рек: Купра́ и Цна, — имеющих отношение к родовым корням обоих. Ну и, конечно, общая бескрайняя любовь к Горькому, несомненному "рупору эпохи", "целому вулкану мыслей и образов". (В тот момент лечившемуся на Капри.)

Именно Горький и никто другой, его удивительнейшая биография, его изд-во "Знание" дали мощный толчок писательской братии, — разрозненной тогда неимоверной групповщинкой, — к более осознанному и детальному раскрытию мира "новых людей", мира новой техники, городской бедноты и цирковых артистов; профессиональных борцов, музыкантов, грузчиков и проституток; конюхов и пасечников, мира животных.

Есть и различия.

Куприн — художник из "созвездия Большого Максима" (бывало, раздражавший переменчивостью взглядов аж самого Горького) — центр столичного бомонда, неуёмный кутила. Шалманом нагоняющий вкруг себя волну прихлебателей, цыган с гитарами, шампанским и опереточных принцесс-певичек.

Сергеев-Ценский — человек скромный, воздержанный. К литературным попойкам, поэтическим возлияниям и заигрыванию с публикой относящийся очень осторожно. Несмотря на личную самокритичность, обычно гордо и твёрдо отстаивавший творческие, равно бытовые, повседневные правила и порядки.

Хотя согласимся, критика его поругивала за чрезмерную гоголевскую гирперболичность, ибсоновскую экзальтацию. Эпатаж. Некоторую изысканность и якобы отдалённость от народа. Называя иногда модернистом и панпсихистом — с его "Мертвецкой" со сторожем Панфилом, лишающим девственности вновь прибывающих в морг покойниц. Приписывая Ценскому мистическую теургию всеядного Бердяева. Невольно противополагая простодушного, милого, но глубоко несчастного купринского подпоручика Ромашова "порождению нового века": безапелляционному эгоисту, "живому трупу" поручику Бабаеву из одноимённого романа С.-Ценского. ...с безучастным лицом, "как старый циферблат со стёртыми цифрами и без стрелок". Что дало ход, дало начало неумирающему термину нулевых прошлого века — "бабаевщина".

Не чураясь воинствующего шопенгауэровского символизма и культа самоуглублённости, через плоскость факта, через необходимость и потребность "познать своих", плывя поперёк общепринятых течений, он штурмом, по-брусиловски продирался к чему-то более значительному, чем собственно реализм. К натурализму: "Грешен, — люблю я эквилибристику настроений, зарево метафор, скачку через препятствия обыденщины. Простоты не выношу", — пишет он о себе. Тем самым ввергая меня в аллюзии о схожем неприятии Булгаковым газетной "подёнщины". Но не суть.

Впрочем, добавим, социальную действительность с её протестом против повальной и всеобъемлющей буржуазной стандартизации он понимал прекрасно: "Старый порядок проходит, и терпеливость русского народа проходит, а что выйдет — неизвестно", — словно подтверждал мировосприятие Ценского Лев Толстой. 

С Горьким Сергей Николаевич не был тогда ещё знаком. Однако все свои труды, жизненные перипетии и тяготы он соотносил с горьковским гением, беспримерно ему доверяясь. Исподволь спрашивая у него совета и участия: "Ты сначала дослужись до человека... Человек — это чин, и выше всех чинов ангельских", — вторит он Алексею Максимовичу в "Лесной топи".

Так, вслед однажды произошедшему эксцессу, Ценский — с весёлым смехом — сразу же тепло вспомянёт Горького. И передаст тому незримый привет: развеселивший писателя эксцесс будто точь-в-точь срисован с горьковских страниц.

А дело было так... 

Сергей Николаевич ехал с Крыма на север. На Симферопольском вокзале, ночью, пришлось коротать несколько часов до московского поезда. В достаточно сумеречном зале ожидания первого класса единственная яркая лампочка висела, почитай, в самом углу. Под ней и пристроился Ценский с раскрытой газетёнкой, оставив пожитки на сидении. В зоне видимости, ряда через три.

Народу практически не было. Вскоре он и вовсе оказался в одиночестве.

Вдруг скрипнула дверь. В помещение ввалился человек ну явно не похожий на пассажира — цыган.

Нехотя, настороженно осмотрелся и — вот те на! — напрямик плюхнулся рядышком с вещами Ценского: чемоданом и портфелем с рукописью.

"Э, жох, — подумал Ценский. — Точно будет красть. — И, специально не двигаясь с места, начал вполглаза следить. То-то будет дальше: — Интересно".

Расстояние — шагов десять-пятнадцать. В принципе, надо быть очень расторопным и крайне наглым, чтобы попробовать умыкнуть что-либо прямо из-под хозяйского носа: "Нда-с, оказия"... — мерещится купринский оскал.

Так они наблюдали друг за другом. Ценский, ухмыляясь из-за распахнутой газеты. Цыган искоса и не шевелясь. Демонстративно скрестив на груди руки: дескать, накося, дядя, выкуси.

После пяти-семи минут молчаливого "противостояния" непрошеный гость тихо встал и вышел прочь. Так ничего и не своровав.

И только когда подошло время собираться к поезду, обнаружилось, что под скамейкой, увы, нету галош.

В действительности же, пока внимание С.-Ц. было сосредоточено исключительно на руках воришки, тот, упрямо глядя на визави, шарил ногами под диваном. Нащупал галоши. Каким-то невероятным образом, не шелохнувшись, обулся в них. И немедленно свалил.

"Вот почему я не слышал стука каблуков!" — отметил писатель слишком уж бесшумное исчезновение цыгана. И... громко расхохотался на всю ночную округу! Под гул вокзальных сводов.

Почти новая, недавно купленная обувка — сущий пустяк по сравнению с решительностью и смелостью проворного жулика. Вторя Горькому, Сергей Николаевич почувствовал себя в тот момент не то что не обворованным. А сверх того, обогащённым прекрасным жизненным опытом. Знанием. Столкновением с изнанкой бытия простых людей.