Все записи
МОЙ ВЫБОР 16:13  /  3.10.19

118просмотров

Non multa sed multum. К большому юбилею Ивана Никитина

+T -
Поделиться:

195 лет назад, 3 октября 1824 года родился Иван Никитин — русский воронежский поэт

Это крупный поэт. И я не понимаю, как его забывают. Его нельзя забывать. Л.Толстой

За пару прошедших веков мало что изменилось в судьбах творческих людей, писателей, поэтов.

Одинаково трудно стать услышанным. Так же обременительно прорваться ввысь, к недостижимым небесам почитания и успеха. Отчего приходится настороженно-сосредоточенно обретаться на острие общественной жизни, в гуще критическо-публицистических наслоений. На высоте современных знаний к тому же. Чтобы ваш художественнический нерв звучал в унисон обывательским надеждам, ощущениям, светлым чаяниям-мечтам. Горькой нелицеприятной правде.

Ещё труднее быть, по-бунински, просто «хорошим человеком». С отзывчивой душой и горячим чувством, безотчётно рвущимся из «глубины сердца». Ведь чтобы натуралистично обрисовать живых людей, заставить публику видеть и ощущать запахи живой природы и трепетание «лучших струн», надо самому быть весьма и весьма духовно сильным и горячим. В каком-то смысле несгибаемым. Твёрдым.

Надобно быть накрепко связанным со «своею почвой», землёй — миллионами природных нитей. И от этих божественных нитей-даров, телесных и платонических, делаться крепостью, форпостом прогрессивного искусства и литературной мысли. Несмотря на ужас бытовых неурядиц. Медленно, исподволь тебя убивающих. Сжигая плоть.

Таков крестьянский поэт Иван Никитин. Такой, чрезвычайно трагичной, но беспримерно насыщенной духовным ростом, была его недолгая жизнь: 37 пушкинских лет (1824—1861).

«Бурса проклятая измозжила у меня силу воли и научила меня пить», — жаловался выпускник Александро-Невской семинарии Н. Помяловский в письме однокашнику Н. Благовещенскому.

Помяловский, высеченный в пору обучения аж четыреста раз за нарушение господствующих там порядков, называл бурсу превосходным «адовоспитательным заведением». Которое, по его мнению, было страшнее ужасов тюрьмы Достоевского из «Мёртвого дома». 

Ох, знаком я с этой школой!
В ней не видно перемен:
Та ж наука — остов голый,
Пахнет ладаном от стен…
Никитин

Причём ежели «мёртвый дом» со всей документальной каторжанской философичностью и целостностью характеров вполне склонен к апофатике самоусовершенствования. То в бурсе схожих наклонностей не предвиделось и в помине. Духовное заведение с его тиранией, невежеством и нищетой — «одно из очень многих и притом из самых невинных явлений нашей повсеместной и всесторонней бедности и убогости», — отмечал Д. Писарев.

Между тем, странно то или нет, институт семинарии предстал обществу неким чудесным феноменом, выпустившим из острожных убогих стен мощнейшую когорту выдающихся бурсаков — деятелей отечественной науки и культуры.

Философы: Н. Г. Чернышевский, В. Д. Кудрявцев-Платонов, С. Н. Булгаков, С. С. Гогоцкий.

Историки: В. О. Ключевский, Е. Е. Голубинский, Н. Ф. Каптерев.

Писатели, критики, языковеды: Н. А. Добролюбов, М. А. Антонович, И. С. Никитин.

Учёные, педагоги: П. Ф. Каптерев, С. И. Миропольский.

Также первый лауреат нобелевки И. П. Павлов. Хирург Н. Бурденко. Художник В. Васнецов. Физик-изобретатель А. С. Попов и мн. другие.

В. Розанов говорил по этому поводу: «..между тем только семинаристы, почти только, и восприимчивы к тонкостям филологической культуры, как и могут справиться с её большими трудностями. (…) Духовенство даже в нищих семьях всё преимущественно культурно: оно имеет за собою десять поколений, которые плохо ли, хорошо ли, но учились, напрягали мозг, что-то усваивали, чего не делали ни предки журналиста, ни предки крестьянина или купца».

Иван Саввич Никитин, вдоль и поперёк изучив тюремный режим семинарии в период прохождения курса и имевший к нему явно враждебные пристрастия, — впрочем, вполне объяснимые «нехождением» в классы, грубостью и пьянством, — полноценно охарактеризовал духовную школу в знаменитом «Дневнике». Оказавшимся ценнейшим источником сведений об эпохе 40-х гг. XIX в., — пусть и художественно исполненным. Наряду со строго документальными отчётами, хранящимися в академических архивах. 

Знай — долби, как дятел, смело…
Жаль, работа нелегка:
Долбишь, долбишь, кончишь дело —
Плод не стоит червяка.

Несмотря на некоторые очевидные преувеличения студенческих тягот, сходных с особенностями английских public schools, первое своё стихотворение И. С. Никитин написал именно в воронежской бурсе. Там же глубоко проникся духом уважения и любви к печатному слову и сочинительству: посещал литературный кружок. Играл на гитаре, гуслях, обладая природным чувством ритма.

Там же зародилась у него мечта о собственной большой библиотеке, где обязательно будут Пушкин, Гоголь, Гёте и Шиллер в подлиннике, лучшие французские поэты и прозаики. А спартанские условия жизни и физические наказания, — право, куда ж без них, — воспитывали в учениках не что иное, как твёрдость духа и самообладание, умение и желание трудиться не покладая рук.

Рукописные внеурочные, да и урочные к тому же, журналы и дневники усердно кропали и вели многие. К чему ребят подвигал ценностный приоритет развитых, основательных суждений и способностей к анализу. К этому толкало, подталкивало стремление педагогов формировать мыслительные способности учащихся не посредством множества разнообразных знаний, а «посредством самостоятельной работы мысли над отвлечёнными вопросами богословского и философского характера» (П. Никольский).

«Однажды ученик делал деление и до того спутался, что никак не мог решить задачи. Стоит бедняжка у доски, лицо раскраснелось, по щекам текут слёзы, нос выпачкан мелом, руки и правая пола сюртука тоже в мелу. Алексей Степаныч злится, не приведи господи! «Ну, говорит, что ж ты!.., решай!..». И вдруг повернулся направо. «Богородицкий! как ты об этом думаешь?» Богородицкий вскочил со скамьи, вытянул руки по швам и, вспомнив, что в катехизисе есть подобный вопрос с надлежащим к нему ответом, громогласно и нараспев отвечал: «Я думаю и рассуждаю об этом так, как повелевает мать наша церковь». Мы все переглянулись, однако ж засмеяться никто не посмел. Алексей Степаныч плюнул ему в глаза и крикнул: “На колени!”» («Дневник семинариста»).