Все записи
14:32  /  13.10.19

280просмотров

К 120-летию Алексея Суркова

+T -
Поделиться:

120 лет назад, 13 октября 1899 года родился Алексей Александрович Сурков

Интересна история создания знаменитой «Землянки».

Стихи Сурков посвятил и послал своей жене Софье Кревс. Как впрочем, посвящал только ей одной всю свою любовную лирику. Однолюб. Хотя женщины вокруг него кружили стаями. Но это к слову…

Через некоторое время он случайно наткнулся на скорописные вирши в блокноте и отдал их композитору К. Листову, посетившему штабную редакцию газеты в поисках новых тем и сюжетов. Через неделю Листов вернулся и наиграл нехитрую мелодию на стихи Суркова. Попросив гитару у местного фотографа.

Спел песню. Вновь ушёл.

«Ну-ка, ну-ка, дай блокнотик, Лёша», — сказал фотограф, подхватив инструмент и на память исполнив-смузицировав «В землянке» отдыхающим бойцам. И ещё раз. Хм, хорош мотивчик. Так и пошло…

Вскоре песню — ноты с текстом и аккордами — опубликовала «Комсомолка». Её тут же запела вся страна, «от Севастополя до Ленинграда и Полярного»: 

Ты сейчас далеко-далеко.
Между нами снега и снега.
До тебя мне дойти нелегко,
А до смерти четыре шага.

Пой, гармоника, вьюге назло,
Заплутавшее счастье зови.
Мне в холодной землянке тепло
От моей негасимой любви.

То, что до смерти всего «четыре шага» впоследствии наделало шуму в политверхах аргументом деморализации, разоружения и упадничества. Песню даже запрещали, укорачивали. Вымарывая из неё эти злополучные «шаги». Хотя уж куда короче — 2 куплета, 2 припева! Но коварные цензоры требовали и требовали отодвинуть смерть подальше от окопа.

Правда, к тому моменту мелодия неумолимо звучала везде и отовсюду: в самодеятельности, на концертах. Изо всех радиоточек. Поэтому изменить что-либо оказалось невозможно. Даже всесильной цензуре. Не сумевшей-таки выкинуть слов из песни.

…Прошло время. Пожелтели ярлыки. Позабылись обиды, обидные определения, фразы той эпохи, раздававшиеся с диссидентских «застойных» кухонь в адрес А. Суркова: «гиена в сиропе», «партаппаратчик», «казённый поэт», «приближённый», «обличитель» (Пастернака), «подписант» (против Сахарова) и т.д.

Да, за свою преданность партии и стране Сурков «заработал» целую обойму, толстенную наградную колодку почётных званий и официальных должностей: депутат трёх Верховных советов; дважды лауреат, член Всемирного Совета Мира; рук. Союза писателей; член КПСС, большевик с 1918 года; Герой Соцтруда, орденоносец… Редактор, переводчик, преподаватель, подполковник СА, наконец.

Не нам судить.

Осталась припорошенная орудийной пылью беспощадная война и её солдаты-герои: матрос, пристреливший смертельно раненого друга; связист, зубами зажавший перебитый провод. Сапёр, наведя мост, взглянувший в небо, где «текли облака, — может быть, от родного колхоза». Разведчик, воскресший после расстрела. Пацан, распахнувший баян на бруствере окопа под нескончаемой свинчаткой пуль.

Осталось исполосанное прожекторами небо. Оплавленные стволы вражеских танков; наступающие полки русских, советских солдат в раздутых боем плащ-палатках:

И пехотинцы в грохоте орудий
Идут, не опуская головы.
Запомни их, товарищ! — Эти люди
Фашистов отогнали от Москвы.

Осталась знакомая каждому десятилетняя девчушка — с выбивающимися из-под шапки красными бантами, — выбегающая поутру за палисадник, по листопаду, в сестриных сапожках на босу ногу. Нетерпеливо переминаясь, поджидающая почтальона: «Дядя, а от папы нету?»

Стали в августе ночи длинны, темны,
Осень в стёкла стучит дождём.
Дочка шепчет: «Мама, дойдём до войны
И его домой приведём».

Осталась в памяти «Атлантида» детства А. Суркова — деревня Середнево Ярославской губернии, — потонувшая в волнах Рыбинского водохранилища: «Мир детства моего на дне морском исчез…». С некрасовским «погибающим за великое дело любви» крестьянством. С питерским отрочеством, похожим на «чёрную стоячую воду».

Осталась настоящая, славная жизнь достойного писателя и гражданина. Большого профессионала. Весёлого, крепкого, изобретательного, ответственного, мудрого. Накоротке знавшего и общавшегося с Горьким, Багрицким. Всегда находящегося в центре внимания. В центре искони непростого литературного круга подчёркнуто скрытых амбиций, антипатий и симпатий: просили издать — издавал; просили помочь — помогал, «пробивал», звонил.

Осталась неизгладимая вечная память о человеке, всеми фибрами души мечтавшем о народном счастье и только счастье. Пусть и коммунистическом, неважно. Такое было время. Такие оно ставило задачи. 

Это мы разбудили дремотные дали
И мечту отстояли упорством штыка.
Зря враги свирепеют. Они опоздали.
Коммунизм утверждён навсегда, на века!

И добавлю, ещё неизвестно, чьё счастье было и есть лучше, чище, надёжней — наше, капиталистическое — или его, Алексея Суркова, социалистическое. Советское. С накрепко сплетёнными символами «простого» и «великого». Словно серп и молот на Красном Знамени.