Все записи
12:12  /  15.10.19

230просмотров

К 210-летнему юбилею Кольцова

+T -
Поделиться:

210 лет назад, 15 октября 1809 года родился А.В. Кольцов. Великий «крестьянский» поэт, песнописец пушкинской поры.

Через всю жизнь пронёс А. Кольцов незабвенные события «тоскливой» юности — великую драму разбитого молодого сердца. Питающую в дальнейшем его творчество — прямо и опосредованно. Вылившись из трагедии сугубо личной в драму общесоциальную, «громадную и катастрофическую». Каковая, по определению Белинского, заставила Кольцова почувствовать себя уже не стихотворцем, слагающим размеренные строки с рифмами, без всякого содержания. Но поэтом, «стих которого сделался отзывом на призывы жизни…» 

Если встречусь с тобой
Иль увижу тебя, —
Что за трепет, за огнь
Разольётся в груди.

Если взглянешь, душа, —
Я горю и дрожу,
И бесчувствен и нем
Пред тобою стою!

А дело было так…

Он влюбился. Сильно и безотчётно. Влюбился в девушку-прислугу, дочь крепостной отцовской крестьянки. Причём оформлена «крепость» была на чужое имя, т. к. Кольцовы не имели дворянского чина. И хоть девочка-милашка Дуняша росла и воспитывалась вместе с дочерьми Василия Петровича Кольцова, — была им кровинкой родной, — хозяин не смог потерпеть близости отношений наследника и слуги. Господина и холопа.

Ничтоже сумняшеся отец, не терпевший «попереченья», просто взял и продал мать с дочерью в бескрайние донские степи.

Потрясённого горем Алексея свалила чёрная падучая: «Исчезнул сон: моим очам, моим разрушенным мечтам совсем иное показалось…».

Выздоровев, опустошённый хандрой, самозабвенно и долго скитался по Дону. Безутешно страдая и мучаясь, искал милую. Но увы…

Впоследствии горькая, словно полынь, любовь переросла в легенду. Легенда — в были-небылицы; те — в песни. Уйдя в народ. Глубоко и навсегда. С концовками как счастливыми, так и печальными — вроде того, что найденная наконец невеста умирает прямо на руках у жениха. Ошеломлённого долгожданным приобретением и внезапной потерей. 

И те ясныя
Очи стухнули,
Спит могильным сном
Красна девица!

Тяжелей горы,
Тёмней полночи,
Легла на сердце
Дума чёрная!

После того у Кольцова были романы, и довольно затяжные. Но любовь к Дуняше не «стухнула». Не закрыв и не исцелив рану сердца.

На развитие творчества А. Кольцова несомненно повлиял близкий друг, человек замечательный, одарённый от природы «счастливыми способностями» А. П. Серебрянский. Организовавший в конце 1820-х годов литературный кружок при Воронежской семинарии. И познакомивший Кольцова с местной литературной элитой: книготорговцем Кашкиным, близким к декабристам Сухачевым, — подарившим другу теоретический труд по стихосложению «Русская просодия». Имена и жанровые приёмы Ломоносова, Державина, Хераскова, Фонвизина, Карамзина, Жуковского, Крылова, в особенности карамзиниста Дмитриева стали основой поэтического вероисповедания Алексея Васильевича.

Позднее, в 30-е, сошёлся с воронежским губернатором, по совместительству литератором Д. Бегичевым, накоротке знавшем Грибоедова. Плюс, конечно же, книги, книги, книги... Из семинарской б-ки, от друзей и соратников-поэтов, семинарских профессоров: П. Ставрова, А. Вельяминова. 

Я познакомился со светом…
И, если бы… да в добрый час»!..
Готов остаться я у вас!
Готов чумаковать всё лето. —

— …слышатся пушкинские интонация, ритмика, ход. Взятые Кольцовым образцом художественного совершенства.

Однако, волею судьбы оставшись единственным сыном (остальные ребята умерли по младенчеству), Алексей в первую очередь — наследник кольцовского купеческого дела.

С одиннадцати лет занимается с отцом землепашеством, одновременно продажей хлеба. Т. е. от производства — к менеджменту: «Пашенку мы рано с сивкою распашем. Зёрнышку сготовим колыбель святую». Также — садоводством, лесозаготовками, овчиной, шерстью. То был целый сельскохозяйственно-промышленно-торговый круговорот. Конгломерат, так сказать.

Основное занятие Кольцовых — прасольство — ското-промышленные дела. 

Весело на пашне.
Ну! тащися, сивка!

«Прасол прежде всего лихой наездник. Он вечно на лошади, на лихом донском коне, который смело перепрыгивает через овраги, плетни и несётся вихрем в степях. Прасол такой же джигит, как казак, он на скаку хватает руками землю и бросает ею в деревенских красавиц… он не остановится ни перед каким барьером. Он и одет по-казацки — в черкеске и в широких шароварах, опоясан ременным поясом с серебряными украшениями, на голове у него барашковая шапка. У него и походка и фигура чисто казацкие: сутуловатый, он ходит увальнем, с перевалкой и как бы с вывернутыми ногами», — рассказывает воронежский краевед и биограф Кольцова М. Ф. де Пуле.

Однажды Алексей на всём скаку перелетел через голову окаянного коня. И с невероятною силой грохнулся оземь. Спасло на редкость крепкое здоровье и казацкая сноровка, джигитовка: «Ах, ты степь моя, степь моздокская…».

Большую часть времени приходилось жить со стадами, «среди природ»: 

Между возов огонь горит;
На тагане котёл висит;
Чумак раздетый, бородатый,
Поджавшись на ногах, сидит
И кашу с салом кипятит.

«Многие пьесы Кольцова отзываются впечатлениями, которые подарила ему степь» (Белинский). Первые стихи тоже пришли, «сошли» с небес в степи. Причём внезапно, «как током ударило»: «…Мне не спалось, я лежал и смотрел на небо. Вдруг у меня стали в голове слагаться стихи; до этого у меня постоянно вертелись отрывочные без связи рифмы, а тут приняли определённую форму. Я вскочил на ноги в каком-то лихорадочном состоянии; чтобы удостовериться, что это не сон, я прочёл свои стихи вслух. Странное я испытывал ощущение, прислушиваясь к своим стихам».

Отец был категорически против интеллигентских сыновних штучек. Оттого ничего не оставалось делать, как, по велению тайных струн, сочинять украдкой, вдохновенно и страстно. Приходилось внимательно вслушиваться и собирать народные песни и сказы в отдалённых от дома деревнях. На празднествах, играх и гулянках-хороводах. Чувствуя в стихах-песнях, называвшихся Кольцовым не иначе как «русскими песнями», будущую силу. Вынося вирши на внешний зрительский суд в обход и без ведома отца. Поначалу под псевдонимом. В нелёгком поэтическом призвании видя «вознаграждение за тяжкое горе своей жизни».

В семейном кругу подрастая человеком довольно замкнутым и угрюмым, — полностью раскрывался лишь в поле. С наслаждением вдыхая вольный воздух лесов и пастбищ: «Вблизи дороги столбовой ночует табор кочевой…». И ещё хорошо ему дышалось в кустодиевской деревне, на отдыхе, среди крестьянских сборищ: «Здесь-то прасольство явно сослужило нашей поэзии великую службу. Без него ни русской природы, ни русского народа наш поэт никогда и нигде так бы не узнал» (Н. Скатов).

И ежели сравнивать творчество Кольцова с художественническими образами, то, конечно, более точно тут подошёл бы современник, «аналог» Кольцова в живописи — А. Венецианов.