Все записи
17:47  /  6.11.19

16просмотров

Ко дню рождения Дмитрия Мамина-Сибиряка

+T -
Поделиться:

Русское общество не готово к демократической цивилизованной свободе. Александр III

1880—90е… Абсолютно всё подвергается ломке, перестройке. Абсолютно! (Подумалось, сотню лет спустя 1980—90-е в этом отношении — в плане невероятных перемен — тоже не «подвели». Но не суть…)

Роман как социально-психологический творческий акт — всецело перестаёт удовлетворять требованиям эпохи. Первым это понял Салтыков-Щедрин. Вторым, — скажу утрированно, — наверное, Толстой, не знаю. «Воскресение» — вершина социальной философии.

Семейственность, любовь, «ути-пути» — пустые звуки в изуверском «первомартовском» вихре 80-х. Напитанных распадом всех человеческих связей, звеньев, пристрастий и «атомов». Что ещё прозвучит позже у Иванова, Мережковских, Блока — в полную, полнейшую силу.

Любовь — ах, увольте, смешно же!! Салтыков мечтал о чём-то… морозном, что ли, рваном, продранном до изнеможения, сибирском. (Даром что в Вятке пожил.) О крутых страстях — о неизбежности горькой трагедии в финале пьесы.

Он и написал, сделал… попробовал, во всяком случае. «Современная идиллия», «Пошехонская старина» — непреложно эталон общественно-социализированного романа. Но…

Стилизация. Обывательщина. Не может без неё Салтыков. Ой, не может.  

Начальные строки исторической повести Мамина-Сибиряка «Охонины брови» следующие:

«В нижней клети усторожской судной избы сидели вместе башкир-перемётчик Аблай, слепец Брехун, беломестный казак Тимошка Белоус и дьячок из Служней слободы Прокопьевского монастыря Арефа. Попали они вместе благодаря большому судному делу, которое вершилось сейчас в Усторожье воеводой Полуектом Степанычем Чушкиным. А дело было не маленькое. Бунтовали крестьяне громадной монастырской вотчины. Узники прикованы были на один железный прут. Так их водили и на допрос к воеводе»...

С увертюры литературной партитуры читателя обвевает своеобразный колорит, особый аромат повествования. Мастерским подбором архаистических слов — «перемётчики», «беломестный казак», «судное дело». Особым характером имён — «Брехун», «Полуект Степаныч».

Скупыми выразительными деталями М.-С. будто изымает нас из нынешней жизни. Помещая совершенно в другую историческую атмосферу: в 3D-фильм XVIII в. с его неизъяснимой — волнующейся народной громадой.

Пред нами встаёт что-то суровое, шершавое, мохнатое. В тот же момент — могучее и грозное. А в этом стилистическом переходе: «…дело было не маленькое» — мнится особая картинность. Отпечатлевшая самый нрав и дух мышления восемнадцатого столетия.

Знакомясь с этим произведением впервые, без предубеждений, мы останавливаемся, будто васнецовские рыцари на распутье — остолбенев недвижно. Ровно перед брюлловским падением Помпеи — с каким-то восторженным, синхронно гнетущим (от происходящего в сюжетной канве) изумлением. Настолько мощным оказывается историческое воображение автора. Так велика по тому времени (1860—70-е гг.) острота его зрения. Так верны живописуемой действительности эмфатические краски М.-Сибиряка.

Будь эта повесть единственной — за неё одну он имел бы право признания крупнейшим творцом! Равно Серову, — после «Девочки с персиками» и «Девушки, освещённой солнцем», — гипотетически можно было ничего больше не рисовать. К счастью, М.-С. создал ещё много вещей, вошедших в фонд мировой классики.

И ежели уподоблять Мамина иным художникам, прошедшимся страстной волной стихии образов и звукоряда по массовым эпическим сценам, то это, несомненно, — Суриков в живописи. И Мусоргский — в музыке. Совместно, сообща — фразой, палитрой и оркестром — увековечивших в человеческой памяти шопенгауэровский конфликт воли и разума, бескрайнее уважение к правде — силе разбуженного гнева.

Известно, годы расцвета Д. Н. Мамина-Сибиряка — 1880-е и первая половина 90-х. 

Это было сложнейшее время, — скажем по-школьному: классового антагонизма. Характеризующееся с одной стороны — жесточайшей политической реакцией. С другой — пробуждением активности рабоче-крестьянских масс в преддверии появления на авансцене настоящих «гениев революции». Чьими плодами — в совокупности! — обычно пользуются «ничтожества», как изрекал в свою бытность Бисмарк.

Вообще Мамин-Сибиряк — превосходный объект именно что для советской критики, литературоведения и полемики.

Он обладал всеми качествами и чертами, столь любимыми властью. Что можно было лишний раз не переусердствовать, — а писать так, как есть на самом деле. Не приукрашивая и не оттеняя, — как это бесспорно практиковалось с Булгаковым или Л. Андреевым.

Он, очевидно, реалист, демократ. Борец за народные чаяния и помыслы. Он и обличитель капитализма, и сущности буржуазной машины.

Вполне поня́вший звериную подоплёку буржуазии, — он так и не смог разобраться в эволюционной потенции пролетариата: то есть обличая, не призывал; вскрывая, не предлагал альтернатив. Прямо елей на душу советских партийных бонз от литературы! — мол, писатель вроде бы и не отрицал исторической неотвратимости капитализма. В то же время очерчивал хищническую его суть.

В эту обличительную обойму, — приправленную щедростью красот русского Севера, широтой природы и великолепием уральских гор, — подстраивали многие его произведения. Отчего Мамин — крайне издаваем в СССР. По нему защищены сонмы диссертаций.

Потому как любимейшая (разрешённая) смысловая антиномия той поры: хоть и не революционер, беспартийный, — но главное, с народом!

И пускай в книгах у него никто особенно не борется с самодержавием — типологически подразумевалось:  подсознательно(!) все они как бы за революцию, не иначе. Что и поставило М.-С. в ряд стопроцентно санкционированных авторов для печатания. Навроде того как в СССР развёртывались безопасные и от того вдохновеннейшие дебаты вокруг Шолохова, Леонова, Панфёрова, Эренбурга, Шагинян и Олеши.

Что, в принципе, пошло только на руку читателю, — получившему в частную библиотеку отменную джеклондоновскую беллетристику: «Золото», «Приваловские миллионы», «Три конца».

В когорте современников — С.-Щедрин, Успенский, Короленко, Чехов — Мамин-Сибиряк представляется нам почти экзотическим персонажем.

Что ни говори, описываемый им Урал 1870—80-х гг. — это довольно замкнутая обособленная субстанция, удалённая от центра. С сохранившимися пережитками крепостничества. С остатками дореформенных устоев, варварским прикреплением рабочих. Низкой производительностью труда, отсталостью машинерии.

Техника — примитивная, ручная. (Речь идёт о горнодобывающих предприятиях.) Заработная плата — нижайшая, нищенская. Кругом сплошные монополии, чрезвычайное стеснение конкуренции. Время будто притормозило-остановилось в эпохе феодализма.

Одним словом, не было там ни разночинцев. Ни «нужной» идейной интеллигенции для должного созревания демократических маневров, — как сетовал позднее Ленин. Читавший, кстати, Мамина-Сибиряка, — блестяще отметившего в своих произведениях торжество соглашательства 80-х годов: смыкание вырождающегося народничества с буржуазными либералами. Съехавшими по рельсам бурной до той поры общественной деятельности к… филантропии. Сиречь к тем моментам культуры, культурной жизни, — лишь дозволенных Государем. А вскоре и вовсе переметнувшимися на сторону господствующего класса. Что было смерти подобно.