Все записи
15:39  /  8.11.19

575просмотров

Back in the USSR. Ко дню рождения Хлебникова

+T -
Поделиться:

9 ноября 1885 года родился Велимир Хлебников, естествоиспытатель духа, поэзо-учёной, гений бесконечных перспектив. 

Знаете, дорогой читатель, какие строки повлияли на юного тщедушного меня, рвущего на заре взрослой жизни корни волос из «лукавой хари» неповоротливого бытия. Меня, сражающегося-горящего «в гневе, в яри, под визг верховный колеса» за место под солнцем:

Гражданки и граждане
Меня-государства
Тысячеоконных кудрей толпились у окон.
Ольги и Игори,
Не по заказу
Радуясь солнцу, смотрели сквозь кожу.
Пала темница рубашки!
А я просто снял рубашку,
Дал солнце народам Меня!
Голый стоял около моря…

«Ольги и Игори…» — вот что сразило тогда! Рядом находилась в тот момент милая девочка Ольга…

Не князь и не княгиня, мы весело рожали с ней детей, как в хлебниковских реминисценциях Киевской Руси делали древние «тысячеоконники». И так же в «толпах загара» радовались морю, «смотрели сквозь кожу», чувствуя друг в друге абсолютное единение и свободу безмерного счастья. Овеществляя себя с «осью вращения» сущего, не менее. Готовые стать частью скорой скорбной «мировой молнии» надвигающихся преобразований. Но это личное… И об этом напишу когда-нибудь роман.

Середина — конец 80-х годов двадцатого столетия, — слом эпох, — отметились, как пели битлы, возвратом в СССР многих полузабытых, утраченных и попросту запрещённых имён из сферы культуры и искусства — отечественных и зарубежных. Серебряный век, писатели-эмигранты, андеграунд, советское подполье, западный модерн. Кафка, Бердяев, Маркес, Платонов, Гроссман, Пригов. Не счесть. На прилавки вернулись реинкарнированные Бунин, Бродский, Хлебников, — особенно потрясший.

Невзирая на далеко не литературную деятельность, невзирая на вечный бег, — сияя на ходу молодыми лопастями, как «снежными снопами», — занимаясь воспитанием и подъёмом первых отпрысков, судорожным поиском денег и смысла жизни, — притормозить-призадуматься меня заставил-таки Хлебников и никто другой. Встать как вкопанный и… воззреть-взметнуться ввысь. В поисках лестницы разумеется. (Удивлю наверно кого-нибудь, но Хлебников ассоциировался тогда сLed Zeppelin.)

И, задрав кверху нос, продираясь вглубь галактик, отрезать по-хлебниковски, — любившим, кстати, декламируя стихи, иронично оборвать чтение на полуслове: «Ну и так далее…». (Его сарказм переходил порой в бурлеск. До срыва от высоко к низкому — и наоборот: «Она раздумывала: прилично ли нагой явиться к незнакомому мужчине».)

Слишком всё было схоже меж этими: потухающими советскими — и теми: меркнувшими имперскими — хлебниковскими небесами.

Взрывное предвестие нового, неизвестного. Небывалый подъём массового самосознания. Свет чудесных и неизбывных до сего часа «трепетных лучей» надежд — эсхатологического Предчувствия.

И тот язык, неслыханный доселе. И те метафоры-сентенции, невыразимые, непредсказуемые, непересказываемые, — а только лишь контурируемые, узнаваемые иератическим взглядом к нему причастных. Ощущение Голгофы. Которая у каждого своя… Ощущения Поэзии с большой буквы, которые тоже у каждого свои.

И то была последняя инкарнация Хлебникова. Навсегда. До скончания Космоса: «…вдруг я поверил навеки, что предначертано там». 

…Дети росли странные, дикие,
Безвольные, как дитя,
Вольные на всё,
Ничего не хотя.
Художники, писатели,
Изобретатели.

В. Хлебников о семье
 

«Часто сетуют на сочинителя за то, что его сочинение не довольно понятно; но есть творение, которое всех других непостижимее, — вселенная», — в точку попал В. Одоевский в 1840-х гг., словно пророча появление в будущем властителя «хребтов вселенной, понимающих века», — Велимира Хлебникова.

Бунтаря, одновременно примирителя. Сиротливо замкнутого певца невысказанных снов, грёз — одновременно, сейчас бы произнесли: мультиинструменталиста, мультиполифониста. Неловкого и беспомощного в повседневности — принципиально твёрдого, даже жёсткого в вопросах взаимоотношений литературы и действительности. Затронутого выше Одоевского, к слову, почитавшего и обожавшего за страсть к наукам и искусству:

«…работая целыми днями над изысканием чисел в Публичной библиотеке, Хлебников забывал есть и пить и возвращался измученный, серый от усталости и голода, в глубокой сосредоточенности. Его с трудом можно было оторвать от вычислений и засадить за стол», — вспоминает М. Матюшин. 

Конечно же, Хлебников не совсем подходит под стандартное определение «классика русской литературы». В отличие, скажем, от его духовного близнеца и предвестника Тютчева. За коим он трепетно следовал и с которым, заочно, яростно спорил всю жизнь, не соглашаясь, противостоя: «Ночь смотрится, как Тютчев, замерное безмерным полня» или «..о, Тютчев туч». В этом отношении последнему значительно «повезло» — тут и биографическая близость к гениям XVIII в., и знакомство с Пушкиным, Шеллингом, Гейне, окружением Белинского. Может статься, некая поколенческая зависть не давала покою заунывному «вечернему страннику», изгою и провидцу, предрекшему 1917-й? «Цари отреклись. Кобылица свободы!»…

Хотя академической ясности и фольклорной простоты у Х. никто не отнимал. Правда, вселенную неприятия и непонимания он прорубил всё-таки вещами невероятно «загадочной сложности и прямо-таки мучительной темноты» (Р. Дуганов).

Изобретатель инновационных методов, наиболее разрешающих «поэтическую задачу», — да. Творец особого бога, особой веры и «особого устава» — да. Человек, соединивший буйство непокорных строф с буйством природы — да, да, да.

Со студенчества будучи многообещающим натуралистом, Х. связал неимоверное разнообразие стилистик, противоречивых, сумбурных, самобытных, — в единую метеорологическую карту полноты окружающего нас мира и… социальной погоды в обществе. Получив общественный диагноз «испытателя». И собственный — «изобретателя».

Напитанный интертекстом, точнее даже, интеробразом, выходящим за рамки «мысленного изваяния», — где пушкинская избушка на курьих ножках превращается во «врематую избушку» со старушонкой в «кичке вечности», — Хлебников до невероятных пределов расширяет границы непосредственно самого произведения. Авторски иллюминированного, эксплицированного в реальность «бесконечное число раз».