Все записи
15:08  /  9.11.19

418просмотров

Ко дню рождения Тургенева

+T -
Поделиться:

Каждый из нас «виноват уже тем, что живёт» — умирая, мы перестаём быть смертными и, возможно, обретаем счастье, недополученное при жизни, ибо «всё, что есть, не могло бы быть, не будь оно бесконечным» (Гёте).

Но увы, не каждый из нас оставляет потомкам светлую неувядающую, «бесконечную» память:

«Смерть, как рыбак, который поймал рыбу в свою сеть и оставил её на время в воде: рыба ещё плавает, но сеть на ней, и рыбак выхватит её — когда захочет. …я могу только сочувствовать красоте жизни — жить самому мне уже нельзя. Тёмный покров упал на меня и обвил меня: не стряхнуть мне его с плеч долой. Стараюсь, однако, не пускать эту копоть в то, что я делаю, а то кому это будет нужно?» [Цитата скомпилирована из тургеневских «Накануне» и переписки с П. Анненковым, — авт.

Его томил недуг.
Щедушный зной печей…
Фет

Et de tristesse couronnée
La terre entre dans son sommeil…

Cette phrase de ľ «Automne» de Gounod me chante dans la tête depuis le commencement de cette lettre; son «Automne» est adorable. Je me sens tout pénétré d'attendrissement, il faut s'y arracher, car à quoi bon?

[«И, увенчанная грустью, земля погружается в сон… Эта фраза из «Осени» Гуно звучит у меня в ушах с самого начала этого письма; его «Осень» великолепна. Я чувствую, что весь охвачен умилением, но надо оторваться от него — к чему это?» (фр.) Из письма к П.Виардо, 1852 г.]

В то утро, когда Тургенев дописывал предсмертную свою «Клару Милич», вспоминал И. Ф. Анненский, в окно, верно, смотрела осень, южная, может быть золотая, но всё же осень, и притом последняя, — и Тургенев это чувствовал. — В цветах, но уже осужденная; ещё обаятельная, но уже без зноя... Ещё не смерть, но уже мечта, которая о ней знает и которую она застит, — эта осень и была его последней повестью: то серой, то розовой, ещё старательно-чёткой и в мягких, но уже застывших контурах.

«О нет, это был не зоркий охотник, и не чуткий собеседник, и не рассказчик, которому иногда в импровизированной смене собственных слов открывается намёк на запечатлённую сущность явления или новая перспектива, — это был даже не одинокий холостяк, перебирающий у камина жёлтую тетрадь, — эти новые чёрточки тургеневского реализма внёс в повесть больной, который уже свыкся со своей бессменной болью, и если и не может переносить этого ужаса, как героиня «Живых мощей» (Лукерья из «Записок»), чуть что не с благодарностью, — зато способен оживить их интересом художника, а порой даже юмором терпеливой старости».

«Ещё немного, — писал Тургенев, — и я даже сам не буду желать выходить из этой неподвижности, которая не мешает мне ни работать, ни спать… Но, повторяю, я нисколько не унываю. Пока я не отказался от всякой надежды, было хуже, а теперь ничего. Мне 64 года, пожил в своё удовольствие, а теперь надо и честь знать. И работать теперь могу, — именно с тех пор, как я бросил всякие думы о будущем».

«Как дуновение или звук, отражённые гладкой поверхностью, снова несутся туда откуда исходят, так и поток красоты снова возвращается в красавца через глаза, то есть тем путём, которым ему свойственно проникать в душу, теперь уже окрылённую, ибо он орошает проходы перьев, питает рост крыльев и наполняет любовью душу любимого» (Платон). — Тургенев вкладывает неистребимое желание продолжать жить, оставаться на плаву любым путём в образ героя «Клары» Якова Аратова, представляемым чем-то вроде Фауста, только забывшего помолодеть.

Автор понимал, что, как ни сторонись тёмных сил, соблазнитель всё равно, когда ему вздумается, утащит алчными крючьями смерти в преисподнюю. Аратов-Тургенев не герой, а только жертва. И даже не та искупительная жертва, которую жгут на костре, чтобы её дыму — душе — улыбались боги. А та, которая попадает в огонь случайно или, скорей, инстинктивно. Втянутая туда неотразимым блеском огня. И сгорает дотла на костре неугодною богам и ненужною даже самому огню.

Аратов-Тургенев — это Ромео, которому Джульетта передала в поцелуе моровую язву...

«Тургенев хотел уверить нас, что Аратов боролся с любовью, и что эта любовь в конце концов его одолела и заставила себя испытать — это не та сладкая мука, которая только похожа на болезнь, и от которой излечивают поцелуи, это не та болезнь, которая прививается юноше, как оспа ребенку, не та, которую Платон заставлял струиться с прекрасных плеч юноши и из его глаз в раненное ими сердце, — а та, которая в сырой вечер подкарауливает старость, с распухшими ногами и в бархатных сапогах, и любит вместе с нею часами смотреть на цветы обоев и клетки байкового одеяла» (Анненский).

Тургенев боялся смерти, не верил в неё, обходил бессмысленно мистическую её сущность стороной, боязливо и со страхом, привитым в детстве жестокими побоями матери и далее, в юности, когда предлагал матросу десять тысяч за своё спасение с пылающего пожаром парохода «Николай I».

На котором уезжал из Петербурга за границу:

— Не хочу умирать! Спасите!!

Криков о помощи не забыли Ваньке во всю долгую, славную его жизнь. Матрос тогда не спас.

Спасся Ваня сам, благодаря тому, что пожар начался недалеко от мекленбургского берега — германской окраины. Капитан направил пароход к суше, и он успел сесть на мель вовремя — старики, мамаши, нянюшки с колясками и детьми попрыгали в шлюпки и мелкую воду, промокли, иззябли, наволновались, но трагедии не произошло… — на Тургенева же пала некая неиссякаемая тень.

«А ты думал, это всё комедией кончится? Нет, это трагедия, трагедия!» — С «Кларой Милич» в музыку тургеневского творчества вошла, уже ненадолго, новая и какая-то звенящая нота — это была нота физического страдания.

Тургенев написал повесть в Буживале (октябрь 1882 г.). А меньше чем через год после этого учёный-ботаник, ректор Петербургского университета А. Н. Бекетов в распушённых сединах говорил над его могилой речь о давно погасших звёздах. «…и слова его падали старчески-медленно, а рядом также медленно падали с дрожащих веток жёлтые листья» (Анненский).