Все записи
16:28  /  10.11.19

171просмотр

«Васька Розанов в стихах». К 125-летию Жоржа Иванова

+T -
Поделиться:

1930 г. Рождается мифологический «Третий Рим», впоследствии не оконченный. Пишутся многочисленные новеллы и рассказы.

Сборник «Розы» разом ставит его на первую ступень поэтического мастерства.

«Сгоревшее, перегоревшее сердце — вот что хотелось бы сказать о теперешних стихах Георгия Иванова», — отмечает книгу Адамович. Явственно видя трагически неизбывную ностальгию по утерянному раю. Видя экзистенциальную, висельную пустоту «утверждения Ничего» (Бицилли): 

Хорошо — что никого,
Хорошо — что ничего,
Так черно и так мертво…


— ищет лирический персонаж Иванова последнюю — космическую — свободу-карму. «…каковую даёт разделённая с богооставленным миром участь» (М. Лопачёва).

Ищет метафизический, поливалентный толстовский выход-травести из катавасии проекций кладбищенских галлюцинаций.

И вновь, от невыносимой накипевшей злости, сводящей с ума: к «поборникам свободы», «ревнителям ярма», «хамью и джентльменам», — не прочь бы умереть: 

Завидую тебе: перед тобою дверь
Распахнута в восторг развоплощенья.

Но, несмотря на катарсические сны наяву, — в «ящик играть» совсем не хочется.

И надо снова жить при наступлении нового дня. И писать… «записывать по памяти», «сводить счёты». Одномоментно целенаправленно пропуская природные характеристики героев — цвет волос, форму глаз, осанку, оттенки голоса — в пользу фактуры ткани и фасона пиджачка на шёлковой подкладке.

В 1938-м Париж взрывается от парадоксальности «Распада атома» — «грязи, порнографии, непристойности», некропедофилии и ставрогинского садизма.

Запретных, в общем-то, доселе тем. От могильного заговора молчания в печати и злости-неприятия Набокова с Ходасевичем — до «Литературы с кокаином» А. Бема с констатацией ивановской попытки «сказать последнее, договорить до конца то, что таится в самой глубине подсознания».

Мережковский же и вовсе назвал поэму «гениальной». Обозначив в тексте глубину трагедии души, тоскующей по Высшему. Трагедии, не глядя на приравнивание «метафизического онанизма к реальному», модифицирующей эту тоску — русский миф, — в виде глобального сознания невозможности воплощения красоты в земном агонизирующем бытии. Пропитанном и пахнущем рвотой, мочой и кровью, — в основополагающую утопию об «анти-ивановской» красоте — глубинной сущности мира и «преображающей силе бытия».

1950-е гг. На фоне критических референций — декадент, «про́клятый» поэт, ничтожный эпигон.

«Васька Розанов в стихах» — он в полной мере нравоописатель-модернист. Новатор. Синхронно — изысканнейший лирик. Выносящий места силы и болевые центры в сферу неведомого. В мире же людей и машин восславляя закономерность… случая.

В СССР в ту пору ивановское стенающее: «Над розовым морем вставала луна. Во льду зеленела бутылка вина…» — в исполнении А. Вертинского звучало с невероятного множества эстрад…

Что только раззадоривало враждебность совцензоров. Пригибая и морально принижая популярнейшего певца ушедшей эпохи, недавно вернувшегося из «визжащих гудками» и огнями заграничных странствий. Покаявшегося и «как бы» прощённого великим кормчим.

Послевоенный Г. Иванов, пишущий в эти годы лучшие стихи, — со свойственным ему блеском антиномий, двойственности суждений, нескончаемых «наоборотов», также интертекстуальности (с вплетением «достоевщинки», бурлеска), точнее, центонизации: — создаёт сам из себя, своего психотипа, фигуры некий миф саморазрушения. Сотканный из нищеты, болезней и алкоголя.

Одновременно не выходя из роли Иванова-«Баронессы» — «на синем белая полоска, граница счастья и беды». Прозванного так во времена эгофутуристической юности в честь своей матери: потомственной дворянки баронессы В. Бир-Брац-Брауэр ван Бренштейн. По-тиняковски, в духе «дайте мне ярмо на шею, но дозвольте мне поесть», — «перебодлеривая» Бодлера.

Правда, былая слава первого поэта эмиграции бывшему «лощёному снобу» уже, увы, не помогала.

На одно из последних его выступлений-показов «разъедающего скепсиса», в Париже, пришло около тридцати человек. Невзирая на приверженность старомодным цилиндрам, припомаженным волосам и дорогим жилетам с винным пятном на видном месте, — его изношенные прохудившиеся шёлковые платья стали никому не интересны. Потому как псковские мужички и чухонки-молочницы ни в фалдах, ни в голых плечах не нуждались.