Все записи
14:15  /  28.11.19

166просмотров

«Над вымыслом слезами обольюсь». Ко дню рождения Блока

+T -
Поделиться:

"Да. Ты — родная Галилея мне — невоскресшему Христу". Блок

Боги, когда они любят,
Замыкающие в меру трепет вселенной,
Как Пушкин жар любви горничной Волконского.
Хлебников

…Нежной поступью надвьюжной,
Снежной россыпью жемчужной,
В белом венчике из роз —
Впереди — Иисус Христос.
Блок

Нового бога, впрочем, и новую Россию искали все художники той непростой эпохи. Упомянутый Хлебников откапывал в водоворотах грёз по-своему: «Это шествуют творяне, заменивши д на т, Ладомира соборяне с Трудомиром на шесте». Блок — по-своему. Как ни странно, никто из них так и не нашёл — по воле рока господь оставался прежним, традиционным.

Например, по поводу окончания поэмы «Двенадцать», по-хлебниковски пронизанной числовой и космической символикой, Блок писал в дневнике: «Что Христос идёт перед ними — несомненно. Дело не в том, что «достойны ли они Его», а страшно, что опять Он с ними, и другого пока нет, а надо Другого».

Отсутствие по непонятным причинам иного, «доброго» Отца небесного навевает жуткий трепет — «мелкую дрожь». Потому что рядом, во главе угла снова Тот, единственный, сакраментальный. Но, к несчастью, недостойный — чувствуете, как «дрожь» институционально близка дню сегодняшнему? Близка собственно невозможностью заполнить образовавшихся в нынешнем народном сознании нравственных пустот в попытках воссоздать единственно верную дорогу: истинную точку зрения на социально-общественные явления. Как непривычно каверзно противоречат «тщетным» наслоениям событий наши привычные идолы — для каждого, конечно, свои, национальные, поколенческие etc.

Это катастрофическое обрушение моральных законов сущего. Где горестное воззвание к Божьей матери уже не «утолит моих печалей», — а лишь токмо дальше отбрасывает-отдаляет «нормальную» Россию от России сегодняшней: «За Чёрное море, за море Белое»… 

В целом, есенинская поэтическая, художественническая «Россиюшка» начала XX в., этапа постоянного ожидания «неслыханных мятежей», наиболее близка к современной её ипостаси именно у Блока: «Налимы, видя отражение луны на льду, присасываются ко льду снизу и сосут: прососали, а луна убежала в небо. Налиму выплеснуться до луны…» — отмечает Блок в 1918-м, после года восторгов, прозревая. Каясь.

До субстанционально решающего 2024-го осталось всего ничего. Там — присосёмся, словно налимы, к долгожданному льду и… Тресь! — луна опять ускользнет на небо. И всё останется по-прежнему. Или хуже. Или наконец лучше.

Предвестием «Святого воскресения» учителя-«демона» — Гоголя — торжественно звучат над «мировою чепухою» блоковские пасхальные колокола. Благостно призывая к забвению всех несправедливостей мира. Противопоставляя гоголевским, канувшим в лету реакционным абстракциям — антропологический идеал человека-демократа. Сотворившего из невоплощённых призраков петербургских ледяных туманов мифологический алмаз — чёрный бриллиант нового века: Vita Nuova.

Разные боги, разные мировоззрения, разные смыслы запоздалых, в общем-то, откровений. Но запоздалых не для художника, — тут границ нет, — для навсегда упущенной в безвременье России.

Непримиримость раннего Блока к бесчеловечию столыпинской власти компенсировалась тогда утопическим стремлением объяснить отечественный капитализм воздействием заграницы. Где «по-плохому» буржуйский Запад отчётливо выступает рьяным антагонистом «хорошего» русского монархизма-максимализма — с толстовско-патриархальными идеалами и национально-психологическими почвенническими антитезами Достоевского.

И вот тут-то я ищу причину этой разности — этого уже поздне-блоковского inferno, — «страшно!» Оттого что наш старый проверенный русский Бог опять не с нами и не здесь. А там и с теми, кто пулей палит в кондовую «избяно-толстозадую» Россиюшку, Святую Русь: «Эх, эх, без креста!».

Основание вопроса вроде бы ясно и понятно.

Вначале: демократические устремления литературы Золотого века в придачу с идеалами не искажённого коллективной сущностью человека.

Второе, евангелистское: «Се — человек». В значении нас как «Сынов Человеческих». У Блока трансформирующегося в значение парадоксальной злокозненности, эпигонства: «Я — человек». Далее плавно перетекающее в кощунство из выделенного эпиграфа данной заметки: «невоскресший Христос» — это Я и есть(!). Тут Блок уже почти совпадает со словами Вершителя о христианах: «Он весь дитя добра и света». Вменяя затем Христу бунтарское, личностное: «Он весь — свободы торжество». Вконец соединяя Его… с собой. (Что мог позволить только Блок! — не зря ему восхищённо кланялись многие литературные вороги той поры.)

Одновременно по-карамазовски пробуждаясь и непрестанно борясь с самим собой — Христом и смиренным «я — человеком» — в одном лице. Наполняя содержание произведений темой невыносимой тоски эсхатологических чаяний — изображением сложного, консистентного (в мистическом духе соловьёвских утопий синтеза и поэзии нонсенса, явно повлиявших на Б.) образа преисподней как Дома, выкрученного наизнанку. Перевёрнутого в дьявольские подземелья смыслов: «Разве этот дом — дом в самом деле?» …Так и не поднявшись до «стихийного материализма» Толстого. Правда, переплюнув последнего в предвидении ужаса разгорающегося огня народной мести. Что вовсе не удивительно: этика Блока революционна. Толстого — антиреволюционна.

С мощными пушкинскими историческими гармониями построений — сквозь шумное поколение антиподов сороковых годов — через утилитарную непробиваемость нигилизма «шестидесятников». Вооружившись метафизикой толстовского демократизма, Блок рьяно вгрызается в адскую твердь субъективных ассоциаций внешнего мира и, заметённый бесами, — «вихрями снежными над бездной», — то неистово «строит белый снежный крест», сиречь внутреннюю церковь, то разрушает. Тем самым прощаясь, развенчивая и преодолевая силу притяжения первого своего бога, напоминающего дьявола: — соблазны декаданса.

Конфронтируя классиков литературы, «гениальной путаницы» XIX века, — с исконно хаотичной реальностью, — Б. приговаривает мир к космическому заключению в оковы чёрного хаоса: «психология — бесконечна, душа — безумна, воздух — чёрный». — Монтируя меж собою Гоголя с Достоевским, Канта с Вл. Соловьёвым, Стринберга и Ницше, Толстого с Пушкиным, он, — рискуя, — рисует, лепит действительность из нагромождения энигматических кантовских антиномий — знамений «неслыханных перемен». Люто ненавидит старые неуязвимые призраки феодализма, — но буржуазную цивилизацию ненавидит ещё больше.

Антибуржуазный — вплоть до постславянофильства, до специфического национализма, — утверждая бескорыстное служение народу непреложной целью искусства. К тому же «обожжённый» диалектической сложностью истории культуры во время творчески значимой итальянской поездки, Блок… Боится на самом деле и жизни, и этого «своего» народа: «забитых существ неизвестных пород». И воровства, и варварства, и наглости-безбожия. Беспрецедентного безделья-веселья под «игом лени», мещанства, наконец: «Я имею право спросить, — по-пушкински абстрагируется он в некое условное «я», — какое имеют право говорить о гибели человечества, когда Иван Иваныч здоров, “доволен собой, своим обедом и женой”»…

Сходственно пугал и одномоментно притягивал-заманивал Блока разбитной бакунинский бог анархизма — с иррелигиозными формулами наподобие «человек свободен, следовательно бога нет»: «Можно было бы разве лишь исторически пытаться доказать, что мистики не были анархистами, ни особенно анархисты мистиками», — читаем у Вяч. Иванова. Пытавшегося угодливо соединить каббалистический пафос с настроениями борьбы и бунта начала XX в. Хотя и почвеннического догматизма Иванова, сформированного в размышлениях о фатальных, глубинно русских корнях анархизма, Блок чурался: «…чувствую уже, как хотят выскоблить что-то из меня операционным ножичком», — отказывается-отворачивается от мистического бога тоже.