150 лет назад, 1 декабря 1869 года родилась Мирра Лохвицкая, ярчайшая представительница и родоначальница русской «женской поэзии»

«Да, это — поэзия, неподдельная, полная чудного очарования!» — восклицал народнический пиит и критик П. Ф. Якубович о творчестве молодой совсем ещё Мирры Лохвицкой.

Мы на холме священном расцвели,//Под тенью мирт; меж наших кущ, в пыли,//Рукою времени безжалостной разбиты…//М. Лохвицкая

*

Не о былом вздыхают розы////И соловей в ночи поёт;////Благоухающие слёзы////Не о былом Аврора льёт, —////И страх кончины неизбежной////Не веет с древа ни листа:////Их жизнь, как океан безбрежный,////Вся в настоящем разлита.

— Предвидением гения Тютчева вполне можно обрисовать ожидания неизбежности нашей героини. [Тяжёлая болезнь давала о себе знать с юности каждый божий день.] Она и в творчестве того не скрывала, посвятив всю свою недолгую писательскую жизнь воспеванию любви и смерти как никем не ведомого пророческого предвосхищения, предопределения… Чрезвычайно рано став очень популярной, — что опять-таки встраивается в концепцию тютчевского предначертания.

Раннее почитание, признание (некоторыми критиками считавшееся «эфемерным»), «майскую девственную» любовь… — недолгая, но блестящая сгорающая судьба дала Мирре Лохвицкой всё.

…Ну, или почти всё.

Это странное «почти» сводило с ума читательниц. Настолько точны были авторские недоговорённости, пламенно смелы образы и поэтические грёзы, передающие жгучие впечатления от «переполняющих душу чувств» (Т. Трафименкова):  

Хотела б я свои мечты,//Желанья тайные и грёзы//В живые обратить цветы, —//Но… слишком ярки были б розы.////…Хотела б я в минутном сне//Изведать сладость наслажденья, —//Но… умереть пришлось бы мне,//Чтоб не дождаться пробужденья!

Именно этими захватывающими дух образами «сокровенной красы» и «случайных прихотей» объясняется стремительное её вхождение, «восхождение» в литературу. Назло рассерженным мэтрам-иерархам, — народникам, демократам, — так и не нашедшим в её строфах столь популярной в конце XIX века некрасовской, гиппиусовской гражданственности. [Хотя, заметим, знаменитое гиппиусовское «люблю любовь» наверняка взято из «…люблю любовь с её минутным зноем,// И бурю встреч, — и тишину разлук» Мирры Ло́хвицкой.] В свою очередь, оставаясь эстетически удовлетворёнными, так сказать, техно-принципами «чистого искусства» непосредственно в поэтическом ремесле Мирры.

В томном великолепии «роз Афродиты» кому-то виделось скромное утешение; кому-то — осеннее увядание, тоска. Кому-то «нежно-розовая» любовь; кому-то «жёлтое» страдание ревности. Кому-то «казнь былых времён» — смерть, стихотворно воплотившаяся в бессильную обыденность: «Мы ожидали невозможного — и поклонились… обыдённому». 

…Но песнь соловьиная, песня победная,//Меня не обвеет небесной тоской.//Я «мёртвая роза», бесстрастная, бледная,//И мил мне, и дорог мой гордый покой.

В неистовых «махровых», «алых» ликах цветов и песен она находила своё и только своё неугасимое торжество — победу над неизбежностью смерти! — в могучих сияющих лучах вдохновения. Так по-женски искренне и так по-мужски ультимативно. Одним из первых поэтов XIX в., наряду с Тютчевым, Фетом, Майковым, придав традиционным семантическим символам любви — цветам, деревьям, соловьям — трагические ноты страдания и горестных утрат. Причём ноты очень личные, сильные — оттого острые и отточенно актуальные, стрелами пронзающие сердце читателя. По-брюсовски, жреческими ножами рассекающие читателю грудь. Ведь мир, увы, неидеален. Но, к счастью, он не стал от этого менее прекрасен, жарок и бесконечно дорог. 

Мне чудится... чьи-то могучие руки////Меня подымают с земли.

«Отзвуки чудного пенья» подняли и вознесли Марию Александровну Лохвицкую в «золотое» небытие чрезвычайно рано, в 35 лет. Но даже не написав ни строчки, она осталась бы в памяти современников и потомков волшебной обворожительной нимфой, женщиной-загадкой, сводившей с ума мужчин, — …всегда неизменно покорна истинной женской доле, всегда верная супруга.

Ставившаяся литературоведами в один ряд с Фофановым, Ахматовой, Цветаевой, — М.Л., в периодике начала XX в. пренебрежительно именуемая не иначе как «сестра Тэффи» (Н. Лохвицкая-«Тэффи», младшая сестрёнка), «забылась» историко-филологической наукой на десятилетия. Чем, конечно же, не обмануть истых её поклонников, никоим разом не отрицающих Мирру как ярчайшее звёздное явление рубежа XIX—XX вв., с девчачьих кос обладавшую неподдельной «искренностью чувств и прекрасным по звучности и правильности стихом» (Г.-Кутузов. В дальнейшем обвинивший её в «искалеченности» декадентством). Автора, наравне с веком перешагнувшего, поэтически эволюционировавшего из консервативных типажей избалованного Петербурга — в несомненно страстные лирические характеры настоящего, вечного, правдивого, праведного: — без старорежимных экивоков. Пусть и на своей всеобъемлющей — религиозно-мистической, — точнее, гностической волне. Являясь «странным сочетанием земли и неба, плоти и духа, греха и порыва ввысь, здешней радости и тоски по “блаженству нездешней страны”, по “грядущему царству святой красоты”», — как живописал ипостаси Лохвицкой А. Измайлов сразу после её смерти.

Что, впрочем, и определило Мирру, безапелляционно, в пул великих, величайших певцов эпохи. 

…Бойтесь, бойтесь в час полуденный выйти на дорогу,////В этот час уходят ангелы поклоняться Богу,////В этот час бесовским воинствам власть дана такая,////Что трепещут души праведных у преддверья рая!