Все записи
13:10  /  22.12.19

305просмотров

Ко дню рождения Максима Кантора

+T -
Поделиться:

22 декабря 1957 года родился художник, писатель и публицист Максим Кантор

…Перед тем как начать, спрошу себя, осознавая, что не являюсь великим специалистом в области искусствоведения: может, всё-таки человеку, о котором пишу, несказанно подфартило и повезло? Так ли это на самом деле, учитывая то, что, во всяком случае, не менее одарённые авторы прозябают-таки на пушкинских задворках Истории: «Судьба людей повсюду та же: где капля блага, там на страже иль просвещенье, иль тиран». И где ненасытный гамлетовский Крот, копаясь в объедках Судеб, всё роет и роет свою историческую помойку. В которой вряд ли кому-то удастся остаться «при своих», обнажившись для Вечности, что ж…

«И праведники и негодяи слеплены из одной глины»: канторовская «не та Россия» напоминает олдриджевскую «не ту Америку» середины XX века с той лишь разницей, что человек того времени, обвинённый в антиамериканизме, однозначно рассматривался как преступник. Сегодняшний человек, стоящий, вернее, сидящий к власти чуть боком, смотрящий с чертовщинкой искоса, исподлобья, да ещё с нехилым диссидентским и построссийским багажом завзятого «отрицалы» за плечами, злоумышленником не явля… «чёрт, не накаркать бы…»

Правда, — в общепринятом значении: — повального увлечения диссидентством и модными новациями в искусстве Максим по молодости избежал. У него не было соблазна в них, как в чём-то запретном, ибо он изначально жил в более глубоком потоке русской хроники: «По сравнению с таким духовным опытом — мода дня казалась лишь поверхностью истории» (А. Зиновьев). Широта идей и мыслей, толерантность, критичность к окружающему и вольнодумство в семье было изначальной нормой, чем-то само собой разумеющимся.

«Чтобы выразить себя — в частности, выразить свой гнев и насмешку — необходимо себя иметь». — Перед вами человек старомодно-демократических взглядов. И то, что происходит сегодня с левым проектом, его безумно тревожит. Художник нашёл адекватную форму выражения собственного «синдрома сомнения» — сомнения в идолах («Чёрный квадрат») и институциях современного общества: «…левой идеи больше нет, да и быть уже не может, поскольку нет языка, который может левую идею описать. <…> Вообразите революционера, который хочет спеть «Интернационал», а у него изо рта вырывается «Боже, царя храни», но буквально это и произошло с искусством».

За свою художническую карьеру, говорит А. Д. Боровский, известный искусствовед, заведующий Отделом новейших течений Государственного Русского музея, Кантор подверг остракизму массу политических проектов, планов, идеологем и слоганов. А также исторических и ныне живущих игроков политической сцены.

Это ведь западное общество так устроено, что социальная критика, по словам А. Боровского, входит в правила игры, — а наше? Как устроено наше «литературно-центристское» сообщество, кто скажет. И когда...

Несколько «потерянных» поколений в течение десятков лет росло в атмосфере предательства и закамуфлированной лженауки о всеобщем счастье, равной преступному сговору. Стерев человеческую честь в порошок фальшивого протекционизма. В итоге сдвинувшего сегодняшнюю тектонику революций с насиженного предкризисными «сытыми» годами места. Что ж вы тогда хотите? — спрашивает философ, художник Кантор: — вы получили то, к чему шли.

Более того, предательство застило нам глаза, вырыло собственными нашими руками яму самим себе. Предательство — как непреложный фактор пропащей жизни. И надо очень постараться (ведь выход есть!), чтобы остаться тем, кем тебе назначено быть свыше: «Сотри свои ошибки и начни заново. Безразлично, кто и как предаст тебя. Они, безусловно, это сделают. Вдохновения нет, есть только труд. Ты должен работать. Работай».

Работай! — относится ко всем нам, издетства жаждущим чуда. «Чудо» это сотворившим и его населяющим. Свободным, счастливым, честным…

Но жизнь, вот гадство, оказалась вдруг Иллюзией. И фокусник (имеется в виду картина «фокусник»-Горбачёв, — авт.), галдящий напропалую, дескать, вытащил нас из каркающей лозунгами преисподней, лишь скаредно продолжает подвывать затянувшуюся, запутавшуюся в авангардистских перипетиях и боях за создание особых привилегий избранной касте придворных песню: «Ещё немного, блин, ещё чуть-чуть…» 

Когда-то отец дарил ему альбомы Домье и Гойи и писал на книгах: «Чтобы шёл той же дорогой»…

Именно благодаря художественному дару, переданному от отца, замечательного искусствоведа Карла Кантора, к сыну, — творчество Максима столь неординарно. Столь обжигающе искренно.

Поздней он скажет, не особо противореча себе раннему, ведь речь идёт о взаимопроникновении понятий: «Вдохновение существует. Это такое чудесное совпадение всего: любви, воли, ветра, какого-то опьянения своими силами, знание цели... Оно, безусловно, существует и даётся как подарок. Хорошо, когда молодой черпаешь его двумя руками и, кажется, источник бездонный, но с возрастом это всё труднее, приходится вдохновение не то чтобы ждать, но каким-то специальным колдовским словом выкликать. И когда его нет — это мучительно, очень».

Острота и разноречивость инвектив, анализов и приговоров Кантора, что-то «исключительно важное, что-то — банальное, что-то — притянутое за уши» (Боровский) — и есть то целое, составляющее общую оценку цивилизационной ситуации. Сформулированной Кантором-литератором возможно даже лучше, чем на картинах, по мнению критиков. Хотя вру — это и моё мнение тоже, хотя…

Лучше процитирую:

«Максим, повторяю и подчёркиваю, сформировался по типу характера скорее как писатель-философ, чем просто как художник. Это дело случая, что он стал профессиональным художником, и огромная удача, ибо это исключение из правила позволило ему стать художником необычным и выдающимся» (Зиновьев).

Кантор успел напрочь рассориться с московскими «мозговыми центрами» уже на старте европейской карьеры, в конце XX в. Выказав полную незаинтересованность в только начинавших складываться новых иерархиях и «точках силы». И далее, уже в своих литературных вещах, высмеял деятелей русского contemporary специально и поимённо — художников, кураторов, галеристов, — рассуждает Александр Давидович Боровский.

Острота, разноречивость зрительской реакции, вполне предугадываемой, отнюдь не пугает — она содержательна и несомненно имеет социологическую ценность, так же как реакция аудитории профессиональной — ценность искусствоведческую.

А ведь Кантор-писатель наверняка оставил где-нибудь подсказку зрителям Кантора-художника. Поэтому разгадывать символику взаимосвязи архитектоник «Красного дома», «Вавилона» и «Атлантиды» каждый будет сам, в меру своей начитанности и образованности. А точнее, в меру своего художественного разгильдяйства — «отрицательного отбора». Способствующего соединять несоединимое и вспоминать глубоко спрятанное силами внешних обстоятельств чудо душевного прозрения. Что, напомним, «издетства», как у Вяземского, и «всосанное с молоком», как у Пастернака: «…на основе тысячелетней традиции символов… В эпоху, подобную нашей, когда все неплохо знают историю, явные аллюзии могут быть правильно интерпретированы (что было невозможно в более ранние эпохи), по крайней мере, если художник так же образован, как Кантор» (Витторио Хёсле).

Хотя Кантор изображает своих «людей пустыря» через пятьдесят лет после Пастернака, когда процессы люмпенизации, расчленения и расчеловечивания зашли неизмеримо далеко, тема преодоления отчуждения принципиальна — как принципиальна и близка ему русская демократическая традиция принесть мандельштамовскую «присягу чудную четвёртому сословью».

Принадлежал ли позднесоветский Кантор к тенденциям социально-политических коннотаций безжалостного гротеска, превращающих простых драчунов и алкашей в бестелесных биомутантов? И да, и нет, отвечает Боровский: «Почти теряющие человеческий облик в одних работах, в других они его возвращают. Унижающие и оскорбляющие предстают униженными и оскорблёнными». — Кантор, даже показывая людей согнанными стадом в сбитую с толку толпу, используя все возможности гротеска, не переходит некую антропологическую грань.

Постсоветский, российский Кантор увлечён мифологией массовости, главным образом опирающейся на библейские ассоциации. И пожалуй, главным его форматом становится печатная альбомная графика: экономика; политическая, социальная и просто история, ирония; репрессивные механизмы и протестные движения; различные изводы идеологии, особенно производство тотальных мифо-идей; политические, либеральные, «непрофильные» портреты; культурные практики.

Всё это, — в русле многомерного социально-политического дискурса, — находится под знаком неприятия и критики:

«Сразу скажу, — продолжает Боровский, — (возможно, художник со мной не согласится): тотальность дискурса, то есть его сосредоточенность на мировых проблемах, его безоговорочная надрывная критичность и безапелляционность, — в русской традиции. Причём топография здесь не важна, дискурс может реализовываться и на лагерных нарах, и на интеллигентских кухнях, и в модных журналах. <…> Рискну предположить, что именно упёртость дискурса и его всеохватность вызывает определённое, пусть и не без пугливости, уважение на Западе, где границы компетенций всё ещё важны».

Если говорить о тематически-содержательной конфигурации канторовского месседжа как о философии истории XIX—XXI вв., то он таков: от серий «Пустырь» через серию «Метрополис» к «Вулкану» нарастает тема гибельности современной цивилизации.

Сначала на примере отдельно взятой страны, потерявшей свою идентичность и обманом завлечённой в новый геополитический расклад. Затем — западного мира в целом. Тема социальной архитектуры, ведущая истоки от «Красных домов», — один из стержней канторовского формообразования. К ней примыкает тема лабораторного эксперимента как метафоры искусственности социальных преобразований — вечный постсоветский плач о завлабах, взявшихся руководить государством.