Все записи
19:28  /  23.12.19

566просмотров

«Я так верю Сталину, что отдал бы за него жизнь!» Ко дню рождения Фадеева

+T -
Поделиться:

24 декабря 1901 года родился Александр Фадеев, «весёлый комиссар, гуляка мудрый».

Фадеев, старый друг, сверкни опять
Глазами голубыми с лёгкой злинкой, —
С невероятной преданностью жизни.
Опять живи, как песня, среди нас,
Но только б одиночество не жало
Большую грудь так холодно и дико.
Весёлый комиссар, гуляка мудрый,
Иди Москвою! Я не верю в смерть!

Вл. Луговской. «Середина века»

Повторю знаменитую байку, дорогие друзья. Особенно актуальную в разноцветном мерцании снежно-серебряного предновогодья.

Итак, однажды — во время войны — в кабинет Фадеева постучалась статная пожилая дама с непрезентабельной авоськой и котелком в руках.

— Товарищ Фадеев, — сказала она негромко, — примите меня  в Союз писателей.

Так случилось, в тот день шло заседание секретариата СП.

Несмотря на плотный график совещания, Фадеев, чутко склонив рано поседевшую голову («Дорогой седой и мудрый Саша», — называл его Твардовский), пригласил зайти:

— Заходите и присаживайтесь, пожалуйста, присаживайтесь! Вы принесли с собой что-нибудь из… — на секунду запнулся, — созданного?

Женщина, робко осматривая сидящих вокруг стола серьёзных мужчин, вымолвила:

— Написано негусто, товарищ Фадеев. Стихотворение «В лесу родилась ёлочка» — моё. Оно стало песней. Печатали его в журнале ещё до революции. Я служила гувернанткой…

— Ничего себе стихотворение! — воскликнул Фадеев, прервав даму на полуслове. — Любой теперешний поэт упадёт от зависти. Это же гимн Новому году, а не стихотворение. Товарищи! — обвёл взором присутствующих. — Я предлагаю принять автора в Союз. Ставлю вопрос на голосование.

Так шестидесятилетняя Раиса Адамовна Кудашева (дожила почти до 90) получила своё первое в жизни государственное признание.

Правда, версий про обретение обожаемой всеми «Ёлочки» официального статуса несколько, в том числе с помощью Горького и других. Но всё это уже апокрифы… Как изрекал Ф. Лосев: из области социальной мифологии. Коей неизменно обрастает остов человеческих производных, связанных с большими людьми, огромной страной и великими событиями, — пусть и с разным смысловым наполнением, — коренным образом меняющими философию, стратегию мира, нас.

«Тамарочка:

— Погляди в окошечко. Не кончилась ли советская власть?

— Нет, — говорю, — кажется, ещё держится.

— Ну что же, — говорит Тамарочка, — опусти занавесочку. Посмотрим, завтра как…»

Н. Эрдман[1]. Пьеса «Мандат» 

…Фраза из заглавия текста принадлежит В. Немировичу-Данченко: «Я так верю Сталину, что отдал бы за него жизнь!» — Но получается, голову за Сталина, а точнее: за сталинское «самоуверенно-невежественное» руководство, — положил не всемирно известный драматург, обретший, в общем-то, счастливую судьбу, — а Фадеев. Великий Александр Фадеев! Мастер. Могущественный, непреклонный и… уступчивый, уступивший, оступившийся. Отступивший. И не он один, как показало всевидящее всепрощающее око времени.

Кстати, умирающий Николай Островский, подобно Фадееву середины 1950-х, тоже держал под подушкой наградной наган — напоминанием о боевой юности.

При определённых обстоятельствах он бы мог застрелиться, да и хотел порой, честно говоря. Но они, эти обстоятельства, так и не настали.

Островский до последнего часа не сдавался. Борясь с ненасытной, снедающей по крупицам немощью, продолжая работать, сочинять, творить. …В отличие от Фадеева, через два десятка лет после смерти Островского собственноручно-таки сведшего счёты с постылой жизнью, «гнусным существованием». Вконец отчаявшись, разочаровавшись. Сдав, с обывательской точки зрения незыблемые, нерушимые с виду позиции.

«…с каким чувством свободы и открытости мира входило моё поколение в литературу при Ленине, какие силы необъятные были в душе и какие прекрасные произведения мы создавали и ещё могли создать!» — под предсмертными строками Фадеева мог подписаться бы и старший современник Островский. Чего не сказать об остальном жёстком обличительном пафосе этого документа послевоенной эпохи. Оставленного в назидание потомкам, — …и в оправдание, и в покаяние.

Мнится мне, однако, — в оправдание.

«Он машинально вытащил револьвер и долго с недоумением и ужасом глядел на него. Но он почувствовал, что никогда не убьёт, не сможет убить себя, потому что больше всего на свете он любил всё-таки самого себя, свою белую и грязную немощную руку, свой стонущий голос, свои страдания, свои поступки». — Фадеев в «Разгроме» — в лице «эсера-максималиста» Мечека — словно предвещал необратимость будущего предательства… нет! — именно отступничества.

Предугадывал бегство в сторону от генерального курса всесильной партии. Пригревшей его, вскормившей, подкинувшей его, — смолоду бойца революции, в дальнейшем военкора: — в управленческие небеса благопочитания и благополучия.

Взлетевши, получив от этого внутренний разрыв душевных струн. Разрыв тот не преодолев, не осилив. Не утопив в смертельном пойле. В котором сгинули-утопли сонмы гениев, признанных и непризнанных. Но не суть…

Сейчас понятно, что собственно алкоголь, как фактор ухода, естественно, вторичен. Ключ к фадеевскому характеру, отмечала Вера Инбер в воспоминаниях — жуткая нетерпимость к нейтральным, индифферентным персонажам в борьбе. Он элементарно не мог смириться с чем-то стоя́щим посередине, чем-то неразрешённым, замыленным, безальтернативным.

Став классиком при жизни, Фадеев просто не в силах осмыслить и принять оголтелую невежественность и братоубийственную корпоративную бойню, возникшую после смерти вождя. О чём Л. Гинзбург скажет: «…пришли люди 49-го: молодые, но страшные»! Оказавшиеся страшнее даже страшных людей 1920-х — «откровенная шпана, охотнорядцы» (Е. Добренко).

Начались зачистки и «ответки» тех, кто ещё недавно бродил в номенклатурных дебрях ниже травы, тише воды. Которых, в свою очередь, безапелляционно «глушил», травил и добивал преданный РАППовец Фадеев, будучи у руля культурной номенклатуры. Будучи во главе и в кругу себе подобных…

«Таких симпатичных людей, как Александр Александрович, вообще мало на свете, — отмечал С. В. Михалков, не гнушавшийся, как известно, конъюнктурщинки, доживший до 100 почти лет: — Отличный руководитель, патриот! Порядочный, честный и смелый, — продолжал Сергей Владимирович, — да, он служил партии, верил ей, как самому себе. А когда разочаровался в отдельных вопросах, то прямо и написал об этом. И ушёл из жизни. Это тоже поступок! Немногие на подобное способны. А ведь ему было всего-навсего пятьдесят пять лет…» — Да, гуманистические роль, предначертание судьбы его — велики.

Ф. мыслил масштабно, глобально, — пусть и недолго, — в значении опубликованного пространства. Что вполне реализовалось временем.

 Его небогатое литературное наследие навсегда встроено в непререкаемый пантеон национального достояния. Язык его «живой и осязаемый, волнующий и понятный» (Ю. Грибов).

Читатель буквально купается, наслаждаясь фадеевскими образами, видит за его строчками личность автора, чувствует прочные знания партизанских, военных, корреспондентских, журналистских, бытовых перипетий: «Книги, которые написал Фадеев, будут жить, рождая у людей великую веру в победу коммунистических идей», — откликнулась «Правда» в 1956 на смерть Фадеева.

В вышеприведённой цитате я бы поправил прилагательное «коммунистических» на «гуманистических», — и можно снова в журнал, газету, СМИ, только уже российского изводу.

К слову, в творческих кругах его называли «молодогвардейцем»…

Всегда подтянут, моложав, с военной выправкой. Всегда готов к бою с несогласными. Готов к идейному противостоянию с попутчиками и колеблющимися. Готов, — по приказу КПСС, — к раскрытию «дела врачей», «еврейского антифашистского комитета», «космополитов» (1949), к антисемитской истерии, затеянной Великим кормчим.

Примечание:

[1] Н.Эрдман — второй супруг прекрасной артистки, актрисы Ангелины Степановой. Которая, — после ареста и ссылки Эрдмана (1933), — в 1936 году вышла замуж за А.Фадеева. Её многолетняя переписка с Эрдманом — замечательный и очень романтичный документ жесточайшей эпохи репрессий. А их лирический, но крайне по-человечески честный, без обиняков, «треугольник поневоле» — яркий пример любви и мужества, человечности и гуманизма. И вдобавок — женской, материнской стойкости.