Все записи
12:48  /  2.01.20

495просмотров

К 40-летию со дня смерти Щипачёва

+T -
Поделиться:

40 лет назад, 1 января 1980 года умер русский советский писатель, поэт Степан Щипачёв

«…каждый художник или артист для того, чтобы работать вполне успешно, должен в конце концов выйти на тот путь, к которому толкают его особенности его природы и таланта». К. Станиславский 

Со мною в детстве нянчились не шибко,
Ещё по снегу мартовской порой
Я бегал рваный, босоногий, в цыпках,
А грелся у завалинки сырой.
Потом отдали в батраки. Желтела,
В рожок играла осень у окон.
И так вставать утрами не хотелось:
Был короток батрацкий сладкий сон.

 

Из батраков-служек, обрисованных в паре строк выше, Стёпка Щипачёв, — натуральный деревещина из пермской д. Щипачи, — попадает в «квалификацию», ежели выразиться по-современному. А конкретно — на побегушки в книжную лавку братьев-купцов Лагуткиных. Что в Камышлове под Свердловском.

Дойдя до сего места в биографии будущего поэта, внезапно отчётливо вспомнил и Свердловск, где я родился, нередко бывал впоследствии, когда уехал оттуда. И Камышлов, где проходил срочную службу. Вспомнил Уральскую речную, горную ширь. И захолустную провинциальную пыль. Вспомнил дорогого земелю Е. Пермяка, — драматурга, режиссёра, — о коем я тоже писал. И его учителя — великана-сказочника Бажова. Ну, в общем, снизошла на душу благодать, как говорится. Когда пишешь-рассказываешь о чём-то родном, обожаемом, значимом. Близком. [О наших вятских Шаляпине-Васнецовых-Лобовикове-Грине вовсе умолчу.]

Там, в торговой лавке, уж он начитался книжек… Наизусть зубрил песенно-раздольного Кольцова, сказочно-народного Никитина, любимого с детства Лермонтова. [Страсть к поэзии воспылала у него в школе именно с лермонтовского «Бородино».] Там же принялся тайком кропать своё. Не вынося пока на суд, — подобно долго не выплёскивающемуся вовне Кольцову. И как напутствовал Сумароков: «Нельзя, чтоб тот себя письмом прославил, кто грамматических не знает свойств и правил».

Увы, юность быстро кончилась… И понеслось время, сверкая пролетающими мимо — словно из окон поезда Л. Андреева — отметинами.

Призыв в царскую армию. Демобилизация. Потом — войско Колчака (который от безысходности собирал всю неустроенную бедноту, что позже и сгубило «белую идею»: непосредственно разношёрстностью, разобщённостью военсостава.). Потом — Красная Армия.

Началась его быстро мчащаяся жизнь «военного поэта», — как указано во всех биографических справочниках. Жизнь искреннего большевика-коммуниста.

1920-е… Даровитый литератор, корреспондент, молодой неопытный учитель, преподаватель-общественник Степан Щипачёв погрузился в непрекращающуюся ежедневную, ежечасную битву… с самим собой. Непомерно перебарщивая с «барабанным» патриотизмом, лозунгами, революционными воззваниями — вплоть до невнятных претенциозных криков. Перебарщивая с флоберовскими апельсинами, коих ну никак нельзя требовать от яблони!

Знал, ощущал — не хватает образования, навыков письма, лиричности, кольцовской степной вольности, андреевской точности, лермонтовской шири, наконец!

Прибился к литературному объединению «Кузница». Заразился отвлечённостью, абстрактностью, рассудочностью, канцелярской поэтизацией… железа-металла, стальных колёс истории — в труде, быту. И даже природе.

Переехал (по направлению) педагогом обществоведения в Крым. Где влился в ассоциацию молодых поэтов пролетарского фронта — КАМПФФ. И… всё никак не мог найти себя. И чувствовал, и страдал от того неимоверно.

Тем не менее много печатается. Опубликована его первая малюсенькая книжица.

В его творчестве 1920-х смешались метафорика имажинистов, эстетика «Кузницы» с обязательным низким гулом, скрежетом-стуком неутомимой машинерии, подражательным гиперболизмом раннего Маяковского. Грохотавшего от края до края по всему СССР.

Он явственно слышит: погряз в чужих фразах, оборотах-штампах… забрёл в тупик. В лабиринт алогизма и несоответствий: где пахота, проблемы животноводства и скорая победа мирового пролетариата конфликтуют с лирическим — небесным порывом: «Прозрачные утренние небеса// коснулись шершавых бровей овса»…

Так совпало, той порой в Крыму жил и учился (в Таврическом университете) известный уже писатель, автор «Дорогиных», сборника рассказов «Владыка» — драматург Константин Тренёв.

Тренёв был чрезвычайно чутким, сердечным человеком. Отзывчивость, неуёмная жажда наставничества, содействия-поддержки молодёжи, казалось, так и кипела в его крови.

Он незамедлительно откликнулся на призыв о помощи (неявный, мнемоничекий, идущий словно из глубины души…) Степана Щипачёва. Носившегося тогда со своей «глобальной» космопоэмой «Гимн вечности». Фиоритурно близкой к рывкам-стенаниям футуризма.

Тренёв внимательно выслушал поэму. Тут же спросил: «А нет ли у вас чего-нибудь в другом роде?» — «Не понравилось», — понял Степан.

И представил ему только что написанную «Прачку». Которую вовсе не собирался никому показывать: «Бьётся в корыте белая вьюга,// Сильные руки в воде горят».

«Вот!» — воскликнул Тренёв. Направив, нацелив Щипачёва на типизацию обычных житейских радостей. На видение в малом — большого. В лёгкой предрассветной росинке — сад… 

Поезд раскручивал вёрсты,
Рельсы тянули дали,
Только глаза ребёнка
Моря не увидали…

 

Исход 1920-х… начинает, начинает, — перефразируя Г. Успенского: — «проступать» биография поэта. Сложно, тяжело. Не то что у счастливчиков, «помазанников судьбы» Светлова, Багрицкого, Сельвинского, Асеева. Того же Маяковского.

Тут ещё и причастность к РАППу повлияла: «Законна лирика, конечно,// Но, думаю я, надо бить// Того, кто лишь учился выть…» — Шутя говорил Безыменский, намекая на «вытьё» и «нытьё» собственно политически «безучастных» персонажей — героев без конкретики и имён. Но Степан Петрович обижался всё равно… — его тянуло как раз к лирике.

И кстати, Светлов, печатая в 1929 г. стихи о любви, выдавал их за переводы якобы жившего в невесть какие времена армянского поэта Мкртчанца — из своего воображения, естественно.

Маска стороннего переводчика понадобилась ему, оттого что любовные вирши не по-революционному целомудренны, чисты, сдержанны. И поэт, стесняясь, прячется за иронией несуществующего толмача-синхрониста. Это — лишь защитная броня. Некая придуманная фигура обезоруживания гипотетического противника.

В свою очередь, Щипачёв никак не может отойти от «пятилеток», пусть и в каплях дождя. От привкуса «тёплой стали», пусть и пахну́вшего из окна.

Так, в сомнениях и творческих метаниях, наступили 1930-е… Так пришло участие в ЛОКАФе — литературном объединении Красной Армии и Флота. Предтече популярнейшего журнала «Знамя» (1931).

Он опять в Москве. Пишет «оборонные» стихи, выпускает сборники. Но… всё — слабо. Всё — под мощным влиянием формализма.

Перелом произошёл в середине 1930-х.

Мирной жизни — 15 лет. Вовсю гремела вторая пятилетка. Создавалась новая промышленность, новые города. Свершился перелёт через Северный полюс. Произошли завоевание стратосферы, экспедиция Папанина. Человека труда стали называть «знатным человеком».

Это был маркер времени, — ещё не достигшего приснопамятного статута «Культа личности».

Наряду с вышеупомянутыми авторами — взошли таланты Тихонова, Твардовского, Исаковского, Суркова.

И Щипачёв потихоньку, — со скрипом-стоном противостоя вездесущей беспощадной критике: — встраивается в большой ряд больших поэтов. Со своими неизменными трактористами, геологами, крановщиками, метростроевцами, нефтяниками. Людьми, с твёрдо сдавленными кулаками ждущими… платоновского коммунизма за поворотом. 

И пусть ни берёзок, ни вишен
Мы здесь не найдём для стихов,
Даль коммунизма ближе —
Из этих просторных цехов.

Комментировать Всего 1 комментарий

На моей памяти происшедшая с ним печальная история. Критик В.Огнев его пригласил в "Зеленую лампу"...вместе с Булатом Окуджавой! То ли по тупости он такое устроил, то ли намеревался Шипачева унизить. Если второе, то ему это вполне удалось: "на фоне" Булата публика старика просто не замечала. Так мне было его жалко! Через несколько дней после той встречи он скончался. 

Эту реплику поддерживают: Игорь Попов