Все записи
15:35  /  3.01.20

613просмотров

«Ты в Господа-то веришь?» Ко дню рождения Рубцова

+T -
Поделиться:

3 января 1936 года родился Николай Рубцов, русский национальный поэт

Был бы я скотником на деревне, мне бы цены не было… 

Я плачу по Коле Рубцову,
По этим расхристанным дням,
Когда втихаря за «перцовой»
В литинституской столовой
Меня он слегка приобнял.
И, чёрные глазки прищурив,
Задумчиво глядя в окно,
Спросил: «У тебя заночую?»
Ах, как это было давно!
С. Шмитько

*

Неподвижно стояли деревья,
И ромашки белели во мгле,
И казалась мне эта деревня
Чем-то самым святым на земле…
Н. Рубцов

Приведу пару фраз моего доброго, крайне замечательного друга и писателя Александра Кирова из Каргополя. Кандидата филологических наук, автора диссертации «Лирический роман в поэзии Н. М. Рубцова». В собственном, так сказать, переложении маленького отрывка из повести Кирова «Полночь во льдах».

Так вот. Однажды к знакомым семьи Кировых — в дом Иннокентия Гошева из села Красноборский на Северной Двине — заявился Колька Рубцов с одним из односельчан, — естественно поэтом. (Кто ж ещё мог прийти с Рубцовым, окромя поэта?..) И по совместительству редактором газеты «Труд». Было тогда Николаю в районе 25-27 лет отроду. Только что после армии.

Поскольку их товарища, самого Валентина Гошева, не было, попросили лодку у отца. Хозяин давать наотрез отказался: понял, что на гулянку собрались. Но, внимательно присмотревшись к Рубцову, спросил: «Безотцовщина?» — «Да», — опустил голову тот.

Сам фронтовик, чуть не попавший в штрафбат по «политической», старший Гошев выдал им вёсла. И ещё кусок сала в придачу: «К утру вернитесь», — напутствовал путешественников.

Они тогда несильно разгулялись, — пишет автор повести. — Имея в виду, вероятно, и прочие случаи, похлеще да повеселей. Не суть.

Выплыли на середину реки, бутылку-другую — красненького — выпили-причастились. Попели песен. Подекламировали ночной реке негромких виршей: «…лодка на речной мели скоро догниёт совсем». Спозаранку на удочку половили рыбки. Да и возвратились, как обещали. Такая вот нехитрая история. Без изысков.

Я поблагодарил Сашу Кирова за рассказ. Который ему поведал приятель Рубцова — Валентин Гошев, — ставший в дальнейшем художником, известным далеко за пределами родной Коряжмы.

— Спасибо, брат.

— Не за что, — ответил Киров.

И тут же:

— А знаешь, дядька, — это такая его приговорка фирменная: «дядька». — Помнишь ли рубцовское «Я буду скакать по холмам»?

— Да, — соврал я. (Ну невозможно изучить всё на свете.)

— Так вот, — продолжил Киров. — Думаю, что данное стихотворение… написано по детским впечатлениям от дороги Няндома-Каргополь, выезд из Няндомы (где семья Рубцовых жила в конце 1930-х, — авт.) — и холмы, холмы, холмы... 

Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны,
Неведомый сын удивительных вольных племён!
Как прежде скакали на голос удачи капризный,
Я буду скакать по следам миновавших времён…

Давно ли, гуляя, гармонь оглашала окрестность
И сам председатель плясал, выбиваясь из сил,
И требовал выпить за доблесть в труде и за честность,
И лучшую жницу, как знамя, в руках проносил!

 

— …Очень красивое место. 3-4 годика было тогда Рубцову, мог запомнить на подсознательном уровне. Психологи литературы сразу скажут, что я типа «везу» Рубцова к себе в Каргополь, но грех невелик.

Без сомнения невелик, дорогой Саша! Кто ж тебе запретит, как и всем нам, любящим его, присвоить частичку Рубцова и увезти к себе домой. Бог в помощь! И огромное тебе спасибо за редкий факт и ценностное литературоведческое предположение, не ведомые рубцововедам.

Кстати добавлю, что «холмы» эти приписывают и холмам Бродского. Также «Слову о полку Игорева»: «скача, славию, по мыслену древу». И пушкинским реминисценциям «перескоков», невероятным временны́м — и чувственным, плотским. И древнерусской онтологии молитвословия.

Вообще же, господа, я часто и честно спрашиваю себя: что сохраняет в нас, людях старшего поколения, жизненные, точнее, духовные соки? Ведь окрест отнюдь не благоденствие. Особенно для пожилых, пенсионеров, ветеранов: «…я оглянулся окрест — душа моя страданиями уязвлена стала», — будто вчера писал Радищев. Хотя знамение и гордость 1960—70-х: советский Волжско-Камский каскад ГЭС ничем не уступает глобальностью замысла исполнения нынешнему проекту гигантского моста через Керченский пролив. Правда, речь вовсе об ином.

Ответ, в принципе, прост и очевиден. Как проста и очевидна, на первый взгляд, лирика Рубцова: «…широко на Руси машут птицам согласные руки».

И в социалистической, и в капиталистической России нас держал и держит «усталыми руками» образ, неисчерпаемый звукоряд окружающего мира: дань предкам, милой земле, учителям. Дань, въяве отображённая в лике бабушкиных иконок в полотняно-ситцевом уголке — «богословии в красках», — в лике церквей, куполов, предвестий скорбей и празднеств на погостах: поминовение, память, уважение и любовь. 

Спи со Ангелами,
Со Архангелами,
Херувимы, серафимы
Вьются, вьются над тобой,
Над твоею головой…

 

Это и впитанные с детства необыкновенные и нестандартные архитектурные формы храмов, деревенских монастырей. Пусть опустошённых, с давно разрушенными алтарями, — но на подсознательном уровне, совместно с мамиными песнями-прибаутками (мать Рубцова пела в церковном хоре) и отцовскими побасенками создающими нашу пресловутую, непересказываемую и необъяснимую «русскую идентичность».

Думается, «замосковская» теперешняя Русь — увы и ах! — не что иное, как большая деревня, к сожалению. Порушенная и сожжённая, вытравленная и вытоптанная, словно в Батыевы годины. Сквозь ветры войн: «…без претензий и льгот, без газа, без ванной». Еле живая, живущая, подобно временам воинствующего атеизма, от зарплаты до зарплаты, — спасаясь молитвами, мыслями о Боге, земле и детях. 

С моста идёт дорога в гору,
А на горе — какая грусть,
Стоят развалины собора,
Как будто спит былая Русь.