Все записи
11:42  /  15.01.20

275просмотров

К 225-летию Грибоедова

+T -
Поделиться:

225 лет назад, 15 января 1795 года родился А. С. Грибоедов.

Всё в России должно быть сделано правительством, ничто самим народом. Тургенев

*

Сто поручиков хотят перевернуть Россию. Грибоедов

*

 "Он — наш!" Рылеев о Грибоедове 

*

Отечество наше страдает
Под игом твоим, о злодей!
Коль нас деспотизм угнетает,
То свергнем мы трон и царей.

«Славянщист», П. Катенин
 

«…здесь сидели за чайным столом: бригадный генерал 18-й дивизии Кальм; известный Грибоедов, адъютант Ермолова Воейков (оба привезённые с Кавказа); отставной поручик генерального штаба А. А. Тучков… предводитель дворянства Екатеринославской губернии Алексеев. Поздний чай произошёл оттого, что Воейков и Грибоедов были на допросе в комиссии, находящейся в крепости. Через час мы все были как старые знакомые. Предмет разговора понимается: вопросам, расспросам и взаимно сообщавшимся сведениям не было конца», — описывал грустную зиму 1826-го задержанный по Восстанию на Сенатской — на тот момент полковник — И. Липранди, прототип пушкинского Сильвио из «Выстрела», впоследствии оправданный.

…После того как Грибоедова также арестовали по делу декабристов и привезли с вожделенного Кавказа, из «делового безделья», в промозглый Питер на гауптвахту Главного штаба армии — в плотно заселённой камере «предвариловки» парился далеко уже не новичок в деле общения со следствием.

В тот нелёгкий судьбоносный момент, сидя на нарах Петропавловки, Александр Сергеевич вспоминал ноябрь 1817-го, когда не без труда смог отбрехаться от участия в дуэли — естественно, по дамской линии: «следствие пылких страстей». Меж смертельно раненым Шереметевым и графом Завадовским, у коего Грибоедов числился в секундантах. (И каковой был сослуживцем Г. по Коллегии иностранных дел.)

Несмотря на то, что о ссоре знал весь честной Петербург… — прямых свидетелей по делу не нашлось.

Поминал и «тифлисскую стрельбу» 18-го перед отправкой в персидскую дипмиссию. Тогда, по прошлогоднему уговору, он не раздумывая стал к барьеру со школьным товарищем корнетом Якубовичем. В будущем декабристом-каторжанином, год назад же: — секундантом убитого Шереметева. Исход: насквозь замыленное литературоведением и литературоведами ранение в руку навылет. (Хотя, по решению Коллегии, вполне мог умчать на посольскую работу в США, что очевидно явилось бы новой биографией Г. — на радость филологам.)

В тот раз твёрдая позиция «неучастия» и гробовое молчание подельников позволили ему выйти из передряги абсолютно «сухим» и невиновным. (Ежели серьёзно, — то государь был стопроцентно в курсе всего и, по нижайшей просьбе отца Шереметева, негласно простил всех дуэлянтов.)

Посему чёткая тенденция поведения, проверенная на жизненном опыте, в принципе, неизменно ясна: молчать, отрицать и не сдаваться ни под каким предлогом-соусом. Прекрасно зная друзей-декабристов: — штабс-капитана Бестужева, подпоручика Рылеева, поручика князя Оболенского, князя Одоевского; поэта-архаиста Кюхельбекера, в прошлом первого слушателя «Горя от ума»; подполковника князя Трубецкого, — он категорично отвергал все попытки следаков причислить его к некоему политическому «тайному сообществу»… Во избежание висельного кронверка.

С 11-ти лет поступивший в Московский универ (по нек. сведениям в тринадцать), блестящий прогрессивный философ, историк, знавший наизусть Шекспира. Роскошный славист, юрист, дока в нескольких языках. Завзятый театрал, корнет-гусар, кутила (верхом въехавший на бал в Брест-Литовске «во второй этаж»). И в конце концов музыкант — он даже написал глубоко личное письмо Николаю I, где «сразу и твёрдо занял позицию оскорблённой невинности» (М. Нечкина): «Государь! Я не знаю за собой никакой вины…» 

Признавая близкое знакомство с пятью активнейшими участниками восстания, он непоколебимо шёл не иначе как по лезвию бритвы, обосновывая линию защиты тончайшей актёрской презумпцией, — а артист он был неплохой: — якобы именно русское правительство никогда бы не позволило себе убояться правды, «высказанной в глаза». Мало того, оно само крайне заинтересовано в этой сермяжной бытовой правде: «Суждения мои касались до частных случаев, до злоупотреблений некоторых местных начальств, до вещей весьма известных, о которых всегда в России говорится довольно гласно».

И если вдруг, — со сценической хитринкой продолжал он на допросах, — случись чудо стать перед Всевышним с этим злосчастным «возмущенческим» вопросом, то гневился бы ещё более откровенно, нежели ругал власть до того. Сводя оправдания к лубочной, примитивной до наивности, но, как ни странно, вполне работающей формуле: «…осуждал, что казалось вредным, и желал для России лучшего».

Иногда, право, перегибая-перебарщивая в непростой игре, заменяя в показаниях явно смелые суждения «насчёт правительства» нейтральными соображениями «о нравах, новостях, литературе»… но не более того. Оставаясь до конца хладнокровным и трезвым — обоснованно давая заведомо ложные показания, отрицая очевидное: путая следствие в датах, деталях, событиях. Что целиком и полностью удалось. Никого не предав, не сдав и не подставив. Одномоментно превосходно осмысливая эпохальную трагедию, разыгрывавшуюся перед глазами. Намного более чем, к примеру, даже Пушкин, — его соплеменник по «Зелёной лампе», — владея секретной информацией о конституционно-монархических настроениях «северян», неутолённой жажде цареубийства «южан» с последующей федерализацией. И республиканских планах К. Ф. Рылеева о том, что «радикальные потребны тут лекарства».

Мало того, знал он и о чрезвычайно, самоубийственно рискованных повстанческих разговорах: дабы во избежание затрат возвести одну большую виселицу — и повесить монарха и великих князей «одного к ногам другого». [Имея возможность сжечь перед арестом какой-либо имеющийся компромат, — отчего бесспорно пострадала историческая наука! — по научению кавказского шефа генерала Ермолова, «старика чудесного», мужчины «гигантского ума». В Москве успев предупредить запиской мать, Настасью Фёдоровну, толстовскую Ахросимову из «Войны и мира», не раз хлопотавшую через «мильон знакомых» за сына-вольнодумца — «окаянного вольтерьянца»; в данном случае посредством родни по сестриной линии, кузена: через «отца-командира» Николая I — князя И. Ф. Паскевича, члена Верховного суда. Что несомненно сыграло решающую роль в освобождении.]

«А выгородился он из этого дела действительно оригинальным и очень замечательным образом, который показывает, как его любили и уважали» (А. Жандр, близкий друг Г.) Поэтому благородный К. Ф. Рылеев — «странник грустный, одинокий», — «стройной поступью бойцов» идя к петле, был уверен, что сподвижник-Грибоедов абсолютно не тронут властью. И что, слава богу, спасён хоть один человек, который мог своим талантом прославить Россию-мать.

«…Невзирая на опасность знакомства с гонимыми, он явно и тайно старался быть полезным. Благородство и возвышенность характера обнаружились вполне, когда он дерзнул говорить государю в пользу людей, при одном имени коих бледнел оскорблённый властелин! Грибоедов — один их тех людей, на кого бестрепетно указал бы я, ежели б из урны жребия народов какое-нибудь благодетельное существо выдернуло билет, не увенчанный короною, для начертания необходимых преобразований», — характеризовал Александра Сергеевича той поры младший из Бестужевых — Пётр. Сосланный после всех разбирательств на Кавказ. 

…Окрест дикие места,
Снег пушился под ногами;
Горем скованы уста,
Руки — тяжкими цепями.

С того времени началось внутреннее метафизическое раздвоение поэта, лица «праздной рассеянности», бывшего шалуна-офицера, счастливого волокиты. Пришли тоска и скорбь, и мысли ужасные: «О, мой творец! Едва расцветший век ужели ты безжалостно пресёк?» — навалившись тяжёлым, фатальным бременем «новых итогов».

Комментировать Всего 1 комментарий

Убедительно, тонко и в стороне от того, что мы знаем о Грибоедове по школьной программе.

Эту реплику поддерживают: Игорь Попов