Все записи
14:21  /  16.01.20

138просмотров

Ко дню рождения Вересаева

+T -
Поделиться:

16 января 1867 года родился Викентий Вересаев, летописец невыдуманного времени

В 1900-х дягилевский журнал «Мир искусства» печатает монографию Дм. Мережковского «Л. Толстой и Достоевский».

Будучи в авангарде непримиримых полемических сражений всевозможных течений русской литературно-публицистической мысли, искавшей ответы на мучившие их вопросы: как жить дальше России, народу, интеллигенции, отдельному индивиду? — Вересаев не мог не откликнуться на спор экстремистов (читай — большевиков) с модернистами сквозь призму вечного диспута двух гениев. Олицетворявших основные пласты-направления культуры: идеи плоти и духа.

В унисон с Мережковским В.В. утверждает, что нет писателей выше Толстого и Достоевского, в такой степени отчётливо персонифицирующих дух и плоть. Одновременно, — внутренне духовно близких, — внешне крайне противоположных в оценках смысла происходящего. И в этой противоположности Вересаев кардинально разнится с ощущениями Дм. Мережковского — вследствие принципиально различного понимания природы Homo sapiens. Ценностных возможностей-приоритетов и… элементарного счастья. (Не воспринимая всерьёз сверх-, над-сексуальные постулаты Мережковского с его божественными гермафродитами.)

Интересно разложить достоевско-толстовскую мнемонику человеческих душ в видении Викентия Викентьевича Вересаева — по полочкам. Что мы сейчас и сделаем. Итак… 

Фёдор Михайлович 

Человеческая душа, в люциферовом плену, — субстанция добра-зла, где по-флоберовски корчатся в истерике и бьются в судорогах два живых равновластных Хозяина: добрый и злой. Злой Хозяин обязательно побеждает доброго. Оттого что врождённый инстинкт болезненности, ущербности и юродства преодолеть нельзя. Единственно — посредством немыслимых страданий. И Достоевский, наслаждаясь властью рокового решения, заставляет своих героев страдать неимоверно.

Но страдание — увы, мнимое освобождение. В момент горестной безнадёги страдание неумолимо и неминуемо преображается в Хаос.

Хаос — суть экстаз, оргийная вселенная, освещённая ярким светом… пустоты, никчемности и отчаяния. Там властвует Дьявол, — и Достоевский намеренно кладёт, исподволь «подкладывает» несчастных в каторжанский лазарет разрушения и печали: богадельню усталых и немощных.

Выхода оттуда — нет.

Полагая, что Достоевский стопроцентно убеждён в изначальной греховности человеческой души, В.В. выводит отсюда его якобы неверие в кардинальную трансформацию человека падшего. А также отрицание революционной идеи.

Отсутствие жизни от безбожия! — говорит Достоевский. 

Лев Николаевич 

Глава о нём названа «Да здравствует весь мир!» — Толстой возвращает человека в первозданность, в Природу — Nature, — которую человечество утратило на пути к исканию и обретению рассудка.

Надобно вернуться к Природе как таковой, благой и мудрой, которую не «нам учить и не нам направлять», — и она сама возвратит тебе утерянную сущность и отдаст тебя миру, где властвует Добро.

Толстовская доминанта естества — жизнь есть всё, жизнь есть Бог — противостоит экспериментам героев Достоевского, постоянно извлекающих «квадратный корень» из Зла.

Викентию Викентьевичу представляется иллюзорной детская вера Толстого в исконную святость человеческой души. Подразумевающая лишь внутреннее преодоление окружающего Зла с большой буквы: «…жив только тот, кто силою своей жизненности стоит выше ужасов и страданий. Для кого на свете нет ничего страшного. Для кого мир прекрасен, несмотря на ужасы, страдания и противоречия», — говорит Вересаев.

Безбожие от отсутствия жизни! — говорит Толстой. 

Наоборот, сила Толстого-художника зеркально отражается слабостью Толстого-теоретика: эти вечно запредельные умствования, грубое навязывание рационализма, оборачивающегося искусственно сконструированными схемами!

Впрочем, искусственной схемой назвала критика и саму «Живую жизнь» Вересаева. Дескать, автор упростил взгляд на Достоевского и Толстого рефлексией персонифицированных настроений и мыслей о самом важном, о «тождестве жизни». Что да, то да! — восклицаю я. То было правдой.

То было профессиональной, ремесленнической правдой и для Мережковского, и затронутого выше Михайловского, автора известнейшей статьи «Жестокий талант» — о «знаменитом покойнике» Достоевском.

В контексте возвышения символистами «болезненности» предметов филологического, научного анализа Вересаев, — подобно многим нёсший в себе столь характерный для безвременья дионисизм, — обозначал собственное credo за счёт некоторого укрупнения одних сторон Достоевского с Толстым и нивелирования других.

Так чётче обрисовывалось критическое восприятие исследуемого предмета: «бог счастья»-Толстой и «бог страданья»-Достоевский — «Аполлон и Дионис»: название третьей главы «Живой жизни» — о Ницше. Отнюдь не верящего в религиозное утешение. А лишь в земное: «…нутро у Ницше было «дионисово». Но Ницше — это Достоевский, проклявший своё нутро и отвернувшийся от него», — заключает Вересаев.

Глава о Ницше и биографичная четвёртая глава о Толстом писались, видоизменялись и с перерывами издавались с 1914 вплоть до 1921-го. [В наиболее дорогой для писателя книге «Живая жизнь». Показывающей водораздел и творческого, и житейского пути (3 главы вышли к 1915-му, ровно через 30 лет после первой публикации — и ровно за 30 до кончины).]

Что ж... Позволю себе закруглиться словами Флобера, столь любимого героем нашей небольшой заметки: «Я опять возвращаюсь в мою бедную жизнь, такую плоскую и спокойную, в которой фразы являются приключениями, в которой я не рву других цветов, кроме метафор».