Все записи
13:32  /  29.01.20

360просмотров

Голова имеется у всякого, но не всякому нужна. К 160-летию Чехова

+T -
Поделиться:

…проклятый городишко, нет порядочной конюшни! Гоголь 

Маленький крошечный школьник по фамилии Трахтенбауэр. Чехов 

Чехов — первый русский юморист-гигант после Гоголя. Чуковский 

— Скучно жить, Антон Павлович! — жаловалась «полная лицом», здоровая, шикарно одетая дама, хитро стреляя в доктора глазками. — Всё так серо: люди, небо, море. Даже цветы мне кажутся серыми. И нет желаний… Душа в тоске. Точно какая-то хворь. Ох-ох.

— Это болезнь! — убеждённо ответил доктор Чехов. — Явная болезнь, мадам. По-латыни она называется морбус притвориалис… 

Согласитесь, трудно что-то свежее и интересное сказать о Чехове. Равно о Пушкине, Толстом. Или об Ахматовой. Слишком большие, слишком изученные и громоздкие в смысловом плане персонажи — в быту, жизни, любви, в литературе. В смерти, наконец. (Буквально за месяц до кончины тяжело больной Чехов хлопотал о сыне знакомого дьякона на предмет перевода из одного универа в другой.)

Намного легче обрисовывать и анализировать их многочисленных героев, окрашенных в неповторимую индивидуальность, — вникать в глубину текстов, искать аллюзии и причины фраз, эмоций, вдохновения, эмпатий. И уже оттуда, из бездн невыдуманных ощущений, всплывать в реальный авторский мир. Ненадолго, дабы лишь коснуться краешком, косым взглядом случайного туриста и… — вновь уйти в прозрачную иллюзорность, ненастоящую, кажущуюся, — но настолько подлинную, что кругом голова. Туда, где теряется в «глухом тумане» грань выдумки и сермяжной правды. Где наступает Литература. То, что делает нас людьми, мыслящими, живыми, цельными:

«Когда я вижу книги, мне нет дела до того, как авторы любили, играли в карты, я вижу только их изумительные дела», — говорил герой нашей заметки, имевший губительнейшую для филологии привычку сжигать черновики. (Наука также не нашла ни одного чеховского текста по-украински, несмотря на то что он считал себя хохлом-малороссом: «Я хохол, я ленив».) 

«Если бы видели, как это хорошо вышло! Заплакали хохлы, и я заплакал с ними». Горький о рассказе «В овраге» 

Школьную схему «родился — вырос — сотворил» я никогда не использовал, пытаясь в каждом очередном репортаже «отдохнуть на неброском», на невзрачных с виду деталях, штрихах, подробностях.

Но Чехов — совсем другое. Не поддающееся сиюминутному разбору. По-прежнему, точно 150 лет назад, оставаясь втайне, вовне. Где-то там, в подсознании, во сне, в подкорке, — откладывающее главный вывод, основной ответ на потом: «…и мне снилось, будто то, что я считал действительностью, есть сон, а сон есть действительность».

…Таким неразгаданным образом шли и продолжают идти годы, десятилетия, век. В то время как его герои до сих пор ведут бесконечные разговоры на всевозможные темы бытия, сам Чехов пребывает в какой-то смеси несовместимостей. В некоем упорядоченном шопенгауэровском хаосе, абсолютно растождествлённом с внутренним художественном миром. Переплетая сентенции суровой морали забубёнными остротами. Проклиная жизнь, благословляя её.

И когда потомок напоследях скажет: «Вот и 21-е столетие на исходе… “Здравствуй, новая жизнь! Вперёд! Не отставайте, друзья!”» — это опять-таки будет началом чего-то по-чеховски непознанного, яркого, покрытого мраком неизвестности. И там, в увертюре XXII века, люди будут открывать Чехова — книги, мысли, мир: с пронзающим светом импрессионизма, милосердия и могучей решимости к бунту. …и опять «начнут читать, а тогда уже будут читать долго» (из воспоминаний Т. Щ.-Куперник). Невзирая на то что нету в тех фолиантах ни Интернета, ни Космоса, ни пост-панка с кантри-попом: 

В раздельной чёткости лучей
И в чадной слитности видений
Всегда над нами — власть вещей
С её триадой измерений.

И. Анненский

«У меня всегда берут до пятницы», — ухмылялся он, ни единого дня не проведя без хлопот о чужих делах. Чужих, в основном бесталанных манускриптах. О трудоустройстве друзей-литераторов: «Всех лучших писателей я подбиваю писать пьесы для Худож. Театра. Горький уже написал; Бальмонт, Леонид Андреев, Телешов и др. уже пишут. Было бы уместно назначить мне жалованье, хотя бы по 1 р. с человека», — трунил он в 1901-м. Или: «Не поручите ли Вы мне купить для Вас рыболовных снастей?». «Ежели нужно в ад ехать — поеду… Пожалуйста, со мной не церемоньтесь» (Суворину).

«Посылаю Вам и фотографию, и книгу, и послал бы даже солнце, если бы оно принадлежало мне». Ч. — Чайковскому

Оставив на память потомкам, — наряду с посаженным в пустоши лесом и несколькими прекрасными садами, наряду с шоссейной дорогой на Лопасню, подмосковной колокольней и обустроенными училищами и библиотеками: — 20 томов прозы, подвергнутых им мириадам правок; невероятное количество публицистических очерков, беллетристики, стихов, жанровых репортажей; семь с лишком тысяч писем: явление, ни с чем не сравнимое в русском искусстве по живости и темпераменту кисти, ярчайшим авторским характеристикам.

Сохранив в назидание литературным последователям благочестивый лик «мучительной внутренней борьбы» и святой закон гуманизма: не кротость, но снисходительность; не смирение, но скромность и ещё раз скромность — как образец поведения; учебник истинному таланту, который извека «сидит в потёмках, в толпе, подальше от выставки». И чтобы не дай бог обидеть другого, volens-nolens, — пусть третьестепенного, середняцкого, невысокого в делах, — своею славой, известностью, превосходством.

«…Всех нас будут звать не Чехов, не Тихонов, не Короленко, не Щеглов, не Баранцевич, не Бежецкий, а «восьмидесятые годы» или «конец XIX столетия». Некоторым образом, артель». 

Он, улыбаясь, думает о том,
Как будут выносить его — как сизы
На жарком солнце траурные ризы,
Как жёлт огонь, как бел на синем дом.

Бунин

«Я не либерал, не консерватор, не постепеновец, не монах, не индифферентист. Я хотел бы быть свободным художником и — только, и жалею, что бог не дал мне силы, чтобы быть им. Я ненавижу ложь и насилие во всех видах… Фирму и ярлык считаю предрассудком. Моё святая святых — это человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода, свобода от силы и лжи, в чём бы последние две не выражались. Вот программа, которой я держался бы, если бы был большим художником». Чехов