Все записи
10:56  /  2.02.20

755просмотров

Нерв

+T -
Поделиться:

Куимов М.И. Хребет: книга стихотворений / М.И. Куимов — Пермь: Арт Модерн, 2019. — 106 стр.

Прежде чем приступить к разбору книги Михаила Куимова, рысцой пробежался по всяческим ютубам, социальным Сетям. Дабы воочию познакомиться с автором — ad personam, — так сказать. Парень-то — молодой (относительно, конечно, — 26 лет). Хороший молодой симпатичный парень. С хитрецой. Нервом. Напором. Здоровым апломбом.

Подобные ему ныне мотают «хайповые» порядочные сроки за протестные акции в Москве, Бурятии, Астрахани. Только они не стихи вслух читали. 

Навроде куимовских: 

Смертью пропитанный век непрочен.
Пыль отлагается вдоль обочин,
Буду и я там однажды. Впрочем,

Раз возмущают страна и город,
Встретив звезду, глаз не помнит голод,
Значит, я всё еще жив. И молод…

А сразу — с плакатами наперевес — по-матросовски попёрли на… властный танк. Точнее, дзот. За что и поплатились. Не по-детски окунувшись в жуткий водоворот «Московского дела» – холодного лета-2019…

Дожили. Наши дети читают Конституцию росгвардейцам на улице. А те их за это — дубинами по спине. По хребтине.

Покорно каменей,
Стелись своей спиною,
В подцарствие теней
Произрастай, тянись.
Распластанный герой,
Ты был никем и мною,
Укрой себя корой
И опускайся вниз.

Куимов, я уверен, не ведая того, неплохо ловит сей декабристский взрывной нерв в представленной подборке стихотворений. Думая далеко не о протестах, а… Обобщая, что ли.

Это вот условное пастернаковское «обобщение» ощущается критиком с беглого прочтения: «Мы глядим на север: видим лес и тюрьмы…». Или: «…самый хлебный труд в стране — грабёж».

В свою очередь, страна рассовывает молодёжь по тюрьмам за «несмирение с суетой», несогласие с мнением, акциями «верховных» стариков. Что было бы объяснимо в достославном СССР, оправдано: там запрещено было ругать власть, правительство в открытую. На то имелась соответствующая антисоветская статья.

Но в сегодняшней «свободной» России эти адские сроки за «прогулки по городу» — за гранью понимания.

*

Куимов — из Соликамска. Мой уральский земеля. [Я — вятчанин, вятский валенок. В Сети легко найти «Записки вятского лоха».]

В памяти всплывает (двухгодовалой примерно давности) фейсбучный клич Леонида Юзефовича лит. редакторам, да и всему пишущему творческому люду: — помочь, кто чем может (напечатать-продвинуть-показать-выложить), — пермскому писателю Павлу Селукову.

Я тут же помог, естественно, как мог. И до сих пор публикую Павла на своих ресурсах. Правда, он оказался несколько неразговорчив, но не суть. Селукова услышали-увидели-узнали. [Не из-за меня, разумеется. Общими усилиями.] Селуков прилично прижился в Журнальном зале (под неусыпным руководством С. П. Костырко): «Знамя», «Октябрь». Это очень и очень клёво, недурственно.

Вспомнилось, как 10 лет назад я, — начинающий, возрастной, — сам пытался прорваться хоть куда-нибудь. Получить хоть капельку какого-нибудь не самиздатовского, а федерального(!) — признания. [Прям обалдел потом, откуда пришло «признание». Из шикарно сотканной рубрики на нью-йоркском портале Runy.web. Авторства поэта, литератора Геннадия Кацова (тоже постоянного обитателя ЖЗ: «Знамя», «Октябрь», «Дружба Народов» etc.): — «Лица современной литературы».]

Но отвлеклись…

Хочется спросить, там что: незримый Царскосельский лицей в каждом дворе каждого провинциального города?..

Рыжий, Дозморов, Куимов, Кочнев. Алексей Евстратов, Василий Веселов, Георгий Звездин, Ольга Роленгоф. Из того что у всех на слуху. Наверняка реальных виртуозов уральского Пегаса больше.

И кстати, первое же впечатление по Куимову — унесло меня «пьяной тревожной тишиной»: — к поэзии Бориса Рыжего. Нет, не подражательностью. Не аллюзиями. И не похожестью. А — именно что нервом.

Нерв, ребята. Нерв. Эта струна, — разорвавшая Рыжего пополам: — явственно звенит в Куимове «цепями на эшафот». Терзая паганиниевским звуком откуда-то свыше. [Как Рыжего «терзали» отголоски Баха.] Гулом земли и рокотом океана. Не изнутри. А собственно, сверху — с небес.

У меня такое чувство, что он сам, увы, — не полностью осознаёт (в экзистенциальном плане) ауру написанного: лишь фиксируя посланное «оттуда». От Рыжего. Пролившееся с небес чудо.

Сравните… 

Куимов: 

Безмерно небо пролилось
На наши головы и плечи,
Я вымок весь, и ты — насквозь,
А кашель так и не долечен.

В России драмы круглый год,
Сюжет обыден, прозаичен:
Я не курю, не пью, и вот —
Уже неделю на больничном.

 

Рыжий: 

О России, о любви, о чести,
и долой — в чужие города.
Если жизнь всего лишь форма лести,
больше хамства: водки, господа!

Чтоб она трещала и ломалась
и прощалась с ней душа жива.
В небесах музыка сочинялась
вечная — на смертные слова.

 

Формального сходства нет. Но есть эмоциональное родство. Прослеживаемое с первого художественнически-книжного вздоха Куимова. Зримо — пишет пусть будущий, но, — извините, мастер. Что интегрировано в канве фраз, построении сюжета, лексических фиоритурах. В нерве стиха. Практически не уступая нерву Рыжего.

Пошли дальше… 

Куимов: 

Из прошлого сделай плот,
Действительность что вода.
Из прошлого сделай порт
И вновь возвратись туда.
Из прошлого сделай дом,
Откуда чудесный вид,
Где будущее — фантом.
Из прошлого сделай бинт.

Рыжий: 

Мальчишкой в серой кепочке остаться,
самим собой, короче говоря.
Меж правдою и вымыслом слоняться
по облетевшим листьям сентября.

Скамейку выбирая, по аллеям
шататься, ту, которой навсегда
мы прошлое и будущее склеим.
Уйдём — вернёмся именно сюда.

 

Абсолютно равный диалог равных поэтов из разных эпох. Двух разухабистых задорных перцев, — разделённых парой десятков лет. И знаете, если бы вдруг стихи Куимова кто-то предъявил как, скажем: «Из неопубликованного. Б. Рыжий». — Я бы не удивился. Потому что — органика.

У Куимова можно взять стопроцентно унифицированного Рыжего. Не того, из 90-х. А — другого, нового. Из 10-х. 

Рыжий: 

...От тех, кто умер, остаётся
совсем немного, ничего.
Хотя, откуда что берётся:
снег, звёзды, улица. Его
любили? Может, и любили.
Ценили? К сожаленью, нет.
Но к дню рождения просили
писать стихи. Он был поэт.

 

Куимов: 

За стенкой слышен громкий детский плач.
Скрипит диван, а стало быть, скрипач
Привёл ещё одну, и та не прочь.
Квитанции и флаеры из почт,
В стакане на столе остался скотч.

На улице — бродяга бьёт стекло,
Уже не холодно, но не тепло,
На лавке двое: тихий и трепло,
Спит у подъезда мирное сипло.
Пространство безобидно и слепо.

 

Что я хочу этим сказать? Во-первых, безусловная мнемоника паритетности материала. Во-вторых, антураж закулисья — тот же. Дворники, шлюхи. Порочная любовь. Соляные шахты. Море. Свобода. Ветер. Беспробудно непросыхающие сторожа. 

Рыжий: 

Станет сын чужим и чужой жена,
отвернутся друзья-враги.
Что убьёт тебя, молодой? Вина.
Но вину свою береги.

Перед кем вина? Перед тем, что жив.
И смеётся, глядит в глаза.
И звучит с базара блатной мотив,
проясняются небеса.


Куимов: 

Ночные птицы громко спорят о судьбе
Былого дворника и о его метле.
Сменился дворник, а метла всё та же. Слух
Прошёл: она от ведьм. А может — шлюх.

Ночные птицы не уверены, но как
Они увлечены метлой. «Метла в руках
Приводит к отмиранию тепла.
Рискованно, когда в руке метла».

 

Единственно что у Куимова нет (во всяком случае, явно, напоказ) непреодолимого стремления к смерти. У Рыжего — сие влечение-предзнаменование гибели, краха проклёвывается отовсюду: «Я перед жизнью в тягостном долгу, и только смерть щедра и молчалива»...

И неудивительно. Такова судьба пророка.

Рыжий, как и Цветаева, — буквально шаг за шагом, день за днём: — неумолимо идёт, подходит к черте, где вселенский «убийца готовит нож».  

Куимов — позитивен. Даже в своей, как оголённый провод, — печали: «Вставай, страдалец вычурный. Пора…» — Качественное прилагательное «вычурный» вмиг уводит строку в иронию.

Рыжий, несомненно, по-ахматовски трагичен. И тем — закончен. У Куимова же — всё, совершенно всё впереди. Тем не менее, если бы меня попросили в двух словах дать определение Куимову. Я бы ответил — это современная реинкарнация Рыжего. [Ну, без излишних завистливых придыханий-намёков.] 

Ведь даже «костлявая» у Куимова позитивна: 

Смерть целует Олесю в темя.
Словно кровь, застывает время.
Перевернутый сумрак вверх дном
Говорит на родном

Языке для неё. В истоме
Растекаются звуки. Кроме,
Льётся смеха бурлящий ручей
Через контур плечей.

Да, Олеся, теперь ты дома.
Чувством дома ты лишь ведома.
И пока темнота холодна,
Ты не будешь одна.

 

Сравните у Рыжего: 

Где и с кем, и когда это было,
только это не я сочинил:
ты меня никогда не любила,
это я тебя очень любил.

Парк осенний стоит одиноко,
и к разлуке и к смерти готов.
Это что-то задолго до Блока,
это мог сочинить Огарёв.

*

И сколько б он ни лил, ни плакал,

ты стороною не пройдёшь...
Накинь, мой ангел,
мой макинтош.

Дождь орошает, но и губит,
открой усталый алый рот.
И смерть наступит.
И жизнь пройдёт.

Специально дал два отрывка из Рыжего. Просто у него действительно по-цветаевски много загробных напевов: «Договоримся так: когда умру,// ты крест поставишь над моей могилой». — Сей протуберанец у Марины Ивановны красной чертой пронизывает всё её творческое наследие.

И под конец — кардинальное психологическое попадание. Изображённое как перепевка трёх поэтов.

Куимов:

Чудесная жизнь! Ну, припомни, когда
Октябрь был расписан в такие цвета?
Разнежилось солнце на южном ветру.
Чудесная жизнь! Я сегодня умру.

Рыжий:

Песня лихая звучит надо мной.
Начался, граждане, день трудовой.
Всё, что я знаю, я понял тогда —
нет никого, ничего, никогда.
Где бы я ни был — на чёрном ветру
в чёрном снегу упаду и умру.

Цветаева:

Знаю, умру на заре! На которой из двух,
Вместе с которой из двух — не решить по заказу!
Ах, если б можно, чтоб дважды мой факел потух!
Чтоб на вечерней заре и на утренней сразу!

Куимов:

В бараке пахнет деревом — сосной.
Поговори, похмелие, со мной.
Куда нас занесло, чёрт сломит ногу!
Не рвись, не рвись в обратную дорогу.
Принятие — учиться есть чему.
Вдыхай со мной колымскую чуму.
Как небосвод убийственно расхристан!
Пей из ручья перворождённых истин.

Рыжий: 

Когда бутылку подношу к губам,
чтоб чисто выпить, похмелиться чисто,
я становлюсь похожим на горниста
из гипса, что стояли тут и там
по разным пионерским лагерям,
где по ночам — рассказы про садистов,
куренье, чтенье «Графов Монте-Кристов»...

 

Цветаева: 

Раз! — опрокинула стакан!
И всё, что жаждало пролиться, —
Вся соль из глаз, вся кровь из ран —
Со скатерти — на половицы.

И — гроба нет! Разлуки — нет!
Стол расколдован, дом разбужен.
Как смерть — на свадебный обед,
Я — жизнь, пришедшая на ужин.

 

Куимов: 

Совесть, гнетущую как верига?
О, моя молодость! Ты интрига!
Разница времени, фаза сдвига,

Иго разумности! Да, ты драма,
Что развернулась в чертогах храма
Ветоши, праха, иного хлама.

Смерть никогда не приходит поздно.
То не причина для соли слёз, но
Молодость...

Господи,
Как же звёздно!

 

Умышленно выделил «жирным» «соль из глаз» Цветаевой и куимовскую «соль слёз». Последняя — доносится реминисценцией цветаевской жгучей «соли»: божья кара, поистине, никогда не является поздно. И это «солёное» созвучие через столетие, уважаемые господа, — поверьте, дорогого стоит! 

Потому что стыдились стыда.
Потому что познали плода
Вкус запретный (пусть даже не мы).
Потому что иные псалмы
Распевали. За это привёл
Нас во тьму золотой ореол.

Ничего, кроме разве тоски,
Не предвидится дальше. В тиски
Мы зажаты игрой перспектив
Межпространства. И скорби мотив
Размывает фасады Дворца,
А за ними — фигуру Отца.

 

Именно такие «зажатые в тиски», — принимающие вместо анальгина цианид. Неусыпные нереализованные, жаждущие действа ребята — журналисты-блогеры-артисты — парятся сейчас в застенках по «политическим» статьям за… Некую куимовскую «Родину в лапах Царя Гороха». — Событийный нерв пойман верно. (Пусть и непроизвольно, как я уже отмечал. Хотя кто знает…)

Автора хочется чуть предостеречь. По-стариковски.

Проскакивают и у него суицидальные нотки… пусть не сильные. Но, как водится, лиха беда начало.

Не перебарщивай, брат, с неизвестной нам, — живым: — внеземной (потусторонней) чёрной материей трагизма: ива́новским «распадом атома». Чтоб невзначай и некстати — не поломать себе неокрепший пока в искусстве хребет. Он тебе ещё пригодится. 

Цвети, моя усталость,
Пей прошлого нектар.
Недолго мне осталось
Последний ждать удар.
Точи свой взгляд паучий
Под потолком в углу.
Ах, неслучайный случай.
Ах, неслучайный слу.

Комментировать Всего 5 комментариев

Спасибо за пост. Мне эта интонация (Куимов, Рыжий) знакома. Если не лениво, найдите на досуге Игоря Савво ( в ЖЖ, кажется). Еще на 30 лет пораньше.

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич, Игорь Попов

аха. посмотрел. великолепно!! не нашёл только био

Так её и нету, Игорь. Биографии. Не было у него биографов. Загляните сюда, что ли...  https://snob.ru/profile/28748/blog/85216

Эту реплику поддерживают: Игорь Попов

Если Вас (вдруг) заинтересовало - у меня осталось несколько экземпляров его единственной книжки.

Эту реплику поддерживают: Игорь Попов

Но в целом - да, наверное. Интересно было бы рассматривать эту общность как... линию. Пунктир. Без привязки к географии.    

Эту реплику поддерживают: Игорь Попов